Практики приобретения бесстрашия – вызов демоническим существам



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Практики приобретения бесстрашия – вызов демоническим существам



 

Едва ли какая-нибудь страна может сравниться с Тибетом в богатстве, разнообразии и красочности народных сказаний о привидениях и демонах. Если принимать народные поверья, придешь к выводу, что злых духов великое множество и они превосходят по количеству население Страны снегов.

Принимая тысячи разных форм, эти злобные существа обитают, как говорят, на деревьях, скалах, в долинах, озерах, родниках и во многих других местах. Всегда готовые навредить, они охотятся на людей и животных, чтобы украсть их жизненное дыхание и насытиться им. Бродят просто так по лесам и высоким голым горам, и каждый путешественник рискует встретиться с ними за любым поворотом дороги.

Официальные ламаисты-маги призваны превратить или подавить этих ужасных соседей, чтобы остановить их нежелательную активность и трансформировать их в полезных, послушных слуг. В этом искусстве с ними конкурируют колдуны, почти всегда практикующие его с точки зрения использования силы злобных существ, которых они приручают для своих не менее злобных целей.

Что касается тибетских мистиков, они заключают с демонами своего рода сделки, связанные с психофизическими тренировками. Состоят эти тренировки из встреч, тщательно подготовляемых учениками: демоническим существам бросают вызов или дают милостыню. Эти обряды сильно отличаются от описанных в начале этой главы; они тоже могут показаться смешными или даже, с нашей точки зрения, неприятными, но всегда ставят перед собой полезные или возвышенные цели, например освободить от страха, пробудить чувства от бесконечных практических страстей, что помогает полностью от них отрешиться и в конце концов приводит к духовному просветлению.

Случается нередко, что доверчивые люди, твердо убежденные в объективном существовании тысяч демонов, отправляются к ламе-мистику и, желая вести религиозную жизнь, просят принять их в ученики. Никто этих простаков не прогоняет и не отсылает обратно в деревню с хорошим советом творить добрые дела и поступать по правде. Те из них, кто оказывается наиболее способным на пути к просветлению, могут рассчитывать на более продолжительное обучение. Если лама – настоящий адепт «Краткого Пути», он в первую очередь захочет дать своему новому ученику возможность освободиться от ужаса перед различными демонами. Пространные объяснения, демонстрации правильных и ошибочных примеров не принадлежат к педагогическим приемам, применяемым мистиками при обучении. Мастера просто помещают своих учеников в условия, когда под воздействием событий и ощущений пробуждаются рефлексы, позволяя приобретать знания. А степень усвоения этих знаний в процессе такого эмпирического накопления опыта зависит от интеллекта ученика.

Одного знакомого мне молодого человека учитель (лама из Амдо) отправил в пустынный, мрачный овраг, полный, как предполагалось, злобных, нечеловеческих существ. Там ему предстояло – так было велено – привязать себя к дереву или скале и ночью, призвав свирепых товоеов, которых тибетские художники изображают в виде чудовищ, поедающих мозг человека, противостоять им. Какой бы ужас он ни испытывал, ему приказали противостоять соблазну отвязаться и убежать: он должен остаться на своем месте, привязанным до восхода солнца.

Это едва ли не классическая практика, описанное испытание проходят многие тибетские послушники на первой ступени «Мистического Пути». Иногда ученики должны оставаться привязанными в течение трех дней и ночей или даже более длительный период времени, голодая и бодрствуя, – в состоянии истощения и голода легко увидеть галлюцинации.

Такого рода упражнения, естественно, время от времени приводят к трагическим последствиям. Во время моего путешествия инкогнито в Лхасу один старый лама из Царонга рассказал Йонгдену историю, иллюстрирующую это утверждение. Сидя в углу комнаты, «мама, на которую не обращали внимания» (это я), ловила каждое слово.

В юности этот лама и его младший брат, по имени Лодо, покинули монастырь и вместе с бродячим аскетом из другого района, который устроил для себя на время отшельническое жилье на горе Пхагри, последовали в хорошо известное место паломничества, расположенное недалеко от Дайула. Отшельник велел брату привязать себя за шею к дереву в горном лесочке, где якобы обитал Тхагз йанг, демон, обычно принимавший вид тигра, – ему приписывались все свирепые инстинкты этого хищника. Будучи привязанным как жертва к жертвенному столбу, молодой человек должен представлять себя коровой, которую привели сюда в качестве дара для умиротворения Тхагз йанга. Сконцентрировавшись на этой мысли и время от времени мыча, что поможет ему отождествить себя с этим несчастным животным, он сможет, если концентрация окажется достаточно сильной, достичь состояния транса и в этом состоянии, полностью утратив самосознание, испытать то, что ощущает корова, перед тем как ее съедят. Длительность упражнения – три дня и три ночи без перерыва. Прошло четыре дня, а новичок не вернулся к учителю. Утром пятого дня последний объявил старшему ученику:

– Я видел сегодня странный сон. Иди и приведи своего брата.

Монах повиновался. В лесу его ждало жуткое зрелище: тело Лодо, разодранное и наполовину съеденное, наполовину привязанное к дереву, кровавые куски разбросаны по соседним кустам. В ужасе собрал он страшные останки в свою монастырскую тогу и поспешил назад к своему гуру. Когда добрался до хижины, где тот жил с двумя учениками, в ней никого не оказалось. Лама ушел, взяв с собой все вещи, две религиозные книги, несколько ритуальных принадлежностей и дорожный посох с трезубцем наверху.

– Я почувствовал, что схожу с ума, – рассказывал тибетец. – Это внезапное бегство напугало меня больше, чем когда я нашел изуродованное тело брата.

– А что ваш учитель видел во сне? Знал ли о злосчастной судьбе ученика? Почему ушел?

Зная, конечно, не лучше, чем удрученный горем монах, почему лама сбежал, я подумала тем не менее: увидел он, что ученик его не вернулся, и испугался – ведь в лесу, полном диких зверей, с молодым человеком могло случиться несчастье. А возможно, и впрямь получил во сне мистическое сообщение о трагическом событии и решил, что благоразумнее исчезнуть, не дожидаясь гнева и мести семьи. Ну а смерть послушника можно объяснить совершенно естественными причинами: в этих местах много леопардов, бродят они по лесу – сама дважды встречалась с ними за два дня до того, как услышала эту историю[68]. Один из этих зверей, которого монах сам привлек своим мычанием, мог и стать виновником его гибели, прежде чем тот попытался развязать веревки и освободиться.

Но тот, кто рассказывал эту историю, и сидящие вокруг него слушатели дали совершенно иное толкование происшедшему: по их словам, демон-тигр схватил дар, опрометчиво ему предложенный. Неопытный ученик, сказали они, забыл произнести магические слова и совершить магические жесты, они защитили бы его. И за это большая вина ложится на учителя: не посылать бы ему ученика с задачей бросить вызов демону-тигру, не вооружив его ритуальными формулами – только они спасают в таких случаях.

В глубине души тот монах, испытывая боль за брата, хранил, однако, еще более ужасную догадку о причине трагедии; тихим, дрожащим голосом он произнес:

– Кто знает, не был ли тот странный лама и сам демоном-тигром, который принял человеческий облик, чтобы найти себе жертву? Не мог убить моего несчастного брата, пока пребывал в человеческом виде, а ночью, когда я спал, обернулся тигром, побежал в лес и удовлетворил свою отвратительную жажду крови.

Последние слова старика были встречены гробовой тишиной; вероятно, уже много раз рассказывал он этот страшный эпизод из своей давней юности – и вновь оказал на аудиторию глубокое воздействие. Не случается ли то же что ни день? Тхагс йанг и множество других родственных ему существ бродят и бродят вокруг деревень и преследуют путешественников, выискивая добычу среди тех, у кого нет достаточно сильной защиты. Таково всеобщее мнение.

В большой кухне, едва освещенной мерцающим в очаге пламенем, висели на стенах защитные амулеты; какая-то женщина инстинктивно подняла глаза, словно желая удостовериться – они на месте. Старик пошел в соседнюю комнату, где на семейном алтаре горела вечерняя лампада, и сладкий запах ароматных палочек, которые он там зажег, разнесся по дому, успокаивая нервы.

И все же такие несчастья, явно оккультного характера, хотя во время отправления ритуалов их случается довольно много, все-таки, скорее, исключения. Поэтому логично предположить, что ученики, проведя некоторое время в местах, где водятся демоны, и бросая вызов злобным духам, начинают сомневаться в их существовании – ведь они так никогда и не появляются. И об этом спрашивала я у нескольких лам.

– Неверие иногда встречается, – отвечал мне гешес из Дерге[69]. – Действительно, это одна из первоначальных забот мастера магии; но ученик, если он достигает этого состояния ума до положенного времени, упускает нечто, что предназначено развить такими упражнениями, а именно бесстрашие.

Более того, учителя не одобряют простого неверия – считают его противником истины, – продолжил он. – Ученик должен понять, что боги и демоны существуют на самом деле – для тех, кто верит в их существование и в то, что они обладают силами награждать или наказывать тех, кто им поклоняется или боится их. Однако очень немногие приходят к неверию на ранней стадии своей подготовки. Большинство новичков в самом деле видят страшных призраков.

С этим мнением я не посмела спорить, так как имела множество доказательств, что оно вполне обоснованно. Темнота; пустынное место, специально выбранное для встречи с ужасными, злобными существами; сила визуализации, которой в значительной степени обладают азиаты, – всего этого достаточно, чтобы вызвать галлюцинации. Но следует ли нам все явления, свидетелями которых становятся участники таких любопытных ритуалов, классифицировать как галлюцинации? Тибетцы утверждают, что нет.

У меня была возможность побеседовать с гомченом из Га (Восточный Тибет), которого звали кушог Ванчен, о внезапной смерти, происшедшей, когда вызывали демонов. Этот лама не казался склонным к суеверию, и я, решив, что он согласится с моим мнением, немало удивилась, когда отшельник начал каким-то особенным голосом:

– Если так думать, из этого следует, что человек, который не верит в существование тигров, убежден: ни одно из этих животных никогда не причинит ему никакого вреда, даже если он столкнется с ним.

Дальше он развивал такие мысли:

– Визуализация ментальных образований, вольная или невольная, – процесс мистический. Что получается из таких образований? Как ребенок рождается из нашей плоти, так и эти дети, рожденные нашим сознанием, отделяют свою жизнь от нашей, избавляются от нашего контроля и живут своей жизнью.

Не мешает нам также помнить, что мы не единственные, кто способен создавать такие образования. А если такие сущности есть в мире, как избежать нам столкновений с ними, как намеренных, так и вызванных другими причинами? Одна из таких причин, быть может, что мы сами, своими мыслями или практическими действиями, создаем условия, в которых эти сущности себя так или иначе проявляют.

Приведу вам пример. Положим, живете вы на сухом участке земли, на некотором расстоянии от берега реки, – рыба никогда не доберется до вас. Но проройте канал между рекой и вашим жилищем, выройте пруд в том же сухом месте – и вода пойдет туда, рыба приплывет из реки и станет резвиться у вас на глазах.

Так вот: остерегайтесь прорывать каналы без должного размышления. Кто знает, что на самом деле хранится в тайниках мироздания, – не следует бездумно открывать запертые засовы.

И с уже более легким сердцем заключил:

– Каждый да сумеет защитить себя от тигров, которых сам породил, как и от тех, кого произвели на свет другие.

 

Ужасный мистический пир

 

Именно эти и схожие с ними теории определили и выбор мест, подходящих как полигоны для ментальных соревнований с противниками оккультных наук, и особую форму ритуалов, отправляемых по этому случаю.

Самые фантастические из них называются чод (обрезание). Это своеобразные мистерии, разыгрываемые одним-единственным актером – служителем культа. Спектакль, призванный напугать послушников, ловко продуман: рассказывают, что люди сходили с ума или даже умирали от страха, участвуя в таких церемониях.

Вполне подходящими для проведения ритуала считаются кладбище или какой-нибудь дикий участок, весь вид которого возбуждает страх; еще более пригодно место, связанное с леденящей душу легендой или послужившее ареной недавней трагедии. Дело тут не только в том, что воздействие от чода или сходных с ним ритуалов зависит от чувств, которые возникают в сознании священнослужителя, произносящего суровые слова литургии, и от наводящей ужас обстановки. Обряд предназначен призвать оккультные силы или материализовать из сознания существ, которые, по мнению тибетцев, обитают в таких местах или их можно создать под воздействием проводимой церемонии либо с помощью концентрации мыслей множества собравшихся людей о воображаемом событии.

Скажем иначе: во время проведения ритуала чод – я сравнила его с драмой, разыгрываемой одним актером, – этот самый актер воображает себя в окружении актеров из оккультных миров, которые начинают импровизировать вместе с ним. Какую бы роль авторская интерпретация и визуализация ни играли в производстве этих явлений, они считаются превосходной тренировкой; однако такое испытание оказывается иной раз слишком сильной нагрузкой на нервы некоторых учеников налджорп, тогда и происходят несчастные случаи, о которых уже упоминалось, – сумасшествие, смерть.

Как и любой актер, тот, кто хочет сыграть чод, должен выучить свою роль наизусть. Затем – научиться танцевать ритуальный танец, состоящий из шагов, образующих строгие геометрические фигуры, повороты на одной ноге, притопывания и подскоки, сопровождаемые литургическим речитативом. И в завершение всего – освоить правильное обращение с дордже (колокольчиком), пхурба (магическим кинжалом), ритмично бить в дамару (небольшой барабан) и дуть в канглинг (трубу, сделанную из человеческого бедра). (Задача не из легких – я не раз теряла дыхание во время своего ученичества.)

Лама-учитель, осуществляющий обучение, – своего рода хореограф. Но вокруг него не улыбающиеся танцовщицы в розовых трико, а молодые аскеты, истощенные суровыми условиями жизни, одетые в лохмотья, с немытыми лицами – лишь исступленные, тяжелые взгляды полных решимости глаз их освещают. Эти суровые танцоры убеждены, что готовят себя к опасному действу, и все их мысли сосредоточены на ужасном пире – свои тела они предложат как основное блюдо голодным демонам, населяющим их мысли.

Итак, репетиция, если и могла показаться комичной, на самом деле исполнена мрачной силы.

Из соображений экономии места не представляю здесь перевод текста чод in extenso (полностью, целиком). Он состоит из длинного мистического вступления – отправляющий ритуал налджорпа подавляет все страсти и распинает свой эгоизм – и составляющего значительную часть пиршества; опишем его кратко.

Исполнитель дует в трубу из кости, призывая голодных демонов, – он намерен устроить для них пир. При этом представляет божество женского пола, эзотерически персонифицирует его собственную волю, возникает из его собственной макушки и становится перед ним с мечом в руке. Одним взмахом отсекает налджорпе голову; затем, пока остальные вампиры собираются на пир, отсекает ему конечности, сдирает с него кожу и распарывает живот. Кишки вываливаются наружу, кровь течет рекой, а отвратительные гости кусают то тут, то там, громко чавкая. Исполнитель возбуждает и подгоняет их, произнося ритуальные заклинания: «Веками в ходе круговорота рождений я брал взаймы у бесконечного количества живых существ, ценой их благополучия и жизни, еду, одежду, всевозможные услуги для поддержания своего тела в комфортном состоянии и защите его от смерти. Сегодня я отдаю долг, предлагая разрушить мое тело, которое я так лелеял и любил.

Отдаю свою плоть голодным, кровь – жаждущим, кожу – голым, кости – на костер для тех, кому надо согреться. Отдаю свое счастье – несчастным; свое дыхание – чтобы вернуть к жизни умирающего.

Да падет позор на мою голову, если пожалею себя; да падет позор на вас, жалкие демоны[70], если не посмеете взять свою добычу…»

Это действие мистерии называется «красная еда». За ним следует «черная еда»; мистическое значение этого действия раскрывается только ученикам, прошедшим посвящение в высшие степени.

Зрелище пиршества демонов исчезает, смех и крики вампиров затихают. Полная тишина среди мрачного пейзажа сменяет странную оргию; возбуждение налджорпы, вызванное этой драматической жертвой, постепенно спадает. Теперь он должен представить себе, что превратился в небольшую горку человеческих костей, плавающих в озере черной грязи: грязи горя, морального разложения и губительных деяний, которым потворствовал в течение бесконечных жизней – начало их потеряно в ночи времен. Ему надо понять, что сама идея жертвы не более чем иллюзия, сродни слепоте и беспочвенной гордости. На самом деле ему нечего предъявить, потому что и сам он – ничто. Эти бесполезные кости, символизирующие разрушение его фантомного «я», утонут в грязном озере, и это не имеет никакого значения.

Так, молчаливым отречением аскета, понявшего – у него нет ничего, ему нечего отдать, он полностью потерял надежду воскреснуть с помощью идеи принесения себя в жертву, завершается этот ритуал.

Иные ламы совершают чод, пройдя сто восемь озер и сто восемь кладбищ. Тратят на это упражнение годы, бродя по всему Тибету, а еще по Индии, Непалу и Китаю. Кто-то удаляется в пустынные места, чтобы там ежедневно исполнять чод в течение долгого или короткого периода времени.

В чоде есть завораживающий момент – его не передашь, сухо читая описание ритуала в обстановке, совершенно отличающейся от той, в которой он отправляется. Как и многих других, меня привлек особый, суровый его символизм и фантастический природный фон, образуемый дикими местами Тибета.

Впервые начав свои странные паломничества в одиночку, я остановилась у чистого озера с каменистым берегом; окружающий пейзаж, голый и бесстрастный, лишенный и радости и печали, исключает и чувство страха, и ощущение безопасности. Здесь испытываешь только одно – погруженность в бездонную пропасть безразличия.

Вечер затенил яркое зеркало озера, пока я раздумывала над странностями мышления народа, придумавшего чод и множество других мрачных практик. Фантастическая процессия облаков, освещенных луной, прошагала вдоль соседних горных вершин и исчезла в долине, окружавшей меня войском едва различимых фантомов. Один из них выступил вперед по тропе из света – и внезапно растворился в темной, как ковер под его ногами, воде. Прозрачный великан, глаза его – звезды, сделал мне какой-то жест длинной рукой, высунувшейся из разлетающихся на ветру одежд. Что он, зовет меня или велит уходить?.. Не разберу.

Вот он подходит еще ближе – такой настоящий, живой… Закрываю глаза, прогоняя галлюцинацию.

Чувствую, как меня заворачивают в мягкий, холодный плащ, тонкая субстанция проникает в меня, вызывая дрожь…

Какие странные видения, должно быть, видели сыновья этих призрачных, диких мест, эти послушники, воспитанные в суевериях, посланные своими духовными отцами в ночь, – они одноки, воображение воспалено сводящими с ума ритуалами. Сколько раз во время бури, налетевшей с высокогорий, слышали они, наверное, отклики на свои заклинания и содрогались от ужаса в крошечных палатках, на расстоянии многих миль от людей.

Очень хорошо понимаю, какой страх испытывают исполнители чода. И все же думала, что во всех историях о трагических последствиях ритуала немало преувеличений, и относилась к ним со значительной долей скептицизма. Однако с годами собрала немало фактов, которые убедили меня, – стоит с большей верой относиться к этим рассказам. Вот один из них.

В то время я жила в палатке в пустынной степи Северного Тибета. Свой лагерь устроила рядом с тремя черными шалашами, где жили пастухи, проводившие лето со своим скотом на большом пастбище танг [71]. Случай, хотя это слишком приблизительное слово для определения неизвестных причин, привел меня сюда в поисках сливочного масла, оно у меня кончилось. Пастухи оказались хорошими людьми; мое присутствие рядом как женщины-ламы и покупательницы – можно разжиться серебром – восприняли не без удовольствия. Предложили присмотреть за моими лошадьми и мулами, что спасло моих слуг от большей части забот, и я решила дать людям и животным неделю отдыха.

Через два часа по приезде уже знала обо всем, что происходит в округе. По правде говоря, мало о чем там можно рассказать. Необъятные просторы безлюдных лугов простирались на все четыре стороны; их пересекали только потоки и одиночные горные кряжи, и надо всем раскинулось голубое небо, ясное и пустое. Но и здесь, в этой пустыне, есть кое-что интересное. Мне стало известно, что один лама, который жил где-то на севере среди монгольских племен, выбрал пещеру рядом с моим лагерем, чтобы практиковаться в медитации в течение летних месяцев. С ним, как сказали пастухи, двое трапа, его ученики; размещались они в небольшой палатке, установленной ниже по склону горы от жилища отшельника. Они часто бродили по ночам, выполняя религиозные упражнения. Иногда я слышала звуки их дамару, канглингов и дордже, сопровождавших ночные службы, проводимые на горе то в одном месте, то в другом.

Что касается ламы, звали его Рабджомс Гьяцо, он не покидал своей пещеры со дня приезда, три месяца назад. Из рассказов я поняла, что лама участвовал в проведении дубтхаба или каких-то других магических практик. На следующий день, на рассвете, я отправилась в его пещеру. Добраться туда мне хотелось, пока трапа в своих палатках, за утренними обязанностями, в надежде, что они меня не увидят, подойду к их учителю неожиданно и увижу, чем он занимается. Не слишком «по этикету», но, уже знакомая с обычаями тибетских лам, я боялась, что Рабджомс Гьяцо откажется принять меня, если я попрошу разрешения его посетить.

Следуя направлением, указанным пастухами, я легко нашла пещеру на склоне, нависавшем над долиной, – с него стекал журчащий ручей. Низкая стена из камней, глины и дерна, с занавеской из шкуры яка, пристроенная к доисторическому жилищу, обеспечивала ламе относительный комфорт и скрывала его от прохожих.

Но стратегия моя провалилась; как только я взобралась к пещере, мне навстречу вышел болезненного вида, лохматый парень в грубой одежде отшельника и остановил меня. С трудом убедила его пойти к учителю и попросить – не сделает ли мне одолжение поговорить со мной. Ответ он принес вежливый, но отрицательный. Лама не может повидаться со мной, но, если приду снова через две недели, примет меня.

Поскольку я уже планировала остаться еще на неделю и вообще не спешила продолжить путешествие, то не имела особых причин сетовать на небольшую отсрочку; но, с другой стороны, не знала, стоит ли ждать свидания с этим ламой. И потому просто сказала его трапа, что, возможно, приду, но необязательно.

Дважды в день один или другой ученик ламы проходил мимо моей палатки, чтобы взять молока у пастухов. Худой молодой человек, который остановил меня у пещеры ламы, привлек мое внимание своей жалкой наружностью, и я решила поговорить с ним – не помочь ли ему какими-нибудь лекарствами. На мои первые слова о медицинской помощи он ответил, что не страдает никакой болезнью; когда я стала расспрашивать о причине его столь неприглядной наружности, в его диких глазах появилось выражение сильного страха; никаких объяснений добиться от него не удалось. Попросила слуг попытаться узнать что-нибудь о нем у его товарища, но и тот избегал любых вопросов. В отличие от других тибетцев, которые не прочь поговорить, эти люди непривычно молчаливы. После моих расспросов они стали ходить к шалашам докпа [72]кружным путем, чтобы не проходить мимо моего лагеря, – ясно: не хотят, чтобы я вмешивалась, даже чтобы помочь; ну, оставила я их в покое.

Провела там еще семь дней и услышала, что в группе пастухов, устроившихся в миле от нас, посредине танг, умер человек; пожалуй, отложу отъезд, чтобы посмотреть на сельские похороны.

Торопясь изо всех сил, два всадника устремились к жилищу ламы (или, как его называли, докпа) – банагу гомпа, то есть монастырю, состоящему из нескольких черных палаток, в двух днях пути от их дома, чтобы попросить двух монахов отслужить службу над умершим. Только священнослужители, принадлежащие монастырю, с которым был связан умерший мирянин как духовный сын или покровитель, имеют право удовлетворить его нужды после смерти. А тем временем ученики чужого ламы, жившего по соседству, пошли поочередно читать религиозные книги над мертвым.

Друзья ушедшего в мир иной, узнав печальную новость, стали собираться со всех сторон, принося подарки, чтобы утешить семью в тяжелой утрате. Всадники вернулись с двумя монахами и несколькими светскими знакомыми. Затем перед разлагающимся телом, завернутым в саван и усаженным в большой котел, раздались причитания, звон колокольчиков, удары барабанов и цимбал в исполнении трапа; подали обильную еду и питье для всех присутствующих, как принято в подобных обстоятельствах. Наконец, когда все кончилось, мертвое тело понесли на небольшое горное плато, разрезали на куски и оставили там как последний дар хищникам.

Чтобы убедить докпа подчиниться освященному веками обычаю, соблюдаемому их налджорпой, чей костюм я надела, вечером я облачилась в зен [73]и пришла на место, куда отнесли труп, чтобы провести там ночь в медитации.

Луна, почти полная, красиво освещала простирающуюся у подножия гор громадную долину; по ней я прогуливалась, доходя до самых дальних скал. Ночные прогулки в этих уединенных местах имеют особое очарование – с радостью бродила бы целыми ночами; но кладбище – моя цель – всего в часе пути от лагеря.

Как только я приблизилась к кладбищу, вдруг послышался странный звук, хриплый и пронзительный, нарушивший совершенную тишину пустыни. Он повторился несколько раз, раздирая, казалось, покой спящей степи. Затем последовали ритмичные удары дамару. Этот язык понятен мне: кто-то (несомненно, один из учеников ламы) пошел туда и исполняет около трупа чод.

Рельеф позволил мне незаметно подобраться к небольшому холму и спрятаться за расщелину от лунного света: оттуда прекрасно видно исполнителя чода. Это тот самый тощий, болезненного вида трапа, которому я предлагала лекарства, в обычном потрепанном платье налджорпы: темно-красная юбка в складку, желтая рубашка с широкими рукавами и красный жилет китайского покроя. Но теперь он набросил на себя еще и монастырскую тогу, такую же оборванную, как и остальная одежда, только складки ее придавали высокому, истощенному монаху более достойный и внушительный вид. Когда я пришла, молодой аскет читал хвалебную мантру Праджняпарамита:

 

О мудрость, которая уходит, уходит.

Уходит в другой мир и далее – сваха!..

 

Монотонные бум-бум зычного барабана стали медленнее и наконец совсем затихли, молодой аскет, казалось, погрузился в медитацию. Через некоторое время он потуже завернулся в свою зен. Канглинг в его правой руке и дамару в правой издали агрессивное стаккато, он встал в вызывающую позу, словно обороняясь от невидимых врагов. «Я, бесстрашный налджорпа, – воскликнул он, – подавляю свое «я», богов и демонов! – Голос его зазвучал еще громче. – Эй, вы, ламы, духовные учителя, герои, кадома! Придите и присоединитесь ко мне в моем танце тысячами! – И начал ритуальный танец, поворачиваясь на все четыре стороны света и повторяя: – Я подавляю демона гордости, демона гнева, демона похоти, демона глупости!»

Каждое восклицание «Я подавляю…» сопровождалось топотом и ритуальными криками «цем шес цем!», они становились все громче, пока не загремели истинно угрожающими нотами. Трапа снял тогу и бросил на землю; отставил дамару и костяную трубу, расстелил палатку, схватив в одну руку колышек, а в другую – камень, и стал забивать колышки, читая слова литургии.

И вот палатка, непрочное сооружение из тонкого хлопкового материала, когда-то белого, а теперь посеревшего в лунном свете, установлена. Ее украшали надписи «Аум, А, Хум», вырезанные из синей и красной ткани и пришитые с трех соприкасающихся сторон. Несколько оборок из ткани пяти мистических цветов – красного, синего, зеленого, желтого и белого – свисали с маленькой крыши. Вся палатка какая– то поблекшая и потрепанная.

Явно взвинченный беспокойными мыслями, худой аскет смотрел на куски тела, разбросанные по земле, затем повернулся, будто оглядывая окрестности; казалось, засомневался и с тяжелым вздохом два-три раза провел по лбу. Затем, стряхнув с себя страх, схватил канглинг, громко дунул в него, сначала медленно, потом ускоряя ритм, словно созывал собрание, и вошел в палатку. Ночной пейзаж, оживленный этим спектаклем, снова обрел умиротворение.

Что мне делать? Налджорпа, как я знала, не выйдет из палатки до рассвета: смотреть больше не на что; медитировать не хочется – можно уходить. Но я не торопилась и продолжала прислушиваться. Временами до меня доносились какие-то ритуальные слова, затем тихое, неразборчивое бормотание и стоны. Оставаться дольше нет никакого смысла. Осторожно выйдя из своего убежища, я сделала несколько шагов вперед – и услышала тихое рычание. Передо мной быстро прошло какое-то животное. Волк… шум, производимый налджорпой, держал его на расстоянии, а теперь, когда все стихло, он решился подобраться к еде, оставленной для ему подобных.

Начав уже огибать скалу и спускаться вниз, я остановилась, услышав неожиданные восклицания налджорпы:

«Я плачу по счетам! Я питался тобой – съешь меня!

Эй, голодные, приходите и вы, терзаемые неудовлетворенными желаниями!

На этом пире, который дает моя страсть, моя плоть перейдет во все, что пожелаете.

Здесь я даю вам плодородные поля, зеленые леса, цветущие сады, белую и красную пищу, одежду и целебные снадобья!.. Ешьте! Ешьте!..»

Возбужденный аскет исступленно дунул в канглинг, издал ужасный крик и так стремительно вскочил на ноги, что ударился головой в низкий потолок палатки, и она упала на него. Некоторое время он выбирался из-под нее, потом появился с кривой усмешкой на перекошенном лице сумасшедшего, судорожно завывая и дергаясь, будто от сильной физической боли.

Теперь я поняла, что чод значит для тех, кто доводит себя упражнениями до такой степени, что впадает в гипнотическую зависимость от ритуала. Нет никаких сомнений – этот человек чувствует на себе укусы невидимых вампиров. Он озирался и обращался к невидимым зрителям, словно его окружала толпа потусторонних существ. Вполне вероятно, видит какое-то страшное видение.

Зрелище очень любопытное, но невозможно смотреть на это равнодушно – бедняга, пожалуй, убьет себя ужасным ритуалом. Так вот секрет его болезненной наружности, – я поняла, почему он считал, что мои лекарства не помогут ему. Мне не терпелось разбудить его, вырвать из лап ночного кошмара, но я все медлила: мое вмешательство против установленных правил. Кто начинает заниматься такой подготовкой, должен пройти ее без посторонней помощи.

Пока я раздумывала, снова послышался вой волка – он остановился на вершине холма. Оттуда, замерев от страха, животное, не отрывая глаз, следило за упавшей палаткой внизу, будто тоже видело ужасное видение. Налджорпа продолжал стонать в агонии. Нет, не могу больше этого выносить! И я поспешила к бедному сумасшедшему парню. Но, заметив это, он стал безумными жестами звать меня и кричать:

– Придите, голодные, ешьте мою плоть! Пейте мою кровь!

Это уж слишком – он принял меня за призрак! Несмотря на жалость, я чуть не рассмеялась.

– Успокойтесь! – обратилась я к нему. – Здесь нет никаких демонов! Я та почтенная женщина-лама, которую вы знаете!

Но он даже не слышал моего голоса и беспрерывно обращался ко мне словами ритуала.

Подумав, что тога, которая на мне, придает мне, вероятно, сходство с привидением, я сбросила ее на землю и заговорила снова:

– Ну же, посмотрите на меня! Узнаете?

Все бесполезно – несчастный послушник совсем сошел с ума: простирает руки к моей ни в чем не повинной зен и обращается к ней как к вновь прибывшему фантому. Почему я не оставила его одного и не ушла, не вмешиваясь в этот спектакль?! Только еще больше его запутала. Пока я раздумывала, что делать дальше, молодой человек, бродивший вокруг палатки, споткнулся о колышек и упал на землю: лежит и не двигается, будто потерял сознание, а я наблюдаю и жду, сможет ли встать, но не смею подойти ближе – боюсь напугать его еще сильнее. Спустя некоторое время он пошевелился, и я решила, что мне лучше уйти, пока он не заметил меня снова.

Надо сообщить ламе, что случилось с его учеником. Видно, он часто впадает в подобное состояние во время чода; быть может, учитель обратит на это внимание, тем более что сегодня ночью парень был совершенно не в себе. Рабджомс послал бы других трапа – принести его оттуда и избавить тем самым бедного послушника от нескольких часов страданий. Другого способа помочь ему я просто не представляла.

Я спустилась к тангу; по дороге время от времени до меня доносились звуки канглинга, иногда им отвечало завывание волка. Затем шум постепенно стих, и вскоре ничего не стало слышно совсем; с радостью погрузилась я в величественное, мирное молчание этих пустынных мест.

Слабый свет небольшой алтарной лампы крошечной звездочкой светил на горном склоне, указывая на жилище отшельника. Обойдя палатку его помощников – спят уже, наверное, – я быстро поднялась к пещере. Рабджомс Гьяцо сидел скрестив ноги и медитировал. Не двигаясь он только поднял глаза, когда я открыла занавеску и обратилась к нему: в нескольких словах рассказала о состоянии, в котором оставила его ученика. Он слабо улыбнулся:

– Вы, кажется, знаете чод, джетеунма [74]. И вы действительно…

– Да, я тоже практиковала его.

Он не отвечал. Через некоторое время, так как лама ничего не говорил и, казалось, забыл о моем присутствии, я снова попыталась воззвать к его состраданию:

Римпош [75], серьезно предупреждаю вас – я немного разбираюсь в медицине, – ваш ученик может сильно подорвать здоровье и сойти с ума от испытанного ужаса. Ему показалось, что его на самом деле едят заживо.

– Так и должно быть, – откликнулся лама с тем же спокойствием, – но он не понимает, что сам пожирает себя. Возможно, поймет позднее…

Чуть не сказала ему, что парень прежде даст возможность другим кандидатам на изучение тайных знаний справить чод над собственным трупом. Вероятно, лама догадался, что я собираюсь сказать, – не давая мне произнести ни слова, добавил, слегка повысив голос:

– Кажется, вы говорили, что имели некую подготовку в «Кратком Пути». Разве ваш духовный учитель не говорил вам о риске и разве вы не согласились рисковать, имея в виду три опасности: болезнь, безумие и смерть?..

Нелегко освободиться от заблуждений, – продолжал он, – чтобы стереть мираж воображаемого мира и очистить мозг от фантастических реалий. Просветление – это драгоценный камень, и покупают его по высокой цене. Есть много способов достигнуть тарпа [76]. Вы можете следовать другому способу, менее грубому, чем тот, что избрал человек, которого вы так жалеете, но, уверен, будете так же упорны, как мой ученик. Легкий путь не доведет до цели. А теперь, умоляю, возвращайтесь в свой лагерь. Приходите ко мне завтра днем, если хотите.

Бесполезно что-либо добавлять: идеи, высказанные ламой, широко распространены среди тибетских мистиков. Поклонившись и пожелав спокойной ночи, я вернулась в свою палатку. На следующий день воспользовалась разрешением Рабджомса Гьяцо и в последующие несколько дней, которые провела в той местности, заходила к нему несколько раз. Не будучи великим ученым, он обладал довольно глубоки



Последнее изменение этой страницы: 2016-07-15; просмотров: 74; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.228.229.51 (0.017 с.)