ТОП 10:

Десятый день – суббота, 17 марта



 

Прежде чем открыть глаза, я некоторое время пытался сообразить, не пропустили ли меня через гигантский миксер и не превратился ли я в компот, чтобы пойти на завтрак какому-нибудь проголодавшемуся Гаргантюа. Все тело у меня ныло. А душевное состояние было как у свертка грязного белья перед стиркой. Я попробовал пошевелить руками, потом ногами; получилось, но с трудом. А в довершение в черепной коробке у меня неистовствовал додекафонический оркестр, наяривающий свою последнюю композицию: «Смерть одинокой, но пронзительной ноты в глухой чащобе». Я помассировал себе желудок, смутно соображая, а не блевануть ли мне. Ответ был положительный, посему я выкарабкался из пропотевших простыней и ринулся в ванную.

Я уже кончал прополаскивать рот – глаза у меня косили в разные стороны, лицо было помятое, подбородок синий от щетины, – как вдруг от тумака ткнулся головой в зеркало. Я развернулся, точь-в-точь буйно помешанный, и уже сделал замах, чтобы нанести удар ребром ладони по горлу, но in extremi удержался. Сияющая Марта улыбалась мне, держа в руках большущий пакет, и самозабвенно распевала:

– С днем рождения, Жорж! С днем рождения, любимый!

Она сунула мне пакет в руки, и я даже согнулся от неожиданности. Он был чертовски тяжел. Я ошеломленно уставился на него.

– Можешь развернуть его, чучелко!

Я поставил пакет на пол и принялся развязывать узлы. Пальцы у меня дрожали – результат неумеренного потребления водки, – и невозмутимая Марта принесла ножницы. Я разрезал ленту.

– Осторожней, там бьющееся!

Ее чистый, жизнерадостный голос болезненно отзывался у меня в черепушке. Я старательно разворачивал золотую бумагу. Деревянный ящик… Гроб мой, что ли? Какая-то надпись. Я повернул ящик к себе и прочитал: «Шато Петрюс». Угрюмо и недоверчиво я взглянул на улыбающуюся Марту:

– Марта! Ты с ума сошла!

– Открой…

Крышка подалась, оставив, правда, под ногтями у меня парочку заноз. Дюжина бутылок «Шато Петрюс» 1962 года являли мне свою гранатовую «одежду»[10]! Проглотив комок, я, стоя на четвереньках на полу, поднял лицо, как у побитой собаки, и пробормотал:

– Спасибо, но ты, наверно, разорилась.

– Нет, это я тебя разорила! Слушай, судя по твоему виду, тебе немножко не по себе.

– Да, я чувствую себя немного усталым.

– Так, может, ляжешь снова? А хочешь, откупорим одну бутылочку?

– Нет, нет! Давай вечером… Пожалуй, я действительно прилягу. Извини меня. Но в любом случае подарок потрясающий!

– Нет, это ты потрясающий, – шепнула мне на ухо Марта, помогая подняться на ноги.

Она доволокла меня до кровати, и я рухнул на нее. Вот так начался день, в который мне исполнилось сорок два года. Под знаком похмелья.

 

Я заснул крепким сном, а когда проснулся, было около одиннадцати. Снег прекратился. Под ярким солнцем таяла изморозь на дереве, что напротив окна. Головная боль прошла, тошнота почти тоже. Я осторожно сел на кровати и стал массировать виски.

С минуту я спокойно сидел, глядя на солнце, поблескивающее сквозь ветви, на простыни, окутывающие меня как саван. В двери показалось лицо Марты.

– Проснулся? Тебе лучше?

– Отлично. Извини меня за то, что произошло.

– Я всегда извиняю мужчин, способных выдуть литр водки и, прежде чем заснуть, вежливо пожелать спокойной ночи.

– А между водкой и «спокойной ночи»?

– Тоже было очень неплохо.

Она свернулась клубочком на кровати, по-прежнему очаровательная, как будто мы не барахтаемся в каком-то кошмаре, и чмокнула меня в нос.

– Привет, милый!

– Привет, Марта!

Голос у меня был не таким уж ликующим, но это можно было списать на похмелье.

– Я позвонила к тебе в фирму и сказала, что ты заболел. Твоя грымза ответила, что приняла к сведению.

Я почувствовал, что устал от этой кретинской игры. Но что делать? Я привлек Марту к себе, лишь бы не слышать, как она говорит, не слышать ее лжи. Несколько секунд она сидела уткнувшись мне в грудь носом. Я задал себе вопрос, какова, интересно, будет реакция Марты, если я ей объявлю, что вижу насквозь ее игру. Она что, разделается со мной? Какой во мне для них интерес? И чего они хотят от моего двойника Г. фон Клаузена? Отчаявшись найти ответы на эти безнадежные вопросы, я решил встать.

– Я подыхаю от голода. Встаю.

– Слушаюсь, командир. Хочешь яичницы?

– С удовольствием.

Я принял душ и вышел из ванной в халате. В черно-красном боксерском халате, который Марта подарила мне на Рождество. А вот заниматься профессиональным боксом я бы не смог. Слишком это жестокое занятие для неженки вроде меня. Я люблю наносить удары, но не человеку. Надо бы придумать бокс с мишенями, наподобие стрельбы по мишеням.

Я вымыл голову, и, когда сел за стол, капли воды приятно ползли по затылку и вдоль позвоночника. Я съел яичницу, несколько ломтей ветчины, остатки вчерашнего кролика, выпил несколько стаканов холодного, очень сладкого кофе, а потом включил телевизор. Отнес драгоценные бутылки в подвал. Марта знает, что я люблю хорошее вино. Прекрасный подарок. Подарок любящей женщины. Подарок двуличного и коварного чудовища. Ох, Марта, почему мы не можем снова стать просто самими собой?

Дикторша с пронзительным голосом и пышной пламенной гривой под моим угрюмым взглядом исчезла с экрана, ее сменили фотокадры. Бенни! Со сбитым на сторону париком он лежал на носилках, его широко раскрытые глаза как бы высматривали деньги, которых ему теперь уже никогда не держать в руках. Марта позвала меня:

– Жорж…

– Тише! Подожди…

Теперь показывали убийцу, которого я подстрелил. Я узнал его: тот самый, что напал на меня на шоссе; те же усики и гноящиеся глаза, нос его скрывала повязка, которую я под шарфом не видел. Следующей была фотография мальчика, лежащего в луже, рядом с ним сумка и валяющиеся на влажной земле тетрадки. Сейчас он находится в реанимационном отделении. Я почувствовал, как сердце у меня сжалось. Марта положила мне на плечо руку и чуть-чуть стиснула его, но я не понял, что означал этот жест. Завершили они показом моего портрета-робота, на сей раз имеющего отдаленное сходство со мной. Я сделал звук громче.

«Предполагаемая жертва нападения не найдена. Всех, кто может дать какие-либо сведения, просят звонить по номеру, который вы видите на экране вашего телевизора. Сегодня полиция проведет операцию по тралению озера. По сведениям из достоверного источника, речь, вероятнее всего, идет о сведении счетов между гангстерами. Действительно, как утверждает комиссар Маленуа, начальник уголовной полиции Брюсселя, переодетый в женское платье убитый является Бенджаменом Айронзом, английским гангстером, хорошо известным полиции многих стран Европы и причастным к ограблению банка на Гран-Пляс в Брюсселе. Полагают, что исчезнувший был одним из его сообщников. Комиссар Маленуа и главный комиссар Хольц заявили, что готовы сотрудничать при его розыске. А сейчас информация повеселей: вы увидите вакцинацию целому классу учащихся в Сахеле, которая стала возможна благодаря вашим пожертвованиям!»

Счастье еще, что они не показали машину! Марта тут же узнала бы ее.

Я урезал звук. Марта смотрела на меня, и взгляд у нее был простодушный и откровенный. Просветленный. Печальный.

– Может, я могу что-нибудь сделать, Жорж?

Ну это уже наглость! Я отрезал:

– О чем ты?

– У тебя озабоченный вид…

– Нет, спасибо, Магдалена, я выберусь сам.

Марта даже глазом не повела. Нет, в буквальном смысле, даже не моргнула. Продолжала смотреть на меня своим проникновенным взором.

– Жорж, разве мы не должны помогать друг другу?

– У тебя что, какие-нибудь неприятности?

– Нет, я просто хотела сказать: считается, что мы все должны делить. Разве нет? И хорошее и плохое.

– Марта, человек всегда один, когда ему плохо. Ладно, я пошел одеваться.

Марта ничего не сказала. Только вздохнула. А что она хочет? Чтобы я отдал свою судьбу в ее белые ручки?

Чтобы положил голову на плаху и улыбался, когда она будет подавать топор своему Францу Груберу?

Этому гаду Максу удалось подпортить мне жизнь. И сейчас, когда Маленуа нацелился на меня, мне нужно линять в надежное место. Брать с собой Марту я и не подумаю. Как бы ни было мне это тяжело.

Я надел темно-серую водолазку, кроссовки и старую кожаную куртку. Марта занималась своими любимыми кактусами, стоящими в миниатюрной тепличке. Осторожно что-то подрезала. Потом обернулась, бросила на меня ничего не выражающий взгляд:

– Уходишь?

– Надо кое-кого повидать. Я ненадолго. Ты не сердишься на меня?

– Жорж! Подойди!

Я подошел. И внезапно, отложив секатор, Марта бросилась ко мне, обвила руками шею, словно испуганная маленькая девочка.

– Жорж, ты вернешься, да?

Голос ее, звучащий где-то на уровне моего горла, потряс меня. Я гладил ей волосы. Я не понимал, что со мной творится, не знал, что мне делать.

– Вернусь, ну конечно же, вернусь. Просто срочное дело, которое я не могу отложить.

– У меня ощущение, будто я – рабыня в гареме, ожидающая своего повелителя.

Эта ее попытка перейти на шутливый тон не удалась. Да и моя прозвучала довольно убого:

– На меня очень действует танец живота… Подожди, мне надо заказать такси, «ланча» в ремонте.

Марта искоса глянула на меня и вернулась к своим кактусам. Минут через пять прогудело такси.

Я поцеловал Марту и вышел. Ясное небо уже затянули тучи. Я доехал до своей «фирмы» и, как всегда, позвонил мисс Штрауб. Она передала мне сообщение Марты о том, что я не приду на службу, и сообщила об анонимном звонке. Звонивший разъединился, как только она ответила. Кроме меня, никто не знает, где она находится. Но если полиции известен номер, они мигом найдут ее.

Да, надо сматываться, и как можно скорей. Но сперва я должен заняться своим будущим. В одном из моих многочисленных сейфов у меня лежала крупная сумма в наличных, а также боны и ценные бумаги в количестве вполне достаточном, чтобы обеспечить мне безбедную жизнь. Ну а кроме того, у меня имеется на имя Франца Майера номерной счет и кредитная карточка, которые я держал на черное время. Я позвонил в крупное агентство по торговле недвижимостью и представился как Франц Майер, пенсионер. Объяснил директору агентства, что хотел бы срочно приобрести деревенский дом в Провансе, оплата наличными. Привыкший к капризам богатых клиентов, он был крайне угодлив, принял заказ и попросил связаться с ним послезавтра.

Затем я позвонил Чен Хо и попросил подготовить мне документы на имя Франца Майера. У него куча моих фотографий именно в предвидении подобных обстоятельств, и я сказал, чтобы он взял фото, где я с усами. Сегодня утром я как раз начал их отпускать. Чен пообещал, что к понедельнику все будет готово.

После этого я собрал все свои вещи и сложил их в большую спортивную сумку. Проверив еще раз, не осталось ли чего компрометирующего, я послал груше последний апперкот и закрыл дверь. Удаляясь неспешным шагом честного гражданина, я увидел, как два типа в кожаных куртках вошли в подъезд, где живет мисс Штрауб. Около дома стоял бежевый пикапчик. Бедная мисс Штрауб, придется ей попотеть, чтобы убедить их, что она ни разу не видела в глаза своего странного хозяина. Я пообещал себе, что, как только будет возможно, пошлю ей кругленькую сумму в возмещение ущерба.

Кольцо сжимается. Колесики в моем бедном мозгу крутились во всю мочь. Сейчас, когда легавые сели нам на хвост, о Максе я могу не беспокоиться. Вероятней всего, он уже возвратился в свои пенаты, в ливийский учебный лагерь или какое-нибудь другое местечко вроде того. И я не смогу доставить себе удовольствия прикончить этого гада. На арене теперь остались только мусора да шайка Зильбермана.

Я глянул на часы. Семнадцать четырнадцать. Пора отправляться на прием к Ланцманну. А потом – домой на мрачный и роскошный ужин в честь моего дня рождения.

 

Ланцманн, как всегда, сама любезность, проводил меня в кабинет. Но едва я улегся, в дверь позвонили и Ланцманн, извинившись, вышел, закрыв за собой дверь кабинета. Я спокойно ждал, но вдруг буквально подскочил, услышав второй голос. Женский голос, до странности знакомый… Марта! Я как ужаленный вылетел из комнаты и увидел только край красного платья, мелькнувший в двери квартиры. Я бросился следом и налетел на Ланцманна, который с каким-то озадаченным выражением лица возвращался ко мне.

– Пропустите!

– В чем дело?

– Эта женщина!

До меня долетел звук захлопнувшейся двери дома. Ушла!

Ланцманн, обняв меня за плечи, отвел в кабинет.

– Вы выглядите очень взволнованным.

– Кто эта женщина?

– Я не имею права открывать вам имена моих пациентов. Не будьте ребенком.

– Доктор, черт побери, это страшно важно!

– Она не имеет к вам никакого отношения. И пришла ко мне в связи со своими личными проблемами, если это может вас успокоить.

– Как она выглядит?

– Она не брюнетка, и она не ваша жена.

– Откуда вы знаете? Вы же ее никогда не видели!

– Вы же мне описывали ее. Послушайте, может, мы побеседуем о том, что вас беспокоит? Неприятности в «СЕЛМКО»?

Я едва не расхохотался. Если бы дело было в неприятностях в «СЕЛМКО»! Ланцманн внимательно смотрел на меня своими проницательными глазами. Я ни с того ни с сего вдруг спросил:

– Вы помните Грегора?

Он моргнул.

– Разумеется. А что такое?

– Так вот, на самом деле он выжил.

– Ах так… И что же поделывает этот ваш внезапно воскресший брат? Полагаю, что-нибудь не слишком похвальное?

– Он умер.

– Ну вот, дважды умер…

– Но они считают, что он жив. Более того, думают, что это я. И хотят меня убить. Потому что он был восточногерманским шпионом.

Ланцманн ласково улыбнулся:

– Выглядите вы переутомленным. Наверно, это и впрямь утомительно – сотни убийц, преследующих вас, воскресшие восточногерманские близнецы…

– Я не говорил про сотни убийц.

– Я вас так понял…

Я прервал его, погруженный в собственные мысли:

– Грегор фон Клаузен…

– Простите?

– Его фамилия фон Клаузен.

– У вас разные фамилии. Впрочем, к счастью для вас.

– Почему?

– Недалеко от германской границы есть местечко, носящее такое название. Замок Клаузен. Его последний владелец, старик Лукас фон Клаузен, считался главой тайной фашистской организации, официально распущенной в шестидесятых годах, но на самом деле продолжавшей активно действовать. Говорят, у него хранился список всех членов этой партии, а также, что он был одним из инициаторов плана «Одесса», ну вы знаете, по переброске в надежное место таинственных и сказочных нацистских сокровищ и по созданию тайной сети для обеспечения бегства нацистов в Южную Америку, которая начала действовать с тысяча девятьсот сорок четвертого года. А это давало возможность шантажировать высокопоставленных людей почти во всех странах. На мой-то взгляд, это одна из легенд, связанных с комплексом кастрации и всемогущества отца, которые, оказывается, очень живучи.

– Что с ним случилось?

– Погиб. По официальной версии, в результате падения с лестницы. На самом-то деле он был убит. Но кем, так и не удалось установить. Так вы говорите, ваш гадкий брат, этот невыносимый ребенок Грегор фон Клаузен, вернулся, чтобы мучать вас? А собственно, почему его хотят убить?

– Потому что он знает!

Ответ вырвался помимо моей воли, помимо меня. Страшно заболела голова, перед глазами плясали яркие пятна. Ланцманн наклонился надо мной, и голос его, как казалось мне, долетал откуда-то издалека.

– Вам нехорошо? Дать воды?

Лицо его исказилось, стало издевательским, жестоким, рука, казалось, стала длинней, оттого что в ней появился шприц; я попытался оттолкнуть ее и потерял сознание.

 

Когда я пришел в себя, Ланцманн сидел на уголке письменного стола и смотрел на меня.

– Наконец-то, а то я уже начал беспокоиться. Вы минут десять были в обмороке. Определенно мы коснулись какой-то чувствительной сферы.

Я же, не слушая его, осмотрел руки. Никаких следов укола. Я сел, голова была тяжелая. Ланцманн кашлянул, почесал щеку.

– Если я вас правильно понял, Жорж, вы верите, что Грегор на самом деле не умер. Но вы же прекрасно помните про его исчезновение.

– Да нет, вовсе не прекрасно. Все, напротив, очень смутно… Послушайте, вы мне как-то говорили, что можно попробовать гипноз. Так вот, я хочу попробовать. Сейчас.

Ланцманн вздохнул, встал и включил портативный магнитофон.

– Хорошо, раз вы так хотите… Попробовать можно. Но я вам ничего не гарантирую. Гипноз – метод ненадежный. Существуют люди-экраны, которые никогда не доходят до необходимой степени релаксации, а вы сегодня особенно напряжены…

– Начинайте!

Он молча смотрел на меня, словно намеревался что-то сказать, но потом передумал.

– Хорошо. Глядите на меня и медленно дышите. Вот так, хорошо, только еще медленней и глубже. Я буду считать до двадцати. Вы слышите мой голос. Вы спокойны. Вы входите в себя, плавно, неторопливо, ступенька за ступенькой, спускаетесь в собственное сознание…

Он что, думает, что на меня подействует подобный треп? Такое ощущение, будто передо мной ярмарочный шарлатан.

И это была моя последняя осознанная мысль.

 

Я внезапно вынырнул из тяжелого оцепенения. Голова раскалывается от боли, все тело в поту. Ланцманн взирал на меня со своей дерьмовой улыбочкой. Шел дождь, капли стучали по стеклам, в комнате было сумрачно. Словно прочитав мои мысли, Ланцманн включил маленькую настольную лампу начала века, дающую приятный розовый свет.

– Ну, отдохнули?

– Избавьте меня от ваших насмешек. Что было?

– Мы немножко побеседовали. Хотите послушать нашу беседу?

– А вы что скажете? Доктор, черт возьми, вы что, впрямь решили сделать из меня сумасшедшего?

Он рассмеялся, встал и включил магнитофон.

Сперва шли какие-то шорохи, и вот зазвучал мой голос, странно искаженный, детский, да, вот именно детский, гораздо более тонкий и плаксивый. Мне стало нехорошо, когда я услышал этот голос, бывший как бы неловким эхом моего, голос, идущий из той части меня, над которой у меня не было контроля. Но самым пугающим было то, что говорил я по-немецки, как в пору моего детства!

– Где я?

– Жорж, вы погрузились в глубины своего сознания. И сейчас вы расскажете мне о Грегоре.

– Грегор – гадкий. Мамочка говорит, что он гадкий.

– Грегор боится мамочку?

– Нет. Он ее ненавидит. И вечно не слушается. И тогда мамочке приходится его наказывать.

– Приходится?

– Да, чтобы он понял, чтобы слушался. Из-за Грегора всегда наказывают. Мама все время бьет его. А я боюсь.

– Ты хорошо знаешь Грегора?

– Да, он мой брат.

– Жорж, где сейчас Грегор?

– Когда «сейчас»?

Я вдруг перешел на французский, и мой голос стал более взрослым:

– Сейчас, в тысяча девятьсот девяностом году.

– Не знаю. Кто вы?

– Жорж, я – доктор Ланцманн. Все хорошо, вы в безопасности, ваша мать не сможет прийти сюда.

– Откуда вы знаете?

– Вашей матери здесь нет. Здесь только вы и я. Жорж, вам восемь лет, правильно? Где вы?

Мой голос изменился, как будто я внезапно помолодел.

– В приюте.

– Хорошо. А где Грегор?

– Я не знаю, где Грегор.

– Жорж, слушайте меня внимательно.

– Я вас слушаю. Мне хочется спать.

– Не засыпайте! Жорж, вам четыре года…

– Нет!

В тихом кабинете прозвучал срывающийся на крик, полный страха мой голос – и опять по-немецки. Кассеты продолжали крутиться.

– Вам четыре года, Жорж. Где Грегор?

– Не про этот день!..

– Что произошло в этот день?

– Ничего! Ничего не произошло! Грегор такой гадкий!

Успокаивающий голос Ланцманна:

– Жорж, расслабьтесь, вы в полной безопасности, ваша мать больше никогда не придет и ничего плохого вам не сделает. Что произошло с Грегором в этот день?

– Она… Она его… Он так плохо себя вел, и она его… ударила… да, ударила, очень сильно! Я спрятался под стол. Она его так сильно ударила! Мне страшно, я боюсь, что она увидит меня, я не шевелюсь, затаил дыхание, а она ударяет его блестящим… и кричит, кричит: «Свинья! Грязная свинья!» – а он, он кричит: «Мамочка! Не надо, мамочка!»

– Чем «блестящим»?

– Она взяла это в кухне…

– Что она взяла в кухне?

– Нож… нож, которым режут мясо!

Лента остановилась, я был весь в поту. Ланцманн молча смотрел на меня, потом объявил:

– Я предпочел разбудить вас.

– Боже мой, – запинаясь пробормотал я, – она действительно убила его, и я это видел! Боже мой, Ланцманн, это ужасно!

Он вздохнул, потом повернулся ко мне:

– Не знаю, Жорж, удачная ли это была мысль применить гипноз. Вы не кажетесь мне сейчас достаточно уравновешенным, чтобы подобным образом извлекать из вас информацию, которую вы старательно прятали в самой глубине своего мозга и которая никогда не должна была выйти на поверхность…

Я был оглушен.

– Она убила его! Убила собственного ребенка! Я полагал, что она была безумна, но не до такой же степени!

Он возразил мне таким тоном, как будто мы обсуждали ход во время бриджа:

– Жорж, все-таки подумайте, и вы поймете: она пыталась его убить. Если бы она его убила, он не смог бы стать офицером.

Совершенно уже не владея собой, я закричал:

– Но она же хотела его убить!

– У многих женщин бывают моменты кратковременного помешательства. Припадки, когда им хочется убить своих близких. Вспомните легенду о Медее: в ней как раз рассказывается о ненависти, которую иногда испытывают к тем, кого любят.

– Избавьте меня от вашего пустословия, доктор. Я только что убедился, что моя мать была сумасшедшей убийцей, и мне решительно насрать на Медею вместе с Эдипом.

Ланцманн нахмурился:

– Послушайте, Жорж, но существует еще возможность, что вы присутствовали при сцене, которую неверно интерпретировали. При сцене, быть может, даже придуманной вами.

– Что вы этим хотите сказать?

– Жорж, вы пришли мне рассказывать истории про воскресшего брата, извлекли на свет божий погребенные воспоминания, и, право же, я не знаю, может, у вас потребность верить в этого брата? В немецкого шпиона или кого там еще…

Я чувствовал, как меня охватывает холодная ярость. Это не Ланцманн два дня назад толкнул человека в пустоту, а я, и это не Ланцманна безымянные убийцы, и Макс, и Фил, и Бенни пытались ликвидировать, а меня! Нет, он не способен меня понять. Здесь я был так же одинок, как с Мартой, как перед лицом всего мира. Одинок в своей собственной шкуре, а из-за Грегора одинок в шкуре другого человека!

– Мне надо идти.

– У вас еще пятнадцать минут…

– Дарю их вам. К черту, доктор, я скверно чувствую себя.

– Да, выглядите вы не блестяще. Скажите, вы помните свое пребывание в клинике после катастрофы?

– Смутно.

– А саму катастрофу?

Голову сверлила чудовищная боль.

– Нет, нет, нет, не помню!

Я вскочил, вытащил из кармана деньги, его гонорар, и положил на журнальный столик. Он остановил меня:

– Жорж, а вам не кажется, что непродолжительный отдых пошел бы вам на пользу?

– Какого рода отдых?

– Вы могли бы какое-то время полежать в клинике, там вам будет спокойно и ваши преследователи ничего не смогут вам сделать.

– Слушайте, я ведь не спятил с ума!

– Подумайте над этим предложением. При необходимости звоните мне. Там будет спокойно. И вы сможете… короче, подумайте, подумайте.

Он протянул мне руку, и я машинально пожал ее.

На улицу я вышел в полуотключке и только по виду укутанных прохожих понял, что холодно. Изо рта у меня шел пар, точь-в-точь как от машины, работающей на полную мощь. Ланцманн считает меня чокнутым. А что, если так оно и есть? Ну и что это меняет? Мне же не приснились все эти трупы вокруг меня. Даже если я сошел с ума, даже если неверно интерпретирую события, меня все равно преследуют, я чувствую себя загнанным зверем, мусора наступают мне на пятки; по-настоящему надо бы рвать когти, но я хочу знать!

 

Марта ждала меня. В камине горел огонь. На камчатную скатерть она водрузила канделябры с витыми свечами, дающими мягкий свет и источающими аромат, от которого мне стало лучше. Она подала мне бокал шампанского, и я залпом осушил его. Мне страшно хотелось пить. На Марте был черный кафтанчик с красной оторочкой, и она казалась тихой и безмятежной, как море после шторма. Как-никак это был праздничный вечер, я пошел надел смокинг и спустился вниз. В доме царил мир и покой, музыка Сати кружилась по комнате, как перекаты смеха.

Мы уселись за стол, обменявшись всего лишь несколькими словами, озабоченные тем, чтобы не погубить крохотный зародыш гармонии. Ломтики лосося в уксусе и оливковом масле были превосходны, и я сделал Марте комплимент. Мы старательно вели себя немножко чопорно, немножко церемонно, и это позволяло мне скрывать мои мрачные мысли.

Ледяное шампанское приятно освежило меня, и я стал понемножку расслабляться. Марте захотелось танцевать. Она поставила Штрауса, и мы вальсировали в отблесках огней, точно идиллическая пара из рекламы собачьих консервов; я старался во всем подыгрывать Марте. Вдруг она расстегнула кафтан. Я сидел на диване. Звучал роскошный голос Оум Калсум, я ел мусс с горьким шоколадом, а Марта, сбросив кафтан, стала полуголая танцевать. Она была пьяна. Голова у нее моталась из стороны в сторону, да и саму ее покачивало. Я подошел к Марте. Мне тоже хотелось одурманить себя. Забыться. Отделиться от этого кошмара, в который превратилась моя жизнь, хотя бы на несколько часов. В общем-то это был прекрасный вечер дня рождения. По сути, последний прекрасный вечер.

 







Последнее изменение этой страницы: 2016-08-26; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.227.240.31 (0.051 с.)