ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Глава 8. Место обитания: по человеческой мерке



Чем больше живых схем присутствует в архитектурном объекте, будь то комната, здание или город, тем больше он оживает как целое, тем больше он сияет внутренним огнем, приобретая качество, которому нет названия.

Это процесс появления порядка из ничего; этого нельзя добиться специально, это происходит само по себе, если мы позволяем этому произойти.

Кристофер Александер. Строительство вне времени (1979)

Итальянский городок Саббьонета вздымается над плодородной равниной северной Ломбардии, словно декорации какого-то голливудского фильма. Это укрепленное поселение, построенное в конце XVI в., отражает честолюбивый замысел одного человека, Веспасиано Гонзаги, благородного солдата, военного инженера и покровителя искусств, который мечтал создать совершенный город Возрождения.

Я впервые посетил Саббьонету в солнечный воскресный день в конце июля. Нашим попутчиком и гидом был Ганс Вирц, архитектор и специалист по городскому дизайну из швейцарского Базеля; я дружу с Гансом уже много лет. Надеясь завершить двухчасовую поездку до наступления самых жарких дневных часов, мы пораньше выехали из Villa di Monte, старинного особняка в холмах примерно в 30 км от Флоренции, где Ганс и его жена Анна, известный нейробиолог, проводили лето.

Начало поездки было изумительным. Тоскана — это не просто красивейшие места, а живой урок истории и архитектуры. Человеческие руки здесь коснулись буквально каждого дюйма земли. Извилистая дорога изобиловала мостами и туннелями, а по сторонам паслись, позвякивая колокольчиками, стада свежепостриженных овец, явно недовольных нашим присутствием. Повсюду среди ухоженных холмов, расчерченных виноградниками и полями, были разбросаны маленькие фермы, на протяжении веков собиравшиеся в деревушки. Но не прошло и часа, как мы выехали на шоссе, связывающее Рим с индустриальным севером страны, и все эти пасторальные сцены остались позади.

Вскоре перед нами открылась долина реки По в мерцающей дымке. Лето в тот год выдалось очень жарким, и Саббьонета была раскалена, как печь. Городок построен на песчаных берегах живописной излучины реки (sabbia по-итальянски значит «песок»), и его внушительные укрепления сохранились практически нетронутыми. В простых оштукатуренных домиках, теснящихся вдоль мощенных булыжником улиц, проживает около 1700 семей. Если убрать припаркованные автомобили, электрические фонари, свисающие на проводах над мостовой, и выставленные кое-где во дворы пластмассовые кресла, то может возникнуть ощущение, что с момента основания города 450 лет назад здесь мало что изменилось, даже численность населения осталась прежней.

Семья Гонзага, прославившаяся разведением лошадей, военной доблестью и политическими аферами, господствовала в долине По более 400 лет, с 1328 г. до первой половины XVIII в. В начале своего восхождения к власти ее представители проявляли деспотичность, но с приходом эпохи Возрождения открыли в себе мягкость и утонченность и стали завоевывать престиж и место в обществе с помощью меценатства, благотворительности и архитектурных инноваций. В результате этого в XVI в. Мантуя, их родовое гнездо, превратилась во влиятельный культурный центр Северной Италии. Саббьонета, одна из самых маленьких городских коммун, управлявшихся членами семьи Гонзага, располагается всего в 30 км к юго-западу от Мантуи и тоже отражает эстетические предпочтения того времени. Этот миниатюрный городок и сегодня демонстрирует нам ренессансные ценности в области живописи, архитектуры и городского планирования.

Создатель Саббьонеты Веспасиано Гонзага (1531–1591), по материнской линии тесно связанный с Ватиканом, был, судя по всему, весьма интеллигентным и культурным человеком. Он вырос при испанском дворе под покровительством Филиппа II, а затем стал вице-королем Наварры. Таланты военачальника он сочетал с увлечением классической римской архитектурой. Заветной его мечтой было перестроить Саббьонету, маленький город, доставшийся ему по наследству, и сделать его неприступной крепостью, придерживаясь при этом идеалов Возрождения. Он мечтал создать совершенный город своего времени (в котором сам он будет герцогом и патроном) — с дворцами для друзей-аристократов, академией, художественной галереей, общественным театром и летней резиденцией для себя. Веспасиано отдался этому делу с непоколебимым упорством и всего лишь за тридцать лет сумел воплотить утопию, перестроив старинную крепость и деревушку.

В проекте Саббьонеты совместились принципы военной инженерии тех лет и древнеримского городского планирования. Это город, полностью окруженный защитными стенами в форме звезды. Внутри располагается сеть улочек, пересекающихся под прямыми углами, — лабиринт, в котором мы очень быстро заблудились. В город можно попасть с двух сторон через внушительные ворота, а в центре находятся две площади, вокруг которых размещены основные общественные здания. Город действительно совершенен с точки зрения человека — наверное, даже Уолт Дисней мог бы извлечь что-то ценное из такого пристального внимания к деталям. Классическая симметрия многих зданий в Саббьонете напомнила мне георгианскую архитектуру Лондона. Ганс заметил, что в этом нет ничего удивительного, так как на придуманную герцогом планировку значительно повлиял стиль венецианского архитектора Андреа Палладио. Палладио был современником Веспасиано, и его элегантные постройки, в которых сочетаются функциональность и красота, в XVII в. стали образцом для многих европейских архитекторов; ими же был вдохновлен Томас Джефферсон, проектировавший свою усадьбу Монтичелло.

Поэтому вполне естественно, что, хотя Веспасиано был успешным профессиональным военным с суровым характером, Саббьонету никак нельзя назвать минималистичным военным укреплением. Герцог, выросший на ренессансных идеях рационального гуманизма, в своей страсти был перфекционистом, черпавшим вдохновение и силы в древней истории. Согласно этому кредо, визуальную гармонию нужно искать в математических пропорциях зданий и отношениях целых чисел, отраженных в божественных пропорциях человеческого тела (которые прославил Леонардо да Винчи своим «Витрувианским человеком»). Но, в отличие от фамильной резиденции в Мантуе, которая постепенно, на протяжении веков, вбирала в себя различные идеи, встраивая их в оригинальный римский план, Саббьонета представляет собой совершенно новый город, спланированный и построенный на протяжении жизни одного поколения. И хотя ее архитектура точно отражает актуальные для того времени идеи, образ города почти целиком плод фантазии его создателя. Веспасиано консультировался с рядом ведущих архитекторов своего времени, однако общий дизайн, масштаб и размещение герцогских и общественных зданий принадлежат ему самому (хотя они и испытали влияние римских образцов). В результате фасады зданий, при всей своей простоте и солидности, удивительно похожи между собой.

Однако для декорирования своих дворцов и общественных зданий Веспасиано призвал лучших художников Ломбардии, в том числе Бернардино Кампи, который основал в Саббьонете собственную школу. Многие из фресок, в особенности росписи потолков, сохранили свой оригинальный вид по сей день. В общественных зданиях традиционные картины из греческой и римской мифологии перемежаются оптическими иллюзиями, придающими пространству особую глубину. Также здесь, среди фамильных портретов и геральдических атрибутов рода Гонзага, сюжетов из римской мифологии и изображений личных подвигов самого Веспасиано, можно увидеть картинки, не лишенные грубоватого юмора. Одна из росписей особенно привлекла мое внимание: на куполообразном потолке личного кабинета Веспасиано в герцогском дворце изображено движение солнечной колесницы по небу. Художник, вероятно, имел в виду Фаэтона, который, пытаясь справиться с колесницей своего отца, потерял контроль над ней и поджег землю, и нарисовал колесничего, с трудом балансирующего на своей повозке и безуспешно пытающегося удержать двух мощных коней; при этом его плащ и туника вздымаются у него над головой, оголяя тщательно выписанные детали обнаженного тела.

Но, несомненно, самым знаменитым зданием Саббьонеты, которое действительно заслуживает этого звания благодаря своему дизайну и многочисленным фрескам и статуям, является Театр в античном стиле, созданный в 1588–1590 гг. учеником и последователем Палладио Винченцо Скамоцци. Это было одно из первых европейских театральных зданий такого типа — отдельно стоящее, с крышей, обладающее и рядом других новаций, например отдельным входом для музыкантов и актеров, фиксированными декорациями с изображением городского пейзажа и наклонной сценой для улучшения зрительского обзора. Театр, строительство которого было завершено прямо перед смертью герцога, представляет собой вершину его архитектурных достижений. Построив Саббьонету, Веспасиано исполнил свою мечту, создав подлинную жемчужину Ренессанса.

 

* * *

 

Чему же может научиться на примере Саббьонеты современный градостроитель? Когда мы, покрытые пылью и с пересохшим горлом, уселись наконец выпить пива в тени Палаццо-дель-Джардино, у длинной галереи, где Веспасиано когда-то держал свою коллекцию греческой и римской скульптуры, я задал этот вопрос Гансу Вирцу.

«Сразу можно сказать одно, — ответил Ганс не задумываясь. — Такое планирование "сверху вниз" редко дает хороший результат. При всей классической красоте и внимании к деталям в Саббьонете нет genius loci, духа места. Этот город — отражение воли одного человека, воли герцога, воли солдата. Веспасиано спланировал Саббьонету при участии умелых архитекторов и художников, но, по сути, проигнорировал нужды и мнения людей, которые здесь жили и трудились. Поэтому, если отвлечься от мечты герцога, здесь нет ничего естественного».

Дальше Ганс объяснил мне, что при жизни герцога Веспасиано город подчинялся его контролю, но, когда власть перешла к его зятю, начались бунты. Очень быстро стало понятно, что люди Саббьонеты больше не чувствуют какой-то особой связи со своим правителем, и дочь герцога предпочла перебраться в более спокойный и безопасный Неаполь. XVI в. в итальянской истории был непростым периодом. В то время как Англия и Франция уже превратились в объединенные монархии, Италия оставалась лоскутным одеялом городов-государств и воюющих между собой партий. Герцог, как интеллектуал и воин, принял этот вызов. Укрепления Саббьонеты, спроектированные Веспасиано, прекрасно ему служили и вкупе с мощным гарнизоном обеспечивали безопасность горожан. Однако детали, составляющие сердце городской жизни, оказались не столь удачны.

«Видно, что план города выстроен очень жестко и иерархично, — отметил Ганс. — Герцог не смог создать коммуну, которая бы жила своей жизнью за пределами его прекрасных зданий. Например, он очень хотел построить театр, который бы превосходил герцогский театр в Мантуе, но, когда он сделал это, оказалось, что зрители в него не идут. Поэтому Веспасиано стал сгонять туда солдат и крестьян; они приходили и аплодировали, но все это было искусственно. Не было духа места.

Когда герцога не стало, Саббьонета быстро превратилась в сонную провинцию, — продолжал Ганс, — и остается такой и сегодня, поэтому ее архитектура так хорошо сохранилась. К тому же расположение города тоже оказалось не слишком удачным: вот вам и следующий урок. Саббьонета даже в дни своей славы находилась в стороне от крупных торговых путей вроде тех, что подпитывали Мантую или великую Флоренцию».

Ганс противопоставляет Саббьонету другим тосканским городам и деревням, через которые мы проезжали тем утром. На его взгляд, там, среди пасторальных холмов, можно найти примеры того, как ландшафт, архитектура и экономика сочетаются, создавая естественную гармонию, «где правильные здания расположены в правильных местах». На протяжении многих поколений человеческий талант использовал ландшафт и климат, чтобы обеспечить себе самые благоприятные условия проживания: источники воды, лучшие пастбища, выгодные места с точки зрения обороны. Но строительство всегда определялось функциональностью и служило на благо отдельных семей и общины в целом — чего не было в Саббьонете.

Наш разговор прервался. Тени на площади удлинялись, и в воздухе повеяло прохладой. Я заметил, что мы сидели лицом к северу, защищенные от палящего зноя каменными стенами дворца. Я подумал, что Ганс все-таки, кажется, недооценивает Веспасиано: здесь, в тенистом саду, мы наслаждались теми самыми архитектурными принципами, о которых только что шла речь. Еще я вспомнил старую нью-хэмпширскую ферму (она долгие годы была моим домом в Америке) — прекрасный пример жилища, созданного из материалов, которые были под рукой. Выстроенная в конце XVIII в., она смотрит на юг, защищенная небольшим выступом холма, который высится над речкой и окрестными полями. Старый клен летом защищает дом от солнца, так что можно обойтись без кондиционера. В центре дома находится массивная труба, сложенная из местного камня и кирпичей; к ней подведены дымоходы от очагов в жилых комнатах, и зимой она выполняет роль центрального отопления. Весь дом отделан местным деревом и представляет собой тип здания, построенного во времена европейских колонистов из имевшихся материалов в соответствии с климатом и технологиями того времени.

Я стал рассуждать о мастерстве строителей Новой Англии тех времен, и Ганс, соглашаясь, кивнул. «В любом экономически процветающем обществе дух места создается и поддерживается нуждами и действиями обычных людей, — заметил он. — Поэтому автократическое планирование сверху редко дает хороший результат». Веспасиано благодаря богатству и власти мог себе позволить проигнорировать этот принцип. По мнению Ганса, современные технологии в ряде случаев способствуют такой же слепоте: «Если взглянуть с технической точки зрения, мы можем построить практически все, что угодно, но это не означает, что построенное понравится людям или простоит долго. Сегодня мы буквально можем сбросить с парашютом в любую точку Земли домик с отоплением и кондиционером. Но это не будет соответствовать топографии. Это не даст устойчивый симбиоз человека и природы.

Нас очень часто увлекают современные технологии, но при этом важно осознавать и другую реальность, — продолжал Ганс. — С помощью различных ухищрений мы и сегодня можем строить дома и городские центры так, чтобы они обладали теми же объединяющими свойствами, которые были в старинных поселениях. Все, что для этого нужно, — талантливые архитекторы, проектировщики, способные мыслить гибко, и креативные инженеры, работающие в гармонии с реальными людьми, которым предстоит здесь жить. Тогда технология будет инструментом, а не самоцелью. Во многих маленьких тосканских городках жизнь сегодня так же привлекательна, как и двести лет назад. Они адаптируются к сегодняшним потребностям. Гибкость — это основа устойчивости».

Пиво закончилось, жажду мы утолили. Нам предстоял долгий путь обратно. Заходящее солнце скрылось за крепостными стенами, и с ним исчезло большинство дневных туристов. Пока мы шли к машине, Ганс, все такой же энергичный, подвел итог нашему разговору, наверное так же, как он делал это в конце лекции для студентов в Лондоне, Париже или Базеле. «В архитектуре и городском проектировании, — сказал он, махнув рукой в сторону длинной галереи Веспасиано, — устойчивость не тождественна длительной сохранности, как у этих монументальных сооружений». По мнению Ганса, устойчивость зависит от того, насколько мудрым был проект: «Если проводить аналогии с компьютерными технологиями, то это можно представить как "железо" и программное обеспечение. Детали, из которых состоит компьютер, — это то же самое, что кирпич, мрамор и бетон в архитектурном сооружении, а программное обеспечение — это человеческие потребности и различные точки зрения тех, для кого построено здание, как отдельных людей сегодня, так и тех, кто будет его использовать потом». Со сменой поколений меняются потребности и интересы — и жизненное «программное обеспечение» должно быть адаптивным. При этом в устойчивом сооружении материальная основа также должна быть способна к функциональным изменениям без потери единства. Старинный дом может превратиться из простого жилища в ферму, может стать офисом или магазином. Но при всех вариантах использования структурная основа остается неизменной. «Поэтому genius loci создается интеграцией меняющихся схем взаимодействия человека и места, — заключил Ганс. — Веспасиано ошибся при первом же ходе, однако он был умным человеком. Кто знает, проживи он еще десяток-другой лет, может быть, такая интеграция была бы достигнута и здесь».

 

* * *

 

Характер места раскрывается и запоминается благодаря повторяющимся событиям, которые мы переживаем. Многие из них совершенно обыденны и происходят в неизменном порядке изо дня в день, но именно наши повседневные привычки — завтрак на кухне, утренние новости, сборы на работу, возвращение домой, ужин, отход ко сну — определяют среду, в которой мы живем. Эти схемы, закрепленные во времени и пространстве, создают структуру человеческого мира.

Таким образом, строения, в которых мы живем, формируют наше отношение к своему жилищу и его взаимодействию с природой именно через память и привычки. У каждого из нас своя точка отсчета. Так, в моей памяти почему-то лучше всего отпечатался образ старого дома в Нью-Хэмпшире: это картинка кухни в начале зимы, с потрескивающей печкой и готовящимся ужином. И еще один образ, на этот раз связанный с Италией и летом: солнечные лучи, ранним вечером падающие на сосновые и оливковые деревья на Villa di Monte, и разлитое в воздухе спокойствие, которого не может нарушить даже какофония гудков автомобилей, бесконечной вереницей тянущихся вверх по ближайшей дороге.

Осознание места и способность творчески выразить это осознание появляется у человека в раннем возрасте. Помните, как в детстве вы играли в «дом»? У моей коллеги Нэнси, которая выросла на ферме в Мичигане, любимыми местами для таких игр были амбар ее бабушки или пустое кукурузное хранилище, которое обладало тем преимуществом, что, находясь внутри, можно было через щели увидеть, кто приближается. «Мы предпочитали места, где потемнее. Мы выметали оттуда насекомых, остатки зерна и паутину — это были настоящие подвиги, совершить которые дома нас было невозможно заставить». Старая посуда, консервные банки, полотенца, обрезки ткани — все, отсутствие чего взрослые бы не заметили, стаскивалось туда. «Столы мы делали из ящиков для зерна. Они же были стульями. Тряпки становились скатертями. Мы собирали цветы, "пекли" пирожки из грязи, готовили молочные коктейли и салаты из сорняков. Мы занавешивали воображаемые окна, потому что настоящие окна нам были совершенно не нужны: мы не хотели, чтобы на нас смотрели. Это был наш воображаемый мир, и мы не хотели, чтобы взрослые нарушили эту иллюзию». В сарае для кукурузы создавались тайные, личные и памятные места, места фантазий, где воображение было необходимым предметом обстановки. «Но мы почти никогда не делали кроватей, — вспоминает Нэнси. — Спать нам было некогда».

Кристофер Александер, знаменитый архитектор, неустанно выступающий за внесение в жилищное строительство и городское планирование такого элемента, как человеческие ценности, считает, что именно благодаря детским воспоминаниям мы впервые осознаем истинные взаимоотношения между тем, что нас окружает, и нами самими. Тяга к строительству, по мнению Александера, — это фундаментальное человеческое стремление, такое же, как стремление к продолжению рода. Но чтобы овладеть «языком», с помощью которого можно проявить этот инстинкт, мы вначале должны создать его словарь. Александер называет это интуитивное чувство языком шаблонов. Как обычный язык дает нам возможность создать бесконечное множество фраз, так и язык шаблонов позволяет спланировать бесконечное множество вариантов оформления пространства, которое будет живым и полным энергии. Как устройство дома помогает членам семьи взаимодействовать друг с другом? Где лучше всего расположить окно в комнате, чтобы внутрь проникало больше света и было удобнее смотреть наружу? Как комфортно обустроить место у этого окна, чтобы в домашнем тепле наслаждаться видом? Александер считает, что язык шаблонов дает нам бесконечный источник практических ответов на подобные вопросы. Сосредоточенность на потребностях, памяти и воображении при разработке человеческого жилища — «это вневременной способ строительства, — говорит Александер. — Ему уже тысяча лет, и сегодня он все тот же, каким был всегда».

 

* * *

 

Кто-то может назвать Кристофера Александера неисправимым романтиком. Однако его подход к совершенствованию архитектуры — дизайн должен сочетаться с природой и поддерживать спонтанность человеческих взаимоотношений — получает все больший отклик среди проектировщиков и строителей, сталкивающихся со сложностями современной действительности. Жизнь в сегодняшнем мире изобилия, во многом благодаря доминированию автотранспорта, имеет центробежную тенденцию, а такая разбросанность в пространстве требует больших временных затрат и способствует разрушению связей внутри семьи и в других человеческих сообществах. Александер не единственный, кто осознал вред таких тенденций для нормальной человеческой заботы друг о друге. Например, в революционных работах Уильяма Уайта и Джейн Джекобс еще в начале 1960-х гг. высказывались пророческие идеи о природе больших городов и о важности понимания поведенческих схем для разработки правильного дизайна общественных пространств.

Джейн Джекобс, канадская активистка и писательница американского происхождения, впервые заинтересовалась проблемами городской жизни, когда жила в нью-йоркском районе Гринвич-Виллидж в начале 1950-х. Работая на дому, она обратила внимание на то, что мелкие рыночные взаимодействия — обычный шопинг и прочие повседневные дела — часто имеют достаточно большое социальное значение и помогают в формировании приемлемого поведения. В частности, она заметила, что взрослые, работающие и делающие покупки в том же районе, где они живут, следили за безопасностью и поведением детей, играющих на улице. Джекобс высказала предположение, что такие взаимодействия и общий опыт, определяющие характер людской общности, порождают чувство гордости, причастности и единства. В те времена, когда по всему миру в крупных городах сносили трущобы и заменяли их высотными многоквартирными домами, отдаленными от центров экономической жизни, Джейн Джекобс выступала за диаметрально противоположное: за бóльшую плотность связей, единение и разнообразие как необходимую основу существования в городских условиях.

Уильям Уайт, социолог, автор книги «Функционер» (The Organization Man) и учитель Джейн Джекобс, помог оформить многие ее идеи, сопроводив их своими подробнейшими наблюдениями. В 1969 г., выполняя заказ Комиссии по городскому планированию Нью-Йорка, Уайт приступил к исследованию общественных мест с помощью видеосъемки; по итогам работы, длившейся десять лет, он выпустил документальный фильм и ставший классическим труд «Общественная жизнь малых городских пространств» (The Social Life of Small Urban Spaces; 1-е изд. — 1980). Это не исследование жизни общества, а изучение конкретных площадей и прочих мест скопления людей с отслеживанием во времени поведения местных жителей и случайных прохожих. Уайт задался несколькими вопросами. Что делает общественные места привлекательными? Как и кем они используются? От чего зависит, станут ли они популярными? Какую роль играет обстановка (места для сидения, деревья, фонтаны), соотношение солнечного света и тени? Важно ли расположение общественных мест — имеют ли значение окружающие улицы и примыкающие строения? Какую роль играет пространство в создании и поддержании живого общества? Но, кроме всего прочего, работы этих исследователей показывают нам, что сила общества в значительной степени зависит от характера живущих в нем людей и что успешное городское развитие, по сути, является выражением этого коллективного характера. Таким образом, дизайн общественных пространств не может быть удачным, если не принимать во внимание процессы «снизу» (это же относится к городскому планированию в целом).

Наглядный пример того, насколько это верно, я нашел в нескольких кварталах от собственной лос-анджелесской квартиры. Хотя Лос-Анджелес — зеленый и солнечный город, у нас в районе мало парков, и местный совет, заботясь об общем благе, в последние годы предпринимает все возможные усилия, чтобы это изменить. К несчастью, по крайней мере в моем районе, был принят план, явно игнорирующий принципы Уайта: жители практически не принимали участия в разработке проекта, а создатели не слишком интересовались тем, какой деятельности горожан он должен способствовать. В результате, когда между аптекой и парковкой неожиданно появились деревья и забор с воротами, запирающимися на ночь, местные жители, несмотря на близость общественной библиотеки, не проявили особого интереса и энтузиазма в отношении нового места для прогулок. Снова приходится вспомнить о том, что планирование «сверху» редко оказывается эффективным: так было в старинной Саббьонете, так осталось и в современном Лос-Анджелесе.

Однако недостаточная продуманность — это лишь часть проблемы. Есть еще одна переменная, которая помогает объяснить неудачу с нашим районным парком. В Лос-Анджелесе мало кто ходит пешком — здесь невозможно представить жизнь без автомобиля, и горожане ездят на машине куда угодно, даже в расположенную по соседству библиотеку. Так было не всегда. В 1920-х гг. трамвайная сеть Лос-Анджелеса, основанная в начале XX в. промышленным магнатом Генри Хантингтоном, стала самой протяженной в мире. Хантингтон был застройщиком, и прокладка трамвайных линий отвечала его интересам. Трамваи Хантингтона просуществовали, чуть в меньшем количестве, до 1940-х гг., когда сеть была куплена конгломератом производителей автомобилей, бензина и шин (под предводительством General Motors), которые, естественно, также действовали в собственных интересах. Но, по сути, общественный транспорт в Лос-Анджелесе на этом и кончился. У нас не оставалось ничего, кроме автобусов и такси, пока в начале XXI в. не появились скоростные трамваи.

Тем не менее сегодня городская жизнь Лос-Анджелеса продолжает полностью зависеть от автомобилей, причем это проблема не только транспортная, но и экономическая. Примерно на 38% территории в центре города расположены парковки, и участки приносят своим владельцам $5 млрд в год. На протяжении более чем 50 лет большая часть городского ландшафта формировалась машинами и для машин, однако дорожная ситуация остается самой плохой в стране и среднее время в пути от дома до работы составляет больше часа. Я живу совсем рядом с университетом, поэтому, слава богу, мне удается всего этого избежать, но я, вероятно, один из очень немногих, кто в Лос-Анджелесе ходит на работу пешком. Когда я только приехал в город, заботливые горожане время от времени останавливались и спрашивали, не нужна ли мне помощь, настолько крепко укоренилась в них привычка к автомобилям.

С другой стороны, моя ассистентка каждый день ездит на работу из Валенсии, пригородного поселка, расположенного примерно в 50 км к северу от города. Согласно Google Maps, дорога занимает 30–45 минут, однако это время увеличивается в утренние часы пик в полтора раза, а по вечерам иногда и вдвое, так что домой она порой добирается более полутора часов. И это само по себе иронично. Виктор Грюн, архитектор, спроектировавший Валенсию, а также придумавший в 1960-х гг. торговые центры и вообще сделавший очень много для формирования пригородной Америки в ее нынешнем виде, ненавидел автомобили. Мечтой Грюна, эмигрировавшего из Австрии (он бежал из Вены от фашистской оккупации, практически ничего не взяв с собой), было воссоздание живой атмосферы пешеходного торгового центра европейского города, который должен быть окружен находящимися в пешей доступности жилыми кварталами; частично эти представления отразились в разработанном Грюном урбанистическом проекте моллов. По словам этого энтузиаста, Валенсия должна была стать «островком разумности на пути расползающегося города».

По сравнению со многими другими пригородными районами Америки Валенсия неплохое место, особенно для молодых семей. До ипотечного кризиса 2008 г. жилые кварталы, наряду с предприятиями легкой промышленности и мелким бизнесом, продолжали здесь расти. В 1987 г. Валенсия слилась с рядом населенных пунктов, расположенных по соседству, и появился город Санта-Кларита с населением около 150 000 человек и годовым доходом на семью, примерно вдвое превышающим средние показатели по США. И все же Валенсия, даже несмотря на расположенные здесь парки развлечений «Шесть флагов», остается не более чем пригородным анклавом. Выстроенный в испанском стиле центр — спокойный и чистый, с ландшафтным дизайном, фонтанами, кинотеатрами и ресторанами, тем не менее в городской застройке доминируют отдельные частные дома, и в целом здесь не ощущается тот дух места, о котором говорил Ганс Вирц. Общественный транспорт отсутствует; хотя в Валенсии проложено множество велодорожек, большинство людей предпочитают автомобили, и примерно половина из них, включая мою ассистентку, каждый день ездят на работу в Лос-Анджелес. За пятьдесят лет передвижение на личном автотранспорте стало одним из элементов американского стиля жизни, и сломать такие привычки очень трудно.

 

* * *

 

Однако времена меняются. Хотя Валенсия пережила Великую рецессию лучше, чем многие другие пригородные районы Америки, цены на недвижимость все равно упали на 35% по сравнению с пиком 2007 г. В начале 2014-го, когда я пишу эти строки, цены вновь выросли, на продажу выставлено около 300 домов, примерно треть из них принадлежат банкам или находятся на разных стадиях изъятия. Такие новости могут показаться не слишком хорошими, однако смотря с чем сравнивать: в районе Франклин-Резерв в Северной Калифорнии поблизости от Сакраменто из 10 000 пригородных домов, построенных с 2003 по 2006 г., многие стоят пустыми и заброшенными. В 2014 г. число домовладельцев здесь меньше, чем когда-либо начиная с 1970-х гг. И этот упадок продолжается. По некоторым оценкам, к третьей декаде XXI в. в американских пригородах будет примерно 20 млн свободных домов.

Хотелось бы объяснить этот обвал на рынке пригородной недвижимости ипотечным коллапсом, последующей рецессией и высокими ценами на бензин. Однако появляется все больше доказательств в пользу другой версии. Возможно, экономический кризис действительно сыграл роль катализатора, но важно и то, что люди стали иначе относиться к жизни в пригородах. На протяжении 60 лет американские семьи переезжали сюда, стремясь освободиться от городской духоты и суеты, но теперь, кажется, мы наблюдаем противоположную тенденцию. Расползающиеся пригороды, которые попали в зависимость от автотранспорта, похоже, исчерпали себя. С увеличением числа американцев, которые живут одни, и молодые и пожилые все чаще предпочитают жизнь в густонаселенных деловых городских центрах, где можно передвигаться пешком или пользоваться рельсовым транспортом. Эта тенденция отражается на рынке недвижимости: цены на дома падают особенно сильно в тех районах, до которых надо долго добираться. Стоимость квадратного метра жилья в городских кварталах сегодня на 40–200% выше, чем в пригородах, изолированных от мест шопинга, работы и развлечений. По той же причине города-спутники, где в центре есть прогулочные зоны и прочая инфраструктура (такие, как Валенсия), более привлекательны, чем «спальные» пригородные районы. Неожиданно оказалось, что, если людям предоставить выбор, они предпочитают жить в более оживленных районах, где есть разнообразные магазины, а тротуары забиты пешеходами. Предсказания Уильяма Уайта оправдались.

Такая перемена в настроениях американцев дает основания предположить, что происходит пересмотр каких-то очень глубоко укоренившихся привычек. Американская мечта впервые стала явью для многих американских семей среднего класса именно в соблазнительных объятиях огромных торговых центров и пригородного жилья. Распространение моллов в пригородных и загородных районах, начавшееся после Второй мировой вой­ны и поддерживающееся налоговыми льготами, имело разрушительные последствия для экономики многих городских центров. Но сегодня, когда городская жизнь переживает ренессанс, сложно переделать пригороды так, чтобы они стали удобны для пешеходов и более привлекательны для проживания. В США на каждого человека приходится чуть больше двух квадратных метров торговых площадей, и по этому показателю мы далеко опережаем прочие страны. Наш ближайший конкурент, Канада, может похвастаться лишь 60% от этой величины, а в Швеции, которая возглавляет европейские страны, на каждого человека приходится примерно 0,3 м2.

Кроме того, автомобильный бум также идет на спад. В этом тоже сыграли свою роль экономический кризис и увеличение цен на топливо, однако и здесь влияют более долгосрочные факторы. Молодые американцы сегодня покупают гораздо меньше автомобилей и гораздо меньше ездят на них, чем поколение их родителей. Зачем стоять в пробках по дороге в молл, если можно заказать товары с доставкой по Интернету? А если просто хочется с кем-то пообщаться, есть социальные сети. И эта тенденция наблюдается не только в Америке: использование автомобилей, в показателях как числа поездок, так и пройденных миль, падает и в Британии, и в Швеции, и во Франции. Учитывая, что расходы на транспорт и жилье сегодня съеда­ют около половины бюджета среднестатистической семьи, уже не только молодежь пытается искать альтернативы. Почему бы не вернуться в город? Можно продать машину, купить смартфон, пользоваться общественным транспортом и продолжать жить полной жизнью, вдвое уменьшив расходы. А если вам вдруг захочется поехать в какое-нибудь необычное место, куда не доберешься на общественном транспорте, к вашим услугам всегда фирмы, предоставляющие машины в аренду, или Zipcar — наиболее быстро растущая система обмена автомобилями в мире, уже насчитывающая около миллиона членов.

 

* * *

 

В 2010 г. 82% американцев проживали в городах; по оценкам, к 2050 г. этот показатель достигнет 90%. Если задуматься о том, что города тратят примерно две трети всей производимой энергии и 60% воды и выделяют в атмосферу примерно такую же долю парниковых газов, обеспечить нашей цивилизации устойчивое будущее крайне непросто. И тем не менее возможностей для улучшения людской среды обитания огромное множество. «Новый урбанизм», как называют теперь это направление, — потенциально здоровый, во всех смыслах этого слова, путь развития, способствующий как физическим нагрузкам и общению людей, так и эффективному энергопотреблению. Однако путь к переменам не может быть легким. Развивать новую систему жилой застройки и поддерживающую ее инфраструктуру особенно сложно в районах вокруг таких мегаполисов «Солнечного пояса»22, как Лос-Анджелес, Финикс, Атланта и Хьюстон. Но другие, менее крупные города — в качестве примера можно привести Портленд (штат Орегон) — уже гигантскими шагами движутся к «прогрессивной» городской культуре: большинство их жителей ездят на работу на велосипеде или на поезде, занимаются вторичной переработкой материалов и в целом стараются жить ближе к природе.

Если вам кажется, что Америка движется в сторону европейского образа жизни, то вы правы: это действительно так. Портленд часто сравнивают с немецким городом Фрайбург-им-Брайсгау или со швейцарским Цюрихом: в этих городах открываются столь же впечатляющие виды на далекие снежные вершины, а их жителей роднит с портлендцами любовь к трамваям. Ганс Вирц, швейцарский градостроитель, с которым вы познакомились ранее в этой главе, прекрасно знает эти города, и недавно мы снова встретились с ним в Лондоне, чтобы поговорить об общих чертах в их развитии.





Последнее изменение этой страницы: 2016-08-16; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.200.252.156 (0.019 с.)