Очень спокойно мелочью не гремя

Очень спокойно, мелочью не гремя,
Выйти навстречу, пальчиками тремя
Тронув курок, поближе стрелять к межбровью;
Если и вправду это зовут любовью, -
Господи Святый Боже, помилуй мя.

Страсть – это шаткий мост от друзей к врагам;
Если фанатик - значит, и моногам:
Ты ему дышишь в шею, едва осмелясь,
А в голове отточенным хуком в челюсть
Складываешь бесшумно к своим ногам.

Страсть – это очень технологичный дар
Чуять его за милю нутром – радар
Встроен; переговариваться без раций.
Хочешь любить – научишься доверяться.

Фирменный отрабатывая удар.

.П.
Тяжело с такими ходить по улицам –
Все вымаливают автографы:
Стой и жди поодаль, как угол здания.
Как ты думаешь – ведь ссутулятся
Наши будущие биографы,
Сочиняя нам оправдания?

Будут вписывать нас в течения,
Будут критиков звать влиятельных,
Подстригут нас для изучения
В школах общеобразовательных:

Там Цветаевой след, тут – Хлебников:
Конференции, публикации –
Ты-то будешь во всех учебниках.
Я – лишь по специализации.

Будут вчитывать в нас пророчества,
Возвеличивать станут бережно
Наше вечное одиночество,
Наше доблестное безденежье.

Впрочем, все это так бессмысленно –
Кто поймет после нас, что именно
Петр Первый похож немыслимо
На небритого Костю Инина?

Как смешно нам давать автографы –
И из банок удить клубничины?
Не оставят же нам биографы,
Прав на то, чтобы быть обычными.

Ни на шуточки матерщинные,
Ни на сдавленные рыдания.

Так что пусть изойдут морщинами,
Сочиняя нам оправдания.

Парализуя солнечным Ну, в четверг?

Парализуя солнечным "Ну, в четверг?" -
Опытно, аккуратно, до костных тканей.
Самым необратимым из привыканий,
Где-то внутри всплывающим брюхом вверх.

А они говорят: Не лезь!
А они говорят: Уважь,
Что в тебе за резь?
Что в тебе за блажь?

Где в тебе тайник?
Где в тебе подвох?

Ты мой первый крик.
И последний вздох.

Глядя в глаза с другой стороны воды.
Шейкером для коктейля полов и наций.
Самой невозмутимой из интонаций,
Вывернутой в синоним большой беды.

А они говорят: Не здесь!
А они говорят: Не трожь!
Что в тебе за спесь?
Что в тебе за дрожь?

Это что за взгляд?
Это что за тон?

Ты мне верный яд
И предсмертный стон.

Спутавшимся дыханием, как у двух
Мальчиков, засыпающих в позе ложек.
Выстрелами. Сиренами неотложек,
Чтобы от страха перехватило дух.

А они говорят: Позволь!
А они тычут пальцем: Вон!
Что в тебе за боль?
Что в тебе за звон?

Побежишь - мы в бок
Сыпанем свинца.

Если ты мне бог -
Значит, до конца.

Парализуя солнечным Ну, в четверг?

Парализуя солнечным "Ну, в четверг?" -
Опытно, аккуратно, до костных тканей.
Самым необратимым из привыканий,
Где-то внутри всплывающим брюхом вверх.

А они говорят: Не лезь!
А они говорят: Уважь,
Что в тебе за резь?
Что в тебе за блажь?

Где в тебе тайник?
Где в тебе подвох?

Ты мой первый крик.
И последний вздох.

Глядя в глаза с другой стороны воды.
Шейкером для коктейля полов и наций.
Самой невозмутимой из интонаций,
Вывернутой в синоним большой беды.

А они говорят: Не здесь!
А они говорят: Не трожь!
Что в тебе за спесь?
Что в тебе за дрожь?

Это что за взгляд?
Это что за тон?

Ты мне верный яд
И предсмертный стон.

Спутавшимся дыханием, как у двух
Мальчиков, засыпающих в позе ложек.
Выстрелами. Сиренами неотложек,
Чтобы от страха перехватило дух.

А они говорят: Позволь!
А они тычут пальцем: Вон!
Что в тебе за боль?
Что в тебе за звон?

Побежишь - мы в бок
Сыпанем свинца.

Если ты мне бог -
Значит, до конца.

Первый раз попадаем во двор

Первый раз попадаем во двор, где будем жить, там классическая одесская бечевка с бельем через весь дом.

Я: О, какая ночнушка! Я хочу такую ночнушку! Почему у меня нет такой?

Миша, назидательно: Низко прыгаешь.

***

- А кем ты работаешь?

- Я секретарь правления.

- Оу. И что-то входит в твои обязанности, кроме минета и кофе?

- Эмм.
***

- О, Рита, у Вас с Мариной одинаковые джинсы? А у нас с Катько одинаковые сумки!

- (печально) И одинаковые мужики.

***

Во дворе живет четверо черных, как ночь, зеленоглазых котов, у меня сводит скулы от свежей кошатины, я выбегаю каждые пятнадцать минут их жучить на улицу.

- Вера, но ведь у них же лишай!

- О нет, не лишай! Не лишай меня последнего удовольствия!

***

- Что-то не пишет мне Калашничек.

- Забухал.

- Повесился.

- А вот это уже самонадеянность, дорогая.

***

Все одесские каникулы смотрели старое кино, "Покровские ворота", "Мушкетеров", "Три плюс два"; в "Три плюс два" есть драматический момент, когда одна героиня заходит в палатку к другой, вздымая грудь, говорит косноязычно, и та ее спрашивает:

- Ты что, полюбила?!

Счастливое наивное время; это говорится с такой интонацией злорадного подозрения, с какой Катько бы спросила меня: "Ты что, охренела?" или "Ты что, нажралась?"

С тех пор, когда кто-то из нас откровенно зарывается, требуя внимания, нежности или веры во вранье, раздается характерное:

- Ты че, мать, полюбила?!

и в ответ:

- Да тьфу-тьфу-тьфу.

***

Нас с Катько пробивает в МакДональдсе, после самбуки, на нежность и демонстративность, мы играем во влюбленных девочек; снимаем поцелуи на камеру; кассиры смотрят на нас квадратными глазами.

Уже на улице, едим картошку, переглядываемся.

Катько: Сейчас вернусь.

- Я с тобой.

Оля: Я с вами, вам понадобится оператор.

Рита, просительно: И вуайерист!

Перевяжи эти дни тесемкой

Перевяжи эти дни тесемкой, вскрой, когда сделаешься стара: Калашник кормит блинами с семгой и пьет с тобой до шести утра; играет в мачо, горланит блюзы – Москва пустынна, луна полна (я всех их, собственно, и люблю за то, что все как один шпана: пусть образованна первоклассно и кашемировое пальто, - но приджазованна, громогласна и надирается как никто).

Кумир вернулся в свой Копенгаген, ехиден, стрижен и большеглаз; а ты тут слушаешь Нину Хаген и Диаманду еще Галас, читаешь Бродского, Йейтса, Йитса, днем эта книга, на вечер – та, и все надеешься просветлиться, да не выходит же ни черта – все смотришь в лица, в кого б залиться, сорваться, голову очертя.

Влюбиться – выдохнуть как-то злобу, что прет ноздрями, как у быка: одну отчаянную зазнобу – сто шуток, двадцать три кабака, - с крючка сорвали на днях; похоже, что крепко держат уже в горсти; а тот, кого ты забыть не можешь, ни «мсти», ни «выпусти», ни «прости» - живет, улыбчив, холен, рекламен и любит ту, что погорячей; благополучно забыв про пламень островитянских твоих очей.

Ты, в общем, целую пятилетку романов втиснула в этот год: так молодую легкоатлетку швыряет наземь в секунде от рекорда; встанешь, дадут таблетку, с ладоней смоешь холодный пот; теперь вот меряй шагами клетку своих раздумий, как крупный скот, мечись и громко реви в жилетку тому, кто верил в иной исход.

Да впрочем, что тебе: лет-то двадцать, в груди пожар, в голове фокстрот; Бог рад отечески издеваться, раз уж ты ждешь от Него острот; Он дал и страсти тебе, и мозга, и, в целом, зрелищ огреб сполна; пока, однако, ты только моська, что заливается на Слона; когда ты станешь не просто куклой, такой, подкованной прыткой вшой – тебя Он стащит с ладони смуглой и пообщается, как с большой.

Пока же прыгай, как первогодок, вся в черноземе и синяках: беги ловушек, сетей, разводок; все научились, ты всё никак; взрослей, читай золотые книжки, запоминай все, вяжи тесьмой; отрада – в каждом втором мальчишке, спасенье – только в тебе самой; не верь сомнениям беспричинным; брось проповедовать овощам; и не привязывайся к мужчинам, деньгам, иллюзиям и вещам.

Ты перестанешь жить спешно, тряско, поймешь, насколько была глуха; с тебя облезет вся эта краска, обложка, пестрая шелуха; ты сможешь сирых согреть и слабых; и, вместо модненькой чепухи -

Когда-нибудь в подворотне лабух споет романс на твои стихи.