Брат Гуидоне, надежды и стоны

 

И вот Тысячемух, Початок и Недород пошли дальше. Они плелись через поле, то и дело задевая ногой край сутаны и спотыкаясь. Падали, снова вставали и уныло брели дальше. Они по опыту знали, что, когда ты, умирая от голода, чудом держишься на ногах, еще и не такое случается.

Вдруг все трое бросились за низко летящей птицей. Поймали ее, очистили от перьев, собрались жарить и тут только увидели, что это… бабочка. Уж лучше еще потерпеть, чем есть бабочку. Ты съедаешь бабочку или там саранчу в надежде унять голод, а в животе поднимается целая буря. Теперь он требует еще и три бифштекса, курицу, два яйца и вареную грушу.

Тысячемух все это знает наизусть. Поэтому, увидев на земле пять желудей, он пинает их ногой.

— Желуди — еда для свиней.

— Какие свиньи? Где они? Скорее, может, мы их еще догоним! — закричал Початок.

— О чем это вы? — спросил Недород.

— О свиньях.

— Каких свиньях? — не понял Недород.

— Которые удрали.

— Куда они удрали, эти чертовы свиньи? — разволновался Тысячемух.

— Тебе лучше знать.

Но Тысячемух молчит, он и сам не знает, куда девались свиньи. В голове у него сплошной шум и звон, а в таких случаях лучше молча идти вперед и вперед. Куда-нибудь да придешь.

Они и в самом деле подошли к воротам монастыря. Недород все-таки не поверил в это чудо, пока ворота не открылись и не появился монах-сторож.

— Привет тебе, брат во Христе, — сказал Тысячемух.

— Да будет благословен господь, — ответил монах.

— Кто-кто? — не понял Початок.

— Господь.

— Конечно, да будет благословен. А что дальше? — сказал Недород.

Монах-сторож засомневался, понятно, не в существовании бога, а впускать или не впускать трех оборванцев с голодными глазами.

Но все-таки они тоже братья-монахи, и он их впустил.

— Ну, а что теперь будем делать? — спросил Початок у Тысячемуха.

— Подождем, когда зазвонит колокол.

— А потом?

— Потом нам дадут поесть, — неуверенно сказал Тысячемух.

— А если колокол не зазвонит?

— Значит, он сломался.

— И тогда нас не накормят? — заволновался Початок.

— Может быть, колокол не сломался.

— Почему ты сказал «может быть»?

— А что я должен был сказать? — удивился Тысячемух.

— Что точно не сломался.

— Ну хорошо, он точно не сломался.

— Значит, нас покормят?

— Может быть.

— Сказано тебе, не говори «может быть»! — вспылил Початок.

— Тогда я вообще больше не скажу ни слова, — обиделся Тысячемух.

— Лучше ни слова, чем это твое «может быть».

 

МЕШОК С БОРОДОЙ

 

О монастыре, затерявшемся среди гор, знали лишь окрестные крестьяне и никто больше. Чтобы его увидеть, надо было случайно очутиться у ворот, что и произошло с нашими тремя друзьями.

Монастырь этот основали монахи, которые однажды заблудились в лесу. Но потом эпидемия чумы унесла всех монахов до единого. Сто с лишним лет в монастыре никто не жил. Но однажды бродячие монахи с Востока, под предводительством брата Гуидоне, наткнулись на этот заброшенный, обезлюдевший монастырь и поселились в нем.

Монах Гуидоне был самым великим монахом средневековья. Когда он умер, из монастыря в Рим к папе отправился монах с просьбой, чтобы тот объявил брата Гуидоне святым. Но назад монах не вернулся, как не вернулись и другие монахи, которые с той же целью уходили в Рим. Однако монахи этого монастыря продолжали твердо верить, что рано или поздно брат Гуидоне займет место в алтаре среди других святых и у него будет свой день в календаре.

Вот немногие из тех чудес, которые творил брат Гуидоне. Свои молитвы он начинал с песнопений. У него был самый красивый голос среди всех монахов мира. Он сочинил множество кантилен на стихи из Библии. Он умел петь и монотонно и с модуляциями и нередко заканчивал свои проповеди мелодичным криком.

В юности он пел так нежно, что одна монашенка, заслушавшись его, вывалилась из окна. Потом такое же несчастье случилось с одним стариком. Тогда брат Гуидоне перестал петь на улицах селений и пел отныне лишь в чистом поле.

В такие дни на поле собирались крестьяне из всех соседних деревень. Брат Гуидоне взбирался на деревянную башенку и начинал распевать псалмы. И вот наступал момент, когда брат Гуидоне натягивал на голову капюшон и возносил свои песни-молитвы к одному лишь господу. В эти чудесные мгновения и происходили великие чудеса.

У одного крестьянина, у которого болела правая рука и он не мог работать в поле, боль перешла в левую руку. А у одной женщины одна нога была короче другой, и она прихрамывала. Внезапно у нее обе ноги стали короче обычных, зато она больше уже не хромала.

Стоило брату Гуидоне закончить молитву и поднять капюшон, как на него накидывались верующие. Они вырывали у него из бороды волосы и хранили их потом как священную реликвию. Брату Гуидоне боль, понятно, не доставляла такой же радости, как верующим реликвии. И вот однажды он принес с собой ножницы и после молитвы обрезал свою бороду, чтобы раздать каждому по пучку волос. К несчастью, налетел сильный ветер и унес драгоценную бороду. Брат Гуидоне ужасно рассердился и решил больше не петь даже в поле. Он заперся в своей келье и каждый день стал обрезать волосы на бороде и класть их в мешок.

Когда мешок наполнился доверху, брат Гуидоне понял, что настал его смертный час. И в тот же день он умер. А монахи монастыря много лет жили себе безбедно, меняя волосы усопшего брата Гуидоне на мясо и на муку.

Со временем чудодейственные волосы выросли в цене. Теперь монахи меняли их уже на волов и кур, да и крестьяне покупали на них еду, словно это были золотые и серебряные монеты. Но многие крестьяне не соглашались отдавать клок чудодейственных волос ни за какую цену, потому что чудо бесценно.

Из всех чудес, сотворенных братом Гуидоне, одно было поистине невероятным: волос в мешке не убывало. А вот у монахов монастыря бороды вообще не росли. Быть может, причиной тому было преклонение перед бородой брата Гуидоне, а может статься — неизбывная скорбь. Точно этого не знал и сам монах-сторож, который рассказывал нашим друзьям обо всех этих чудесах.

Вдруг зазвонил колокольчик. Тысячемух, Початок и Недород вскочили и пошли вслед за остальными монахами. Они миновали один длинный коридор, потом другой, поднялись по лестнице и снова попали в коридор. Недород забеспокоился и спросил у Тысячемуха:

— Куда же мы идем?

— В трапезную.

— А что это такое?

— Место, где монахи едят.

— Раз у них есть особое место для еды, значит, они едят часто?

— Каждый день.

— Жаль, что я не знаю латыни, не то бы я сразу стал монахом, — со вздохом сказал Недород.

— Да, жизнь у монахов прекрасная, но к этому надо иметь призвание.

— Что это за штука? — удивился Недород.

— Очень странная вещь, которая может посетить каждого.

— И нас тоже?

— Всех, — ответил Тысячемух.

— А как понять, посетило ли тебя призвание?

— Этого я не знаю, но думаю, что оно дает о себе знать, как, скажем, голод.

— С голодом все ясно, он сразу ударяет в живот, — сказал Недород.

— Ну, а призвание, верно, ударяет в голову. Она начинает кружиться, и ты говоришь себе: «Хочу стать монахом, хочу стать монахом».

— У меня как раз кружится голова, — объявил Недород.

— Это от голода.

— Откуда ты знаешь? А по-моему, от призвания.

— Ты хочешь стать монахом?

— Да.

— Вот если у тебя и после обеда будет кружиться голова, значит, это — призвание. Тогда и станешь монахом.

— А вы?

— Тоже. Одного призвания хватит на всех троих, — ответил Тысячемух за себя и за Початка сразу.

Наконец они добрались до трапезной. Настоятель монастыря сел во главе стола, за ним расселись и все остальные. Пришел монастырский повар и поставил перед каждым миску. Тысячемух, Початок и Недород сразу заглянули в миски: что там за еда? Но миски были пустые.

Настоятель громким голосом начал читать на латыни главу из Евангелия, и монахи стали что-то жевать. Тысячемух и двое его друзей забеспокоились. Недород посмотрел на Початка, Початок — на Тысячемуха. Потом все трое уставились на пустые тарелки, затем в потолок, снова переглянулись. А в голове у них гудели непонятные латинские слова. Но вот настоятель сказал не то «суп», не то «супус» и умолк.

Все монахи стали тихо молиться.

Тысячемух набрался храбрости и спросил у монаха, сидевшего рядом:

— Брат, простите великодушно, но моя миска пуста, почему так? Не найдется ли у вас что пожевать и голодное брюхо насытить?

— Мы постимся уже третий день, чтобы мешок с волосами бороды брата Гуидоне всегда оставался полным, — ответил монах.

— Но ведь борода растет быстрее, когда ешь больше!

— Ваша, но не его.

— Да как же у него может расти борода, если он умер? — удивился Тысячемух.

— Вот об этом мы и молимся и потому соблюдаем недельный пост.

Початок и Недород, как услышали слово «пост», сразу заткнули уши. Тысячемух хотел поступить так же, но не успел. Перед глазами у него закружились и стены монастыря, и монахи, и Початок с Недородом, а в голове загудело и загрохотало, словно началось извержение вулкана.

 

ДВА ЧУДА СРАЗУ

 

Тысячемух, Початок и Недород проснулись, но еще не пришли в себя. С трудом открыли глаза, а рта раскрыть вообще не смогли.

Кое-как они поднялись и увидели, что спали в трапезной. Втянули в себя воздух, принюхались и не поверили своему носу. Однако нет, это, несомненно, был запах жареной свинины.

— Да, но запах-то старый, — сказал Тысячемух.

— Не слишком, похоже, даже сегодняшний, — не согласился Початок.

— О чем это вы? — спросил Недород.

— О свинье.

— Неплохо бы узнать, где ее монахи раздобыли, — сказал Недород.

— Брат Гуидоне творит чудеса. Почему бы нам не попросить у него свинью? — предложил Початок.

— Давай попробуем, — согласился Тысячемух.

И они стали умолять покойного Гуидоне:

— Сотвори нам свинью, сотвори нам свинью.

Недород сказал, что одной свиньи на троих мало. Пусть брат Гуидоне сотворит две, а еще лучше три. После долгих споров они все-таки решили, что для начала им и одной свиньи хватит, не то брат Гуидоне может наказать их за жадность.

Они вышли во двор и присоединились к монахам, которые кружились по двору, так что и не поймешь сразу — молятся они или же водят хоровод.

Тысячемух и Недород ушли немного вперед, а Початок отстал на несколько шагов. Ему показалось, будто в кустах кто-то хрюкнул. Он пригляделся и не поверил своим глазам: из-за дерева высовывалась голова большущей свиньи. Початок подождал, пока двое друзей отошли подальше, а сам юркнул в кусты и бесшумно пополз на четвереньках. Он и не заметил, что рядом водосточная яма. Только было протянул руку за свиньей, как всем телом рухнул в яму. Ударился головой о туфовую плиту и остался лежать на дне, полумертвый от боли.

Когда Тысячемух и Недород обернулись, Початка нигде не было видно.

Зато в яме лежала свинья. Оба сразу бухнулись на колени — брат Гуидоне услышал их мольбы.

— Ты что видишь? — спросил Недород у Тысячемуха.

— Животное, со щетиной…

— На кого оно похоже?

— На свинью.

— Значит, свершилось чудо?

— Где же еще случаются чудеса, как не в монастыре? — ответил Тысячемух.

— А куда девался Початок?

— Исчез, и вместо него появилась свинья.

— Но Початок — человек, а свинья — животное.

— Выходит, ты, Недород, ничего не понял. Нередко случается, что человек чудесным образом превращается в кота, собаку или в другое животное. А Початок превратился в свинью.

— Всегда бы так! Ведь свинья — сородич кабана. А кабан — царь зверей.

— Нет, царь зверей — вол, — возразил Тысячемух.

— Верно, но за ним идут свинья и кабан.

— Вот и нет, после вола идет петух.

— Э, свинья куда больше и вкуснее петуха! — воскликнул Недород.

Тысячемух и Недород не спускают глаз со свиньи. Почему она стонет, а не хрюкает? Того и гляди, снова в человека превратится. Лучше, пока не поздно, ее зарезать.

— Послушай, Тысячемух, а не зарежем ли мы вместо свиньи нашего друга Початка?

— Да ты что, рехнулся?! Это свинья, а ее полагается съесть.

Тысячемух и Недород вытащили свинью из ямы и по каменной лестнице потащили в келью. Свинья забилась в угол и оттуда смотрела на них красными, воспаленными глазами. Недород принялся искать нож, а Тысячемух сел на пол и стал разглядывать лицо, да нет же, морду свиньи. Удивительно, до чего у нее глаза и уши похожи на глаза и уши Початка! Свинья жалобно заскулила, совсем как их друг Початок.

Тем временем Недород нашел нож и протянул его Тысячемуху.

— Что я должен делать?

— Зарезать его. Ведь он теперь свинья.

— Пожалуй, ты прав. Но я не могу, он как-то странно на меня смотрит, — пробормотал Тысячемух. — На, держи, зарежь сам, а я потом, за тобой.

Недород взял нож, поднес его к горлу свиньи и зажмурился. Тысячемух тоже закрыл глаза ладонью. А когда оба друга снова их открыли, то увидели, что лезвие и на миллиметр не вошло в свиную кожу.

Недород вернул нож Тысячемуху:

— У меня не получается. Хочу нажать на рукоятку, а вся сила в согнутом локте застревает.

— Был бы это христианин, я бы его не задумываясь зарезал, а животное не могу, — сказал Тысячемух.

— Тогда считай, что это христианин, который превратился в свинью.

— Все равно не могу, — пробормотал Тысячемух.

— Как?! Ты же сам сказал, что тебе убить христианина легче легкого!

— Да, но только врагов. В сражениях и на дуэлях я их сотнями на тот свет отправлял. Но для этого я должен рассвирепеть.

— Возьми и рассвирепей. Вспомни, что Початок был солдатом вражеской армии.

Тысячемух попытался, но ничего у него не получилось. Посовещавшись, друзья решили выбросить свинью в окно, тогда она сама о землю насмерть разобьется. Они подтащили свинью к окошку кельи, просунули в него свинячью голову, но вот тело почему-то упиралось. С великим трудом им удалось выбросить упрямое животное из окна в огород. Оно с криком упало на землю и превратилось в монаха. Не успел бедный монах подняться с земли, как к нему подбежали Тысячемух и Недород.

— Ты что делаешь? Опять человеком притворяешься. Ах ты свинья такая! — завопил Недород.

— Я Початок.

— Долго будешь нас дурачить? Превращайся в свинью, да поживее!

Они кричали, толкали Початка в спину, молотили кулаками по голове, но тот отчаянно упирался. И вдруг вырвался и пустился бежать. Это он увидел в воротах монастыря трех монахов, которых они раздели на дороге. Монахи узнали грабителей, закричали: «Держите воров!» — и бросились их ловить. А за ними и другие монахи. Тут уж и Тысячемуху с Недородом стало не до свиньи — как бы самим ноги унести.

Они взбежали по лестнице, вылезли в окно и взобрались на крышу. Сутаны мешали им, цепляясь за острые выступы, черепица колыхалась и крошилась. Но страх придал друзьям храбрости. Они прыгнули прямо с крыши на высокое, могучее дерево, которое росло у монастырской стены. Уцепились за ветки, влезли на стену. Новый прыжок — и вот уже они удирают к лесу и скрываются в чаще. Монахи бросились звонить в колокола, и оглушительный набатный звон казался беглецам барабанным боем перед казнью.

 

ЧЕРНЫЙ СОКОЛ

 

С великим трудом удрали трое друзей от погони. И не успели они дух перевести, как на луг выехали три рыцаря. Остановились, вынули из корзин соколов, подбросили их, и могучие птицы взмыли в небо. Это были черные охотничьи соколы. Они стремительно врезались в стаю перелетных уток. Бедные утки превратились в облако перьев и камнями упали вниз. Слуги рыцарей сразу бросились их подбирать.

Тысячемух, Початок и Недород охотно полакомились бы жареными утками, а на худой конец — соколами. Но рыцари были при полном вооружении, а с вооруженными людьми шутки плохи. Тысячемух бдительно следил за соколами: уцелевшие утки улетели, и теперь хищные птицы плавно кружили над землей, выискивая белок, змей, а может, и кабанчиков.

Внезапно все соколы ринулись вниз. Тысячемух вмиг сообразил, что это они пикируют на них троих. Он бросился на землю и вместе с Початком и Недородом сжался в комок. Соколы клевали их острыми клювами, а они отчаянно отбивались от свирепых птиц. Потом зарылись головой в траву, прикрыли глаза ладонью, а ладонь другой рукой.

Прискакали рыцари, с гиканьем и свистом подбежали их слуги. Соколы тут же уселись на кожаные перчатки рыцарей. А те посмотрели на три комка и стали пинать их ногами, проверяя, люди это или звери.

— Зачем притворяетесь, будто вы кабаны? — грозно крикнул один из рыцарей.

— Да мы кабанов и не видели ни разу! — ответил за всех троих Тысячемух.

— Тогда перемените одежду и ходите по-другому.

— Но мы же лежим!

— Тогда лягте по-другому.

— А как нужно? — спросил Початок.

— Ну хоть притворитесь, что вы люди, а не животные, — с грозным видом сказал самый злой из рыцарей.

Трое друзей сжались еще больше. Когда же рыцари, пришпорив коней, умчались в долину, Тысячемух, Початок и Недород поняли, что гроза миновала. Они вскочили и побежали. Всегда лучше держаться подальше от рыцарей и от их черных соколов.

 

КОНЬ В ГОЛОВЕ

 

Целых три дня шли друзья без остановки и ни разу никого не встретили. Тысячемух решил, что Початок и Недород, как иным людям черная кошка, приносят ему неудачу.

И вот на четвертое утро он проснулся первым и… задумал от них сбежать. Тихонько пошел по тропинке у подножия песчаной горы и увидел заросли крапивы. Бесстрашно через них пробрался и сразу повеселел: теперь он один и забот стало втрое меньше.

По дороге у Тысячемуха родилась идея — вернуться домой. Он и сам не понимал, почему не подумал об этом раньше. Ведь дома его ждут жена, две козы, шесть кур и черные и желтые пчелы. И тут Тысячемух вспомнил, что у пчел тьма врагов. Главные из них — медведь, барсук, куница, ласка, ящерица, жаба и лягушка. Все они поедают пчел. А вот люди, шмели и осы крадут и поедают мед. А еще моль поедает воск.

Но самый главный враг — полевая мышь. Она поедает и пчел, и мед, и воск. Его сосед и друг, пчеловод Баконе, ненавидел полевых мышей больше других животных и охотился за ними все дни недели, даже в субботу и воскресенье. Когда Баконе удавалось поймать мышь, он ее жарил и съедал, закусывая хлебом. Тысячемух и сам полакомился бы полевой мышью, а еще лучше — четырьмя или пятью сразу. Особенно вкусно их готовит его жена Джоконда. Она и ящериц умеет так вкусно сготовить, что только пальчики оближешь. Правда, ящериц он ел, когда голод уж вконец его одолевал. А случалось это семь раз в неделю.

Тысячемух так увлекся воспоминаниями, что уже больше часа безостановочно шел по тропинке. Потом все-таки присел немного отдохнуть. Вдруг он увидел, что Початок и Недород мирно спят в нескольких шагах от него. Значит, он вообще никуда не уходил? Тогда отчего же у него так ноги устали? Похоже, он кружил по тропе, и она привела его на прежнее место. С горя и обиды Тысячемух отыскал остроконечный камень и принялся что-то рисовать. Нарисовал сначала хвост, затем задние ноги и, наконец, спину, голову и передние ноги. Теперь уже ясно, что это конь.

Початок и Недород проснулись и стали молча разглядывать рисунок. Тысячемух гордо объявил им, что вот таким и был его конь, стройный, с тонкими, красивыми ногами и длинным хвостом. И вдруг он понял, почему хотел удрать от своих товарищей по несчастью. Что может быть общего у рыцаря-всадника, хоть и бывшего, с людьми, которые всегда и всюду ходят пешком?! Между обычным человеком и рыцарем такая же разница, как между котом и львом либо вороной и орлом, если приводить сравнения из мира животных, и фиговым деревом и дубом, если прибегнуть к сравнению из растительного мира. Всадник как бы сливается с конем в единое целое, превращается на скаку в зверя с человечьей головой и конским хвостом.

Тысячемух до того размечтался и растрогался, что стал рассказывать о своем чудесном коне двум жалким оборванцам, хоть они этого не заслуживали. Начал он с конца — со смерти коня, который умер от сана. Потом рассказал, какие бывают кони, об их достоинствах и недостатках. К примеру, белый конь не переносит солнца, черный быстро устает в гористой местности. А затем перешел на описание мускулов и других частей тела этого гордого животного.

Початок и Недород слушали его разинув рты. Но вскоре Тысячемух заметил, что интерес к коню у них чисто гастрономический. Стоило ему упомянуть о мощном конском бедре, как оба они уже представили себе, что поджаривают это бедро и съедают. Глаза их светились голодным блеском. Долго они крепились, но потом все-таки начали допытываться у Тысячемуха, сколько же ломтей мяса можно нарезать из спины коня или плеча. Тысячемух вскочил и зашагал прочь. Недород и Початок — за ним. Стали его просить, нельзя ли повторить, какие у коня мускулы и брюхо. Тысячемух побагровел от ярости:

— Я же вам сказал: не позволю есть при мне конское мясо! Ясно вам?

— Да кто ест мясо? Мы с Недородом лишь воображаем, будто его едим.

— И воображать не должны.

— Что хочу, то и воображаю, — сказал Початок.

— Нет, не все и, уж конечно, не о моем коне! — крикнул Тысячемух.

— А я вообразил, будто я папа римский и никто мне ничего сказать не сможет, — возразил Недород.

— И мне, — подтвердил Початок.

— Видишь, мы правы! — объявил Недород.

— Нет, не правы, — не сдавался Тысячемух. — Если я воображу себя папой, от этого никому хуже не станет. А вот если я его съем, ни мне, ни папе не поздоровится.

— Но мы ничего не ели!

— Пока я рассказывал вам о своем коне, вы его сожрали прямо на моих глазах. Мускул за мускулом.

Початок и Недород молчали. Они старательно жевали довольно жесткое конское мясо. Наконец доели и, отвернувшись, чтобы Тысячемух не видел, стали облизывать губы.