Это последний раз когда ты попался

Это последний раз, когда ты попался
В текст, и сидишь смеешься тут между строк.
Сколько тебя высасывает из пальца –
И никого, кто был бы с тобою строг.

Смотрят, прищурясь, думают – something’s wrong here:
В нем же зашкалит радостью бытия;
Скольким еще дышать тобой, плавить бронхи,
И никому – любить тебя так, как я.

День мерить от тебя до тебя, смерзаться
В столб соляной, прощаясь; аукать тьму.
Скольким еще баюкать тебя, мерзавца.
А колыбельных петь таких – никому.

Челку ерошить, ворот ровнять, как сыну.
Знать, как ты льнешь и ластишься, разозлив.
Скольким еще искать от тебя вакцину –
И только мне ее продавать в розлив.

Видишь – после тебя остается пустошь
В каждой глазнице, и наступает тишь.
«Я-то все жду, когда ты меня отпустишь.
Я-то все жду, когда ты меня простишь».

***

А ведь это твоя последняя жизнь, хоть сама-то себе не ври.
Родилась пошвырять пожитки, друзей обнять перед рейсом.
Купить себе анестетиков в дьюти-фри.
Покивать смешливым индусам или корейцам.

А ведь это твое последнее тело, одноместный крепкий скелет.
Зал ожидания перед вылетом к горним кущам.
Погоди, детка, еще два-три десятка лет –
Сядешь да посмеешься со Всемогущим.

Если жалеть о чем-то, то лишь о том
Что так тяжело доходишь до вечных истин.
Моя новая челка фильтрует мир решетом,
Он становится мне чуть менее ненавистен.

Все, что еще неведомо – сядь, отведай.
Все, что с земли не видно – исследуй над.
Это твоя последняя юность в конкретно этой
Непростой системе координат.

Легче танцуй стихом, каблуками щелкай.
Спать не давать – так целому городку.

А еще ты такая славная с этой челкой.
Повезет же весной какому-то
Дураку.

Я была Ромулом ты был Ремом

Я была Ромулом, ты был Ремом.
Перемигнулись, создали Рим.
Потом столкнула тебя в кювет.
Привет.
Я пахну тональным кремом.
Ты разведен со своим гаремом.
Мы вяло, медленно говорим.

Кто сюзереном был, кто вассалом?
Прошло как минимум пару эр.
Друг другу, в общем, давно не снимся.
Лоснимся.
Статусом.
Кожным салом.
Ты пьешь Варштайнер, я пью пуэр.

Цивилизацию в сталь одело
И хром – докуда хватает глаз.
И, губы для поцелуя скомкав,
Мы не найдем тут родных обломков.
Я плохо помню, как было дело –
Прочти учебник за пятый класс.

И, кстати, в целости самовластье.
Там пара наших с тобой имен.
Ты был мне – истинный царь и бог.
Но стены Рима сжевал грибок,
А впрочем, кажется, увлеклась я
Усталым трепом в конце времен.

Потомки высекли нас. В граните.
Тысячелетьям дано на чай.
Мы – как Джим Моррисон и Сед Вишез.
Я выковыриваю, скривившись,
Посредством нити
В зубах завязнувшее «прощай».

Я войду к тебе без стука

Я войду к тебе без стука
С миной безразличия.
Замечательная штука
Мания величия!

Я

Я.
Ниспадающая.
Ничья.
Беспрекословная, как знаменье.
Вздорная.
Волосы в три ручья.
Он - гримаска девчоночья -
Беспокойство. Недоуменье.

Я - открытая всем ветрам,
Раскаленная до озноба.
Он - ест сырники по утрам,
Ни о чем не скорбя особо.

Я -
Измеряю слова
Навес,
Переплавляя их тут же в пули,
Он - сидит у окна на стуле
И не сводит очей с небес.

Мы-
Не знаем друг друга.
Нас -
Нет еще как местоименья.
Только -
Капелька умиленья.
Любования. Сожаленья.
Он - миндальная форма глаз,
Руки, слепленные точёно...
В общем - в тысячу первый раз,
Лоб сжимая разгорячённо,
Быть веселой - чуть напоказ -
И, хватая обрывки фраз,
Остроумствовать обречённо,
Боже, как это все никчёмно -
Никогда не случится "нас"
Как единства местоимений,
Только горсточка сожалений. -
Все закончилось. Свет погас.

Я.
Все та же.
И даже
Ночь
Мне тихонько целует веки.
Не сломать меня.
Не помочь.
Я - Юпитера дочь.
Вовеки.
Меня трудно любить
Земным.
В вихре ожесточённых весён
Я порой задохнусь иным,
Что лучист, вознесён, несносен...
Но ему не построят храм,
Что пребудет велик и вечен -
Он ест сырники по утрам
И влюбляется в смертных женщин.

Я же
Все-таки лишь струна.
Только
Голос.
Без слов.
Без плоти.
Муза.
Дух.
Только не жена. -
Ветер,
Пойманный
На излёте.

Я вообще считаю

Я вообще считаю, что женщины бывают абсолютно честны с окружающей действительностью только несколько дней в месяц, в ПМС.

Это такое, ну, ясновидческое состояние, близкое к экстрасенсорному экстазу. То есть тебе среди бела дня, безо всякого дешевого спиритизма, без единого сигнала с Марса, внезапно и резко, как падает покрывало со свежепоставленного памятника, становится ясно: тебе лгали. Все это время. Тебя грязно и гнусно используют. Все. Ничего более бессмысленного, тупого и бездарного, чем твоя жизнь, невозможно себе представить. Ты страшная. Толстая. Инфантильная. Тебя никто не любит, и молодцы. И правильно делают. И денег нет, и это тоже, деточка, карма. Все плохо. Все упоительно, бессовестно, душераздирающе плохо.

И это, конечно, не может быть простым стечением обстоятельств. Это подстроено. Хладнокровно и тщательно, всеми теми, кто казался тебе близким. То есть, все, конечно, постарались, чтобы отравить тебе существование, и это безэмоциональное тупое бревно, которое ты так долго принимала за бойфренда, и твоя подруга, и твои преподаватели - но мама, она, конечно, превзошла всех. Такую тонко продуманную, изощренную, дикую подлость могла, конечно, только она проделать. Родить именно тебя! Именно такой! Именно на этих гребаных задворках Галактики!

Немыслимо. Непостижимо.

А ты всем веришь. Кромешная, непростительная слепота! А они все мерзко хихикают в кулачок за твоей спиной. Но теперь тебе все известно. Ты отомстишь.

Я полагаю, кстати, что Никите, Тринити, Ларе Крофт, Эон Флакс и всяким прочим бронебойным теткам - каким-то образом постоянно поддерживают состояние ПМС в организме, чтобы этот трагический инсайт не проходил, чтобы в глазах влажно светилось "предатели!", и руки белеющими костяшками стискивали бластеры и рогатки, и в виске пульсировало что-нибудь на манер умри-все-живое.

Это очень вдохновенное и разрушительное состояние. Ты прозреваешь. Ты преисполняешься силой и жаждой возмездия. Ты становишься оголенный провод, зачищенный контакт, опасная бритва. Ты вырастаешь прямо в Ангела-Истребителя.

Твоей мощи может быть килограммов сорок в тротиловом эквиваленте, и в рамках квартиры это, конечно, маленькая Хиросима; еще паре людей ты все скажешь - все! наконец! скажешь! прямо! в лицо! - но дальше этого, как правило, не пойдет. Тебя не завербуют в Ангелы Чарли, в Орианы Фаллачи и солдаты Джейн, и спустя пару дней станет ясно, что это и к лучшему.

Ты подумаешь: ну да, все достаточно неприятно, но ведь жили же как-то; позвоню что ли Чуковской, спрошу, все ли действительно так ужасно; а вот, кстати, в гости позвали, как славно, оладушки, винцо; хвост, что ли, сдать, давненько что-то не брали мы в руки шашек; и так вот тихонько, торопливо, по-девичьи, зачинаешь заедать, задабривать, заглаживать все эти черные дыры в голове, подсовывать внутреннему огнедышащему дракону какие-то подачки и сладости, дешевенькие, испуганные; и все унимается, и становится даже не то чтобы хорошо - сносно.

Самое смешное, что, как бы ни были беспощадны такие озарения, они иногда оказываются единственно правдивы; это как если раздернуть тяжелые гардины с утра, и под веки вопьется острый гестаповский свет - жестоко, но по-другому фига с два проснешься. Драконы из тебя никуда не деваются, они просто кормятся до отказа седативами и косеют; когда все хорошо, когда все так, как надо - бывает просто устало или печально, но никого не хочется убивать; значит, где-то действительно сломано, не заживает.

Я сегодня в журнале "Большой город" увидела варежку для влюбленных, с двумя отверстиями вместо одного, связанных так, чтобы внутри было удобно держаться за руки.

Было ощущение, что эту варежку блэйдовским мечом вогнали мне в голову: слезы текли сами собой.

Это если не считать подробных психоаналитических снов, из ночи в ночь, где я пытаюсь мучительно выяснить, что ж я сделала не так, что меня не полюбили, не услышали; это если не считать того, что все асечные беседы свелись к медикаментозным абортам и безденежью-безденежью-безденежью; это если не брать в расчет то, что у меня вожделенные каникулы, а сижу по шестнадцать часов перед монитором, каждые пару минут обновляя почту, потому что это, собственно, все общение, которое мне только по силам.

Мир мне ни черта не должен, конечно - но осадочек, осадочек остается.

И ясно же, что забудется, изгладится, успокоится. Такое время, детка, такое подлое гормональное устройство.

Только это давно так, и ты, каждый раз, как окошко почты, пытаешься обновить окружающую реальность, но она с обезоруживающей регулярностью оставляет у твоих ног одно и то же разбитое корыто.

А значит, дело ни черта не в ПМС; хотя об этом, понятно, лучше не думать.

Я да

Я да, бессмысленное абсолютно существо, но довольно милое все же. Мне нормально с этим. Осмысленные существа моего пола как правило так страшны и нравоучительны, что сводит зубы.

Я довольно скверно воспитана, имею привычку лезть грязными пальцами в чужое личное пространство, люблю трогать, приставать и вешаться, много и громко говорю, не делаю ничего полезного и страшно люблю халяву; плюс ко всему я основатель, почетный идеолог и уже трижды ветеран проебольного движения, ничего нет слаще на свете, чем посетить ответственную встречу и ничего потом не прислать, взять важное поручение и триумфально потом его завалить; те, кто знает меня хорошо и кому я при этом небезразлична, назначают мне встречу в семь и приезжают полвосьмого, как раз вовремя, обильно кормят, прежде чем затеять разговор, и никогда не заставляют меня оправдываться.

Еще со мной трудно жить, потому что я все время ем себе голову - а зрелище человека, который беспрерывно ест себе голову и разговаривает с тобой при этом с набитым ртом - оно сводит к чертям с ума.

При этом мне как-то баснословно везет на друзей, конечно, их много, и все они драгоценности; из меня ничего невозможно извлечь полезного, кроме приветственного визга, объятий, сбивчивых излияний и возможности вытащить куда угодно в любое время, но что-то же находят они все, не знаю, я декоративна как комнатная герань, попробуй что-нибудь стребуй с меня конкретное.

Я к тому, что нет, никаких у меня потуг на крутизну, высоколобость и эрудицию, муторно это и энергозатратно, ничего интересного. Я большей частью катаю слова в кулачке и бросаю, иногда выпадают неожиданно удачные комбинации, и это удивляет меня не меньше, чем остальных; еще у меня, говорят, глаз на всякое живое, теплокровное, я это люблю выковыривать из руды и показывать людям, и все подымают брови, вот же как, бывает, оказывается.

А то все как-то стали принимать меня за другого кого-то, и ждут от меня соответственно. Ждать от меня чего-то, ребята - это до печального гиблое дело.

Я вот хочу мандарин, даже два, и замуж за одного мальчика. Должно быть весело, замуж я еще не пробовала.

Я знаю

Я знаю, откуда это берется: мама тебя всегда безумно любила, а папы просто не было. Так всю жизнь и кажется, будто мир тебе что-то не договаривает.