ТОП 10:

Семнадцатый день – суббота, 24 марта



 

Кто-то стучался в дверь, хотел войти… Надо бежать, предупредить Марту, спасаться… Они уже там, за дверью… Марта! Где Марта? Ее место на кровати рядом со мной было пусто. Еще не вполне проснувшись, обливаясь холодным потом, я закричал:

– Марта!

Марта сидела рядом и протягивала мне стакан молока. Она погладила меня по взмокшему лбу.

– Тебе приснился кошмар… Ты звал меня…

– Мне снилось, будто кто-то стучится в дверь… Слышишь?

Тот же отрывистый стук! Я весь напрягся, но тут же расслабился. Просто это ветка с регулярными интервалами ударяла по окну. Все так же лил унылый, хмурый дождь, который почему-то наводил на мысль о медленно текущих реках, по которым плывут утопленники. Марта подала мне стакан:

– Выпей. А потом я сменю тебе повязку.

Я выпил молоко. Она начала обрабатывать мне руку умело и энергично и при этом продолжала говорить. А я испытывал нервное возбуждение и все думал и думал про эту проклятую аварию.

– Послушай, Марта, но как так получилось, что я взял пассажира и совершенно забыл, что это был мой родной брат?

– Мы уже об этом говорили с тобой. Ты забыл все, что происходило до, во время и после аварии. Классический случай травматической амнезии, характерный для такого рода катастроф.

– Но Грегора, черт возьми, я вспомнил бы!

– Вовсе нет, если ты действительно считал, что берешь автостопера. Возможно, Грегор не пришел на встречу в этот ресторан. Не забывай, он был беглец, скрывался, к тому же прошел специальную подготовку, привык не доверять, хитрить. Возможно, он встал у дороги чуть подальше. Может, хотел сохранить инкогнито, сперва изучить тебя, прежде чем открыться.

– И он погиб в тот день рядом со мной, и мы даже не успели поговорить. Это ужасно!

Марта положила мне руку на плечо и ласково сжала. Она перевела разговор на другое, но новая тема тоже была отнюдь не веселая.

– А кто был тот человек, который пытался убить нас тогда в нашем доме?

– Фил, мой сообщник. Я, как дурак, позволял Максу, другому моему сообщнику, крутить мной, как он хотел. Господи, мне это все кажется таким далеким…

– А ограбление в Брюсселе – это ваше дело, да?

– Да. Я женился на шпионке, ты вышла замуж за грабителя…

– А ты мне до сих пор еще не сделал предложение.

Я повернул голову и взглянул на Марту, которая старательно занималась повязкой.

– Не думаю, что я могу стать идеальным кандидатом в мужья. И потом, что будут делать наши детишки, когда я буду отбывать срок в тюрьме, а ты гоняться за военными преступниками?

Марта улыбнулась и аккуратно закрепила повязку на плече лейкопластырем.

– Ну вот и все. Жорж, а почему бы нам не взять и не уехать? Пока не поздно. Махнуть рукой на всю эту историю. Мне все равно, кто ты. Уедем на юг, пока полиция не вышла на твой след. Зильберман мертв, Грубер мертв, да и «Железной Розе», чтобы выйти на тебя, понадобится много времени. Давай уедем вдвоем.

– А я думал, ты посвятила свою жизнь делу бригад.

– Теперь я свою жизнь посвящаю тебе. Похоже, у меня пропало желание жить всю жизнь в мстительной злобе. Думаю, мне нужно плюнуть на прошлое.

– Но я не могу позволить этим сволочам спокойно осуществлять свои планы, не могу.

– И что ты собираешься делать?

– Найти этот список и опубликовать. Я хочу уничтожить их.

Марта вздохнула:

– Жорж! Невозможно найти этот проклятый список. Грегор умер и унес с собой свою тайну. Ты только погубишь себя. Себя… и меня.

Я понимал, что Марта права. Понимал, что совершенно бессмысленно сражаться с призраками. Если бы только не эта горечь, отзывавшаяся болью в голове. Не потребность в уверенности. Как я понимал людей из бригад, которые в течение пятидесяти лет продолжали дело тайного мщения! Я вспомнил свою мать, вспомнил эту опустившуюся шлюху с садистскими наклонностями, которая была моей матерью, но ведь когда-то она, наверное, была юной студенткой в весеннем платье. Нет, я не мог так просто бросить это.

Пронзительная боль, к которой я уже привык, начала стучать мне в виски.

– Что с тобой?

– Ничего особенного, голова болит. Такое ощущение, будто сквозь череп пытается пройти сверло.

В комнате стояла серая полутьма. Хмурый, пасмурный день, как после сильного перепоя. В этой пустой комнате мы в нашей грязной одежде смахивали на потерпевших крушение в жизни, и матрац, на котором мы сидели, был похож на спасательный плотик.

– Интересно бы знать, к какому острову он нас вынесет…

– Каждый человек – свой собственный необитаемый остров, разве не так? – вставая, бросила Марта.

Она сняла свое слишком нарядное платье и надела мои запасные джинсы и свитер. Джинсы оказались ей велики, и она подпоясала их ремнем. Я тоже поднялся, содрал грязную рубашку, натянул чистую водолазку, протер лицо смоченной в воде ватой. Марта права. Невозможно вечно прятаться здесь, подобно крысам, боящимся света. Я застегнул ремень.

– Дай мне двадцать четыре часа. После этого уедем.

Она взглянула на меня:

– Ладно. С чего начнем?

– Вот с этого.

Я притянул ее к себе и поцеловал. Пусть день начнется с хорошего.

 

Было раннее утро. Запах мокрых листьев и влажной земли успокаивал, как прохладная рука, положенная на пылающий в горячке лоб. Шлепая по лужам, мы под дождем добежали до машины. Где-то лаяла собака. Лаю вторил звон коровьего ботала. Над трубами в деревне поднимался дым, наводя на мысль о чашке горячего кофе, толстенном бутерброде и свежей газете, принесенной почтальоном. А ведь я никогда не знал такой вот мирной и надежной жизни, в которой всякое твое действие является одновременно вчерашним, сегодняшним и завтрашним.

Я был еще слишком плох, чтобы вести машину, и за руль села Марта. По пути она рассказала, что к нам приходили мусора. Как раз в тот день, когда я позвонил. Комиссар Хольц, женевский коллега Маленуа, самолично явился и задал кучу коварных вопросов, однако все время оставался крайне учтив. Марта играла полную идиотку. Но за нашим домом, очевидно, установлено наблюдение. Так что о том, чтобы заехать туда и взять вещи, нечего и думать.

Я попросил Марту остановиться у первой встреченной телефонной будки и позвонил в агентство по торговле недвижимостью. У них уже было кое-что для меня, а также поручитель на месте, во Франции. Отлично. Мои нечестно заработанные деньги хотя бы принесут какую-то пользу.

После чтения сочинения Ланцманна у меня появились две гипотезы: либо Грегор хранил список при себе, и в таком случае, вероятней всего, он сгорел вместе с братом, либо успел передать его мне. Но если вторая гипотеза верна, куда я его сунул? Дом Марта прочесала частым гребнем несколько раз во время моего отсутствия и ничего не нашла. Остается банк. Мой банк. Тот, в котором я хранил свои маленькие секреты. Я зайти туда не мог, но Марта могла. В любом случае надо забрать все, что лежит там в сейфе. Я назвал ей номер сейфа и шифр. В девять двенадцать Марта затормозила на улице, соседствующей с банком, поцеловала меня и вышла. Я уже начал привыкать к ожиданию.

Пока Марта занималась банком, я зашел в телефонную кабинку и позвонил Чену. Через три минуты он отзвонил мне. Мой паспорт был готов. Я поблагодарил его, и, видимо, он почувствовал, что мы больше не увидимся, потому что пожелал мне удачи. Я в задумчивости повесил трубку. Итак, перевернута еще одна страница моей жизни. Послезавтра мы будем загорать на солнышке.

К машине я подошел одновременно с Мартой, ее сумка была так набита, что, казалось, вот-вот лопнет.

Марта села за руль.

– Там тоже полно легавых. Должно быть, у них есть твои приметы. Они разглядывают всех клиентов. К счастью, им неизвестен номер сейфа, который они должны держать под наблюдением. Я взяла все.

Я открыл сумочку. Пачки денег, мешочек с драгоценными камнями – одним словом, небольшое состояние в наличных, которое я держал на всякий случай и которое будет нам очень кстати. Уже для того, чтобы расплатиться с Ченом. Я отсчитал нужную сумму и положил ее в пластиковый пакет.

– Остановись у «Паласа».

«Палас» – старинный и старомодный кинотеатр, где теперь демонстрируют только порнофильмы.

Марта недоумевающе глянула на меня:

– Ты уверен, что сейчас подходящий момент?

Я улыбнулся:

– Я же говорил тебе, что я потрясающий парень.

Она мягко затормозила перед старым динозавром на мраморном фасаде, с которого свисали мокрые, полуотклеившиеся афиши. Марта выглянула:

– Ну посмотрим, какова программа… Ага, «Плотоядные кошечки». Поторопись, Жорж, сеанс без пятнадцати одиннадцать.

«Палас» открыт с десяти до полуночи и служит приютом множеству бродяг. Я сунул пакетик с деньгами в карман, где он присоединился к рулону скотча, с которым я не расстаюсь никогда. Для современного искателя приключений скотч то же, что для Христофора Колумба каравелла.

– Подожди меня минут десять.

– Ты со дня на день улучшаешь свои результаты.

Я захлопнул дверцу и, прыгая через три ступеньки, покрытые потертым линолеумом, подбежал к окошечку кассы. Кассирша, крупная дама, была занята вязанием оранжевого лыжного шлема, украшенного зеленым помпоном, и протянула мне билет, даже не взглянув на меня.

В темном зале пахло пылью и плесенью. На экране двое молодых людей с весьма развитой мускулатурой употребляли девицу, одаренную невероятными, гороподобными молочными железами. Не отвлекаясь на поддельные вопли экстаза бесталанной актриски, я дошел до десятого ряда и сел в первое кресло по правой стороне. Подождав минут пять, когда действие достигло пароксизма и двоих молодых людей принялся употреблять третий культурист, я сунул руку под сиденье кресла передо мной и извлек конверт. Одновременно прилепил скотчем на его место пакетик с деньгами. Чен, вероятней всего, находился в зале. Когда я уйду, он сядет на мое место и возьмет деньги. Это был наш обычный передаточный пункт, и действовал он безукоризненно. Зрители обычно следили за происходящим на экране или действиями соседа, и им недосуг было наблюдать за теми, кто приходит и уходит.

Выждав еще пять минут, я вышел и отметил, что кассирша начала новый помпон ярко-желтого цвета. Марта ждала меня, двигатель работал. Едва я сел в машину, она тронула с места.

– Было интересно?

– Сказочно!

Я вытащил из конверта паспорт и продемонстрировал ей.

– Для бригад ты был бы просто находка! Ну хорошо, куда мы сейчас?

– Давай на дорогу в сторону границы. А я пока просмотрю, что ты принесла из банка.

По сути, единственная моя надежда основывалась на предположении, что я мог спрятать список, который вручил мне Грегор и о котором я забыл по причине длительной комы, как забыл и о самой встрече с братом. Я лихорадочно перерыл пачки денег и нашел маленький запечатанный конверт. Марта вопросительно взглянула на меня, но я отрицательно покачал головой:

– Нет, все, что тут, я помню. Здесь список моих разных псевдонимов, набор кредитных карточек, прав, акт на владение домом, короче, все в таком духе.

– Посмотри все-таки.

Я заглянул в конверт. Ничего, чего бы я не помнил, там не было. Огорчившись, я хотел положить его в сумку, но что-то привлекло мое внимание. Официальный документ с обгоревшими, почерневшими краями. Автомобильные права на имя Франца Майера; это фальшивая фамилия, которой я воспользовался, чтобы взять напрокат машину, оказавшуюся роковой для Грегора. С фотографии смотрело мое лицо, похудевшее, с кругами под глазами. Я погрузил взгляд в собственные свои глаза на фотографии. И вдруг, как при фотовспышке, увидел грозовое небо над дорогой, подслеповатое солнце, выглянувшее в просвете туч. Инстинктивно я зажмурил глаза. Марта положила ладонь мне на руку:

– Тебе нехорошо?

– Мне вдруг вспомнилась погода в тот день. Черные тучи и солнце, проглядывающее в разрывах. Вспомнил, глядя на эту фотографию…

Я снова глянул на глянцевую фотобумагу, и на меня наплыла новая волна образов: мои руки на рулевом колесе, извивающаяся серо-стальная лента дороги, ярко-белый щит «Гостиница „У Никола“, 100 метров налево». Меня охватил жуткий страх, и я почувствовал, как сжался желудок, словно в ожидании неминуемого удара. Марта с тревогой наблюдала за мной. Она кивнула на права:

– Они были с тобой в машине?

– Да, потому-то они так выглядят.

– А твой пассажир?

– Личность его так и не удалось установить. Само собой, если это был Грегор…

– Так ты его совсем не помнишь?

Я собрался ответить «нет», но меня передернуло дрожью, и возник образ руки, лежащей на засаленных вельветовых брюках. Руки с черными, обломанными ногтями. А в голове звучал голос – голос, совершенно незнакомый, без конца выпевающий одни и те же слова:

«Спасибо вы очень любезны спасибо вы очень любезны спасибо вы… »

– Нет! – выкрикнул я.

Марта сбросила скорость и заехала на площадку для отдыха.

Я взмок от пота, меня сотрясала дрожь, а зубы, я чувствовал, были так стиснуты, что, казалось, вот-вот сломаются. Машина остановилась, и Марта склонилась надо мной:

– Что с тобой, Жорж?

– Не знаю. Мне холодно. Страшно болит голова. Ощущение такое, будто сейчас меня вывернет.

Говоря это, я машинально провел пальцами по фотографии Франца Майера и вдруг умолк.

– Что такое? Что с тобой?

– Фото…

Моим чутким пальцам фотография показалась чересчур выпуклой. Я резко повернулся к Марте:

– Господи! Марта!

Не раздумывая, я оторвал фотографию. На колени мне упала маленькая бумажка. Мы смотрели на нее, не решаясь произнести ни слова, наконец я взял ее и медленно развернул. То была шелковая бумага, покрытая какими-то крохотными значками. Я поднес ее к глазам и едва сдержал крик радости: то был список в стенографической записи, список по всей форме – с именами и адресами. Тот самый СПИСОК! А в левом верхнем углу отдельная, особая строчка. Я с трудом разобрал ее, и сразу же боль как будто улетучилась.

«Жоржу от брата Грегора. Да хранит тебя Бог надежней, чем меня».

Марта, смеясь, обняла меня:

– Жорж! Жорж! Это фантастика! Пересечем границу, и ты, если захочешь, увидишь этот список во всех газетах. И мы будем свободны и сможем быть вместе, наконец-то вместе…

Я крепко прижал ее к себе, но сердце у меня было полно невыразимой печалью, как будто, сам того не сознавая, я присутствовал на похоронах.

Через минуту Марта уже снова вела машину. Надо было как можно скорее пересечь австрийскую границу. Из Австрии мы отправимся в Италию, доедем до Пьемонта, а оттуда во Францию. Путь этот самый длинный, но зато нашим возможным преследователям вряд ли придет в голову, что мы воспользовались им. Я сложил список, открыл сумку Марты и сунул его в пробку пульверизатора духов. В сумке лежал паспорт. Заинтригованный, я заглянул в него, там стояло: Магдалена Грубер.

– Ты что, замужем за Грубером?

– Нет, просто у меня фальшивый паспорт, чтобы легче было разъезжать по Европе. А почему ты спрашиваешь? Тебе это неприятно?

– По правде сказать, мне было бы противно жениться на фрау Грубер.

– Дурачок! Когда ты меня увидел первый раз в Брюсселе, я прилетела туда повидаться с Францем. Он устраивал мне адскую жизнь, мне приходилось иногда уделять ему немножко времени.

Я ощутил горький укол ревности, но удержался и не задал вопрос, на который очень бы хотел получить правдивый ответ. Марта взъерошила мне волосы.

– Не будь ревнивцем, этот тип ничего для меня не значил. Но я не могла поставить под угрозу свое задание и обратить его во врага. Всякий раз, когда я отправлялась на встречу с ним, и поверь, я делала это как можно реже, я пользовалась личным самолетом Зильбермана. В тот раз я вернулась домой минут за двадцать до тебя и едва успела нырнуть под одеяло, когда услышала, что ты входишь в дом. Но хуже всего было то, что я не знала, что ты меня заметил. А связала я твое пребывание в Брюсселе с тем ограблением позже, когда ты смотрел телевизор. Слепой – это был ты, да?

– Из тебя получился бы грозный легавый! Ну а во второй раз, в день ограбления?

– Мне нужно было встретиться с одним из командиров бригад, который был проездом в Брюсселе, и я объявила, что хочу повидать Франца. Бедняга, он просто в себя не мог прийти от радости! Когда я увидела тебя на улице, мне показалось, что я сейчас хлопнусь в обморок. Я сбежала первым рейсом, летевшим в Женеву.

Мы оба рассмеялись, и я подумал, что, если нам немножко повезет, к нам, возможно, вернется радость жизни… Но нужно время и терпение.

Мы еще некоторое время ехали; выглянуло солнце, ласковое весеннее солнце, в лучах которого природа казалась свежевымытой. Во мне стала оживать надежда. Если мы без затруднений пересечем границу… Внезапно придорожный щит «СУМИСВАЛЬД, ближайший поворот» вывел меня из задумчивости.

Марта проследила за моим взглядом и прибавила скорость. Я тронул ее за руку:

– Сбрось скорость. Я здесь вырос.

– Знаю.

– У тебя хорошая память.

– Милый, это моя работа.

И вот я наконец увидел… Большое здание из красного кирпича, смахивающее на старинную фабрику или тюрьму.

– Видишь вон там красное здание?

– Да уж, ничего не скажешь, идеальное место для детишек.

Я был в таком ужасе, когда меня засунули туда, что мне часто снилось, будто все это ошибка. Мы с Ланцманном очень много говорили о приюте. Внезапно я бросил Марте:

– Сверни.

– Зачем?

– Хочу поближе посмотреть. А потом уедем. И покончим со всем этим.

Да, покончим – с моей матерью, Мясником, профессором Маркус, Грегором, покончим навсегда. Я стану наконец свободным человеком, вырвавшимся из прошлого.

Марта вздохнула, но сбросила скорость и повернула. Мы медленно подъехали к огромному зданию. Перед ним простирался стриженый газон, на котором играли в футбол мальчишки в тренировочных костюмах. Большой бело-зеленый щит возвещал: «Лютеранский институт социальной помощи». Марта вопросительно взглянула на меня. Я погладил ее по щеке:

– Давай выйдем, немножко пройдемся.

Кажется, она хотела что-то сказать, но смолчала. Мы вышли из машины, Марта прижимала к себе набитую деньгами сумку. Калитка была открыта, и я вступил в залитый солнцем парк. Там прогуливались, заложив руки за спину, двое мужчин в хорошо сшитых костюмах. Один из них курил трубку. Странно, но я ничего не ощутил. Ни волнения, ни злости. Тот, что был с трубкой, обернулся– и пошел мне навстречу по хрустящей гравийной дорожке.

– Вы что-то хотите спросить?

Этот недомерок был мне незнаком. Почти совершенно лысый, с блондинистыми усиками и в очках с металлической оправой, он имел чудовищно ретровый вид.

– Я – Лион, Жорж Лион. Я просто так заглянул сюда. Я был здешним воспитанником.

– Правда? А я – новый директор, Мартен Годар. Быть может, вы желаете устроить встречу старых воспитанников?

– Да нет, благодарю вас.

– Знаете, институт очень изменился со времен профессора Целлера. Вы, разумеется, помните профессора Целлера, он был прекрасным администратором…

Судя по его тону, он слегка сожалел, что профессор Целлер был в большей степени администратором, чем педагогом. Я развел руками:

– Нет, я плохо его помню. Я попал сюда очень маленьким, мне было четыре года, и я предпочитаю не вспоминать этот период своей жизни.

– Четыре года…

– Да, моя мать умерла, это было вскоре после войны. Скажите, я мог бы взглянуть на свое личное дело?

Это желание пришло мне совершенно неожиданно. В последний раз взглянуть на несколько листков, связывающих меня с детством…

Марта подошла к нам и с нескрываемым нетерпением слушала наш разговор. Профессор Годар затянулся трубкой, благожелательно глядя на меня.

– Простите, как вы сказали ваша фамилия?

– Лион, Жорж Лион. Мне было бы крайне интересно заглянуть в свое личное дело, если оно у вас сохранилось. Я поступил сюда в тысяча девятьсот пятьдесят втором году, а вышел в шестьдесят шестом.

Коллега профессора вздохнул и демонстративно повернулся к футболистам. Марта потянула меня за рукав:

– Жорж, нам надо ехать, мы опоздаем на самолет.

Я высвободил руку.

Директор некоторое время пребывал в нерешительности; ему явно не хотелось расставаться с прекрасным весенним утром, но потом обреченно кивнул, видимо, в надежде на вероятное пожертвование.

– Мой кабинет там.

Мы вошли в приятную, солнечную комнату, все стены которой были заставлены старыми книгами. Я уселся в кожаное кресло. Профессор Годар нервно вертел в желтых от никотина пальцах скрепку, желая, как я понимаю, поскорей возвратиться к своему спутнику и прерванной буколической беседе.

– Итак, господин… Лион, мы сейчас справимся в нашей картотеке. Мы уже два года как перешли на компьютерную систему информации. Поглядим…

Минут, наверное, пять он тискал клавиши компьютера.

– Нет, здесь ничего. Правда, некоторые личные дела, самые старые, еще не введены в память. Придется обратиться в архив. Извините меня…

Он снял трубку:

– Сюзанна, будьте добры, найдите личное дело нашего бывшего воспитанника Жоржа Лиона, тысяча девятьсот пятьдесят второй – тысяча девятьсот шестьдесят шестой.

Эти даты прозвучали прямо как считанные с надгробного памятника. Несколько минут мы сидели, обмениваясь банальными соображениями о погоде и о необыкновенных холодах, но наконец зазвонил телефон. Профессор схватил трубку:

– Извините меня… Да?.. Ах, вот как… Разумеется, в этом случае… Но вы вполне уверены?.. Нет, нет, прошу прощения. Благодарю вас.

Он повернулся ко мне, на лице у него было смущение.

– Боюсь, господин Лион, я не смогу исполнить вашу просьбу.

Я почувствовал, что начинаю закипать. Этот претенциозный недоносок не желает даже шевельнуть пальцем!

– А почему, позвольте поинтересоваться? Вам мало того, что вы отравляете жизнь сотням детей, так вы еще решили проявить свою власть, отказавшись выполнить совершенно законную просьбу!

– Да, разумеется, совершенно законную, но невыполнимую.

– Как вас понимать?

Вдруг мне пришла безумная мысль. А что, если Хольц и Маленуа напали на мой след? Я уже ждал, что сейчас ровными рядами сюда вступит армия мусоров, однако ничего такого не произошло. Профессор Годар посасывал трубку. Он настороженно взглянул на меня и кашлянул.

– Дело в том, что, как мне кажется, вы никогда не были воспитанником нашего приюта.

– Чушь! Личное дело могло затеряться…

– Не думаю. И вообще личное дело у нас просто не может затеряться.

– Врете!

– Мне очень жаль, видимо, здесь какое-то недоразумение. Прошу меня извинить, но у меня срочный разговор и…

– Вы должны найти мое личное дело!

Я вскочил, он тоже поднялся и поспешно направился к двери. Я догнал его, когда он уже был на газоне, и, стараясь сдерживаться, попросил его:

– Постоите. Мне очень нужно мое личное дело. Почему вы не хотите показать его мне?

Он убедился, что его коллега находится недалеко и его можно будет позвать. Отступил еще на шаг, вынул изо рта трубку и отчетливо, точно говорил с глухим, произнес:

– Потому что институт открылся только в пятьдесят восьмом году.

У меня отвалилась челюсть. А он, еще отступив, продолжал:

– Поэтому поступить сюда в тысяча девятьсот пятьдесят втором году вы просто физически не могли. А сейчас, если позволите, я вернусь к моим воспитанникам.

Его подчиненный подошел к нам, очевидно встревоженный нашим несколько непонятным поведением, и оба они поспешно удалились, оставив меня стоять столбом посреди идеально подстриженного газона.

За спиной раздался звук. Я обернулся, готовый ко всему. Но это подошла Марта. Лицо у нее было расстроенное. Она взяла меня за руку:

– Пошли. Брось ты все это, Жорж.

Я оттолкнул ее. На душе было страшно горько.

– Ты это знала, да? Знала с самого начала!

Разъяренный, я пошел прочь от нее. Я чувствовал себя одиноким, таким одиноким, каким никогда еще не был. И меня наполняло отчаяние, оттого что моя жизнь растаяла, как снег под солнцем. Марта дотронулась до моей руки:

– Нет, вовсе не с самого начала. Со вчерашнего дня. Я ведь не хотела останавливаться здесь. Ах, Жорж, мне так хотелось, чтобы этот кошмар кончился.

– Для меня он только начинается и, боюсь, будет долго продолжаться.

Мы уже были около машины. Я снова взглянул на этот огромный мрачный дом. Нет, этого не может быть. Я же знаю, что вырос здесь. И видел этот фасад бессчетное число раз. Я повернулся к Марте, стоящей рядом со мной:

– Ты говоришь, со вчерашнего дня?

Она молча протянула мне несколько листков, и я узнал шрифт машинки Ланцманна. В датах были большие разрывы. Очевидно, листки эти были изъяты из рукописи. Марта поспешно объяснила:

– Они свалились под кровать. Ты их не прочел.

Я ответил с горькой улыбкой:

– Свалились под кровать? Могла бы придумать что-нибудь поудачнее.

Но все равно я жадно схватил их. И сразу бросился читать, как бросаются в воду, не умея плавать.

10 апреля. Ровно в пятнадцать, в час, когда был назначен прием, в дверь позвонили. Я открыл. На пороге стоял Грегор в костюме, в котором я никогда его не видел. Он подстриг волосы. Он протянул мне руку:

– Доктор Ланцманн, не так ли?

Совершенно ничего не понимая, я кивнул. Тогда он вошел и направился в кабинет. Выглядел он спокойным и уверенным в себе. Я шел следом. Он повернулся и представился:

– Жорж Лион. В бумажнике я обнаружил вашу визитную карточку. Не знаю, как она туда попала, но оказалась очень кстати. У меня некоторые сложности. Я могу сесть?

– Да, прошу вас. Вам известна моя ставка?

– Это не имеет значения. Деньги у меня есть.

– И в чем же ваши сложности, господин… Лион?

Я от души забавлялся. Поистине этот Грегор с большими, как говорится, тараканами! Он смотрел на меня и вдруг выложил:

– Меня преследуют одни и те же сны.

– Какого рода?

– Я вижу во сне своего брата-близнеца, умершего почти тридцать лет назад. Мне снится, что он жив и хочет связаться со мной.

– И вас это беспокоит?

– Да. Он рассказывает мне об ужасных событиях и тайнах. Говорит об убийствах, сектах, заговорах.

И эти сны такие реальные. Как будто все эти люди действительно существуют. Он словно бы старается вовлечь меня в свою жизнь.

Я, насколько мог, успокоил «г-на Лиона», и мы договорились, что он будет приходить ко мне, чтобы избавиться от этих кошмаров. Он может рассчитывать на меня!

 

Какая-то страшная тяжесть давила мне на грудь. Опять вернулась головная боль; такой сильной у меня никогда не было, я едва удерживался, чтобы не взвыть. Слова плясали у меня перед глазами, словно искры дьявольского костра, но я заставлял себя читать.

 

6 мая. Теперь Грегор и Жорж приходят ко мне на прием по очереди. Грегор рассказывает мне только про «Жоржа», что тот делает, как живет, а вот «Жорж» почти совершенно забыл о Грегоре. Я с осторожностью лавирую между обеими ипостасями пациента, прекрасно сознавая, что работаю с динамитом, особенно если он внезапно меняет ипостась во время сеанса гипноза. Мне все время приходится помнить, что Грегор прошел специальную подготовку в своей отборной части и что он исключительно умен…

С нетерпением жду его встречи 25 мая с воображаемым братом, чтобы посмотреть, как произойдет его окончательное перевоплощение в более приятную для него личность «Жоржа».

 

Следующая страница явно была напечатана в другой период. И печать была другая, и расположение текста.

 

18 июня. Все! Грегор «мертв», Жорж пришел в сознание. Он почти ничего не помнит. Амнезия как следствие шока. Я воспользовался этим, чтобы внести хоть какой-то порядок в его бедную голову. По счастью, он сломал нос, что несколько изменило его внешность, и это помогает укрепиться ему в уверенности, что он не Грегор. По его воспоминаниям, Грегор давно умер, а мать вовсе не бросила его: он оказался в приюте, потому что она, бедняжка, скончалась. А ведь на самом деле она сперва попыталась прикончить собственного сына, а вскоре и сама погибла от руки убийц, подосланных фрау Маркус по приказу отца ребенка… Настоящее гадючье кубло!

Грегор полностью преобразовал воспоминание о том, как его бросили. Небезынтересно описать работу, проделанную пациентом, чтобы структурировать крайне тягостный для него материал. С одной стороны, он убежден, что бродил по улицам, когда его мать умерла. С другой часто упоминает о холоде, который ощутил, когда узнал о смерти Грегора.

На самом деле ощущение блужданий и страх не найти дорогу домой перекрывают сознание того, что ты брошен, в то время как ощущение холода корреспондируется с реальным холодом, который чувствовал под дождем полумертвый, истекающий кровью ребенок, брошенный матерью в мусорный бак.

И наконец, он просто отказывался воспринять сам факт, что родная мать хотела его убить: нелюбящая мать немыслима для ребенка, который зависит от нее. И как большинство подвергающихся истязаниям детей, он перенес на себя отвращение и ненависть, которую испытывала к нему мать. Она наказывает его и бьет, потому что он плохой. Но поскольку ребенок не может жить одним сознанием, что он плохой, он с самого раннего детства придумал хорошего и плохого близнецов. Это плохого Грегора, а не хорошего Жоржа убила мать. Это плохой Грегор убил своего отца. И теперь, когда плохой Грегор больше не существует, остался только хороший Жорж. В сущности, что может быть проще и хитроумней этой системы?

И теперь всеми возможными средствами я должен закрепить это, чтобы навсегда воспрепятствовать «возвращению» Грегора.

Мне крайне занятно создавать ему нужные «воспоминания». Сеансы гипноза, хотя он не знает, что подвергается ему, дают великолепные результаты. Великое преимущество детей, родившихся после войны в разрушенных войной районах, состоит в отсутствии многих документов.

Какое наслаждение работать над почти девственной и податливой памятью! Я перечитываю труды Рибо и Бергсона, использую Жане, ко мне вернулся энтузиазм студенческих лет! Я нашел фотографию старинного сиротского приюта в Бернском кантоне, который превосходно подойдет для главы «Детство». Одновременно я собрал здесь и во Франции документацию об Иностранном легионе и легионерах. Его прошлое военного и специального агента очень легко встраивается в жизнь «сорвиголовы» из легиона, и это заставит его вести потайную жизнь. Но в любом случае его желание стать «Жоржем» настолько сильно, что практически не требует от меня никаких стараний… Как писал Ницше: «Память говорит: это сделал я, а гордость: не может быть, чтобы это сделал я… В конце концов память сдается».

Exit Грегор фон Клаузен! Добро пожаловать, господин Жорж Лион.

 

Имелась еще страница, на которой было напечатано одно-единственное предложение:

 

Я горжусь своим творением.

 

Он гордится! Мне показалось, что я слышу его сардонический смех. Что ж, доктор Ланцманн, вы по праву можете гордиться своим творением.

Я разжал ладонь, и листки посыпались на газон, смешавшись с палыми листьями. Головная боль прошла.

 

Марта смотрела на меня сияющими глазами. Я знал, что это правда. Все правда. Вот только вспомнить ничего не мог.

 

Итак, приходится признать очевидное: я, Жорж, то есть Георг, Лион не существую и никогда не существовал. Вся моя жизнь была лишь галлюцинацией шизофреника, галлюцинацией, пленником которой я остаюсь навсегда.

 

Марте, которая, несмотря ни на что,

согласилась стать моей женой и только что родила нашего маленького Грегора.

Сен-Поль-де-Ванс,

27 октября 1991 г.

Г. Лион фон Клаузен

 


[1] Middle classe (англ.) – средний класс.

 

[2] In extremis (лат.) – в последний момент.

 

[3] De visu (лат.) – воочию.

 

[4] A priori (лат.) – априорно.

 

[5] Ad patres (лето.) – к праотцам.

 

[6] No man's land (англ.) – необитаемый остров

 

[7] «Окончательное решение» – название гитлеровского плана уничтожения евреев, миллионы которых были сожжены в печах концлагерей.

 

[8] In petto (итал.) – про себя.

 

[9] Curriculum vitae (лат.) – биография, послужной список.

 

[10] «Одежда вина» – винодельческий термин, означающий сочетание цвета и прозрачности.

 

[11] Аналогия с библейским «седьмым днем», когда Бог, завершив шестидневный акт творения, предался отдыху.

 

[12] Носферату – одно из имен Дракулы (от румынского «неумеренный»).

 

[13] Баллада Ф. Вийона, называемая также «Эпитафия Вийона».

 







Последнее изменение этой страницы: 2016-08-26; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.227.2.109 (0.232 с.)