Ритм: как идеи утверждаются и ниспровергаются



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Ритм: как идеи утверждаются и ниспровергаются



 

Уже в главе 1, в разговоре о ненасилии и насилии (Бога и Иисуса), мы подчеркнули, что перед нами две разные концепции, два разных идеала. Одна концепция отражает дистрибутивное правосудие, другая – жестокое карающее правосудие. Сейчас мы пойдем дальше и рассмотрим, как одна динамика (радикальность и повседневность) работает в сочетании с другой динамикой (утверждение и ниспровержение).

Как мы уже сказали, даже при поверхностном чтении христианской Библии заметно, что Бог и Христос то склонны к насилию, то не склонны. Это не раздвоение личности, но подчас выглядит противоречиво: как если бы библейский «скорый поезд» мчался по рельсам параллельным, но совершенно разным по устройству.

Однако уже выше, в анализе двух примеров, быть может, стала зарождаться мысль, что вдумчивое изучение христианской Библии подсказывает иную метафору. Отношения между «рельсами» оказываются, если копнуть глубже, весьма непростыми. Динамике взаимоотношений между двумя библейскими концепциями – Божьим ненасильственным дистрибутивным правосудием и карающим правосудием – присущ определенный ритм. И более точной метафорой здесь будет не поезд, а биение сердца.

На всем протяжении библейского рассказа, от Бытия до Апокалипсиса, каждый радикальный зов библейского Бога и утверждается, и смягчается общинами: сначала древнеизраильскими, затем христианскими. Этот ритм – сначала «да», потом «нет»; сначала расширение, потом сжатие – подобен систолическому и диастолическому циклу человеческого сердца.

Иными словами, сердцебиение христианской Библии есть непрестанный сердечный цикл, при котором радикальность ненасильственного дистрибутивного правосудия Божьего подрывается естественным ходом цивилизации с ее карающим правосудием. И самый глубокий подрыв состоит в том, что обе линии приписываются одному и тому же Богу, одному и тому же Христу.

Возьмем такой пример. В Библии пророки – это люди, через которых говорит Бог. Но с одной стороны, пророки Исайя и Михей возвещают следующее: «И перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Ис 2:4; также Мих 4:3). С другой стороны, пророк Иоиль сулит нечто противоположное: «Перекуйте орала ваши на мечи и серпы ваши на копья; слабый пусть говорит: «Я силен»» (3:10). Что это: лишь противоречие между пророками или между радикальностью Бога и естественным ходом цивилизации?

Пожалуй, так можно понять, почему, как мы заметили в главе 1, в Нагорной проповеди Христос заповедует любить врагов и молиться за гонителей, а в Апокалипсисе убивает врагов и льет кровь гонителей. Дело не в том, что Христос изменил свои взгляды, а в том, что перед нами стандартная библейская динамика утверждения и ниспровержения: христианство изменило своего Иисуса.

Однако это означает следующее.

• Откровение о радикальности Бога (врагов надо любить) идет через исторического Иисуса: ибо все исследователи согласны, что эти ключевые высказывания в евангелиях имеют очень раннее происхождение и, по-видимому, более точно отражают, чему учил исторический Иисус.

• Естественный ход цивилизации говорит через апокалиптического Иисуса (врагов ждет смерть). Этот образ Иисуса укоренился, когда христианские общины в большей степени вписались в окружающее общество.

Или возьмем аналогичную дихотомию. В конце 330-х годов до н. э. Александр Македонский завоевывал левантийское побережье Восточного Средиземноморья и после жестоких осад въезжал в разбитые ворота Тира и Газа на своем знаменитом коне Буцефале. А вот как пророк Захария, сознательно создавая контраст с такими военными победами, описывает вход Мессии в ворота Иерусалима:

 

Ликуй от радости, дщерь Сиона,

торжествуй, дщерь Иерусалима:

се Царь твой грядет к тебе,

праведный и спасающий,

кроткий, сидящий на ослице

и на молодом осле, сыне подъяремной.

Тогда истреблю колесницы у Ефрема

и боевых коней в Иерусалиме,

и сокрушен будет бранный лук;

и Он возвестит мир народам,

и владычество Его будет от моря до моря

и от Реки до концов земли.

(Зах 9:9-10)

 

Мирный осел противопоставляется боевому коню. И видно, что осел Мессии – это настоящий осел, а не помесь осла с кобылой, именуемая мулом. Мессия едет на животном, которое не имеет ничего общего с боевым конем.

Когда Иисус вступает в Иерусалим Вербным воскресеньем, то, согласно Евангелию от Марка, избирает для этой цели мирного осла. (Представьте: Иисус въезжает в Иерусалим на осле из Вифании на востоке, а Пилат – на боевом коне из Кесарии на западе.) Матфей даже усиливает этот момент (и сатиру): Иисус едет на ослице, а рядом трусит ее маленький осленок: «Иисус послал двух учеников, сказав им: «Пойдите в селение, которое прямо перед вами; и тотчас найдете ослицу привязанную и молодого осла с нею; отвязав, приведите ко Мне»… привели ослицу и молодого осла и положили на них одежды свои, и Он сел поверх их» (Мф 21:1–2, 7).

Такова весть исторического Иисуса с его библейским мирным ослом. Однако мы уже видели, что с ней произошло в Апокалипсис, – Иисус едет на белом коне, а стервятникам уготовил пир на телах: «А прочие убиты мечом Сидящего на коне, исходящим из уст Его, и все птицы напитались их трупами» (Откр 19:21). В итоге получается:

 

Радикальность Бога:

Исторический Иисус на мирном осле

(Мф 21:1-11)

 

Естественный ход цивилизации:

Апокалиптический Иисус на боевом коне

(Откр 19:11–21)

 

Эта библейская закономерность объясняет, почему подлинным Иисусом я считаю не жестокого Иисуса Апокалипсиса, а мирного Иисуса Боговоплощения. Коротко говоря, ненасильственный Иисус есть библейское утверждение радикальности Бога, а более жесткий Иисус – отказ от нее в пользу естественного хода цивилизации.

Интерес и ценность, честность и достоинство христианской Библии кроются в этой диалектике «да» и «нет», утверждения и отказа. Она означает, что иудаизм и христианство отнеслись к радикальным требованиям Бога серьезно. (Скажем, если бы мы, американцы, восприняли всерьез собственные представления о «свободе и справедливости для всех», это повлекло бы за собой многочисленные оговорки к нашей Клятве верности американскому флагу.)

Если бы Библия возвещала лишь добродушного Бога – «хорошего полицейского», – она была бы бегством от действительности и утопической фантазией. Если бы она предлагала лишь Бога-мстителя – «плохого полицейского», – мы легко бы оправдали, скажем, последнее столетие нашей истории. Однако она констатирует и удивительную волю Божью о нашем мире, и весьма успешную попытку нашего мира заменить божественную волю человеческим кошмаром.

Подчеркиваю: библейская проблема состоит не в том, что свою волю Бог возвестил негодяям, а в том, что он возвестил ее обычным людям. Здесь сталкиваются не полярности добра и зла, а удивительная небесная мечта (справедливое и мирное распределение даров земли) и обычные житейские правила («кто первее, тот правее», «держи копеечку, чтоб не укатилась»). И дело не в том, что Книга – хорошая, а мир за ее пределами – плохой, а в том, что Книга – хорошая, но плохой мир – тоже в Книге…

 

«Неземной оттенок красного»

 

Мое выражение «радикальность Бога» легко понять, если задуматься о библейских манифестах против земельной жадности в Книге Левит, против насилия – в Евангелиях, и против рабства – у Павла. Но почему я противопоставляю им «естественный ход цивилизации»? Разве «цивилизация» – не символ всего хорошего, позитивного и многообещающего в окружающем мире? Разве не является оскорблением назвать кого-либо (отдельных людей, группы или страны) «нецивилизованными»? И почему тогда эпиграф к данной главе столь негативно высказывается о цивилизации? Почему получается, что человеческая культура в целом возникла раньше человеческой цивилизации в частности?

Для начала вспомним, что «колыбелью цивилизации» считают Междуречье (область между Тигром и Евфратом). Там, в землях нынешнего Ирака, зародилась, возникла и стала развиваться цивилизация. Почему именно тогда? Почему именно там? И как это случилось? Что ж, милости просим в «плодородный полумесяц», в этой и в следующих главах.

Горы с заснеженными вершинами окружают пустыни дугой от Израиля до Ирана. Между горами и пустынями, от побережья Леванта до Персидского залива, лежат предгорья и равнины, точно и красноречиво именуемые «плодородным полумесяцем». Именно там люди впервые изобрели ту форму культуры, которая именуется цивилизацией. Это произошло в ходе неолитической революции (неолитизации). Хотя, может быть, лучше говорить не о революции, а об эволюции: она заняла время приблизительно от 12 000 лет до н. э. до 4 000 лет до н. э., принеся первые серьезные плоды между Тигром и Евфратом.

Эти удивительные перемены включали эволюционный переход от собирательства и охоты к животноводству, земледелию и оседлому образу жизни. Однако их кульминацией стало изобретение и усовершенствование системы орошения в пойме Междуречья, где паводок с Таврских гор устремлялся к югу, оставляя наносы ила и грязи.

Неолитическая революция / эволюция включала в себя установление контроля над зерном, животными и даже людьми. Взять хотя бы организованный труд, необходимый для того, чтобы создать и содержать плотины, каналы и запруды в аллювиальных долинах. Ил – и дар, и проклятие. Контроль над трудом начинался как добровольное сотрудничество во имя большего блага многих, но в итоге стал принуждением во имя еще большего блага единиц. Поэтому не стоит считать естественный ход цивилизации неизбежным следствием человеческой натуры: человеческая натура обходилась без цивилизации миллионы лет.

Возьмем один стоп-кадр: Южное Междуречье, приблизительно 2 350 год до н. э. Урукагина, царь шумерского города Лагаша, поклонявшийся богу Нингирсу, составил кодекс дистрибутивного правосудия.[7]Сначала он долго перечисляет социальные беды, которые имели место «в стародавние времена, со дня, когда появилось семя человека». Например: «Человек, поставленный над корабелами, захватил судно. Главный пастух захватил ослов… Человек, отвечающий за рыбу, захватил рыбу…» Затем объясняет, как он исправил ситуацию. В частности: «Урукагина поклялся Нингирсу, что человек, находящийся у власти, не должен допускать несправедливости по отношению к сироте и вдове». (О понятии договора, которое здесь отражено, мы поговорим в третьей части данной книги.)

Ситуация, вызвавшая необходимость в реформах Урукагины, отражает «прогресс» шумерской цивилизации к середине третьего тысячелетия до н. э. Имела место борьба за власть между, с одной стороны, храмом и простыми людьми, а с другой стороны, дворцом и аристократами. Положение последних усилилось, ибо после 2 500 года до н. э. династия Ур-Нанше в Лагаше вела войны, в ходе которых был завоеван весь Шумер. Война развязывала руки дворцу, и «от границ Нингирсу до моря был сборщик налогов». Однако реформы в кодексе Урукагины во многом вернули власть храму: «От границ Нингирсу до моря не было сборщиков налогов».

Колыбель цивилизации качали две няньки: насилие и империя. Скот можно перегнать на новое место, но поле ведь не передвинешь. Возросшее плодородие заставляло земледельцев расширяться, а легкость добычи соблазняла кочевников захватывать эти пространства. Земледельцам нужно было защищать себя, а поскольку они уже имели опыт кооперации (для орошения полей), то легко могли сплотиться и для обороны, а точнее сказать, для той вечно расширяющейся защиты, которая именуется империей и была изобретена Саргоном и аккадцами в Междуречье к концу третьего тысячелетия до н. э.

Конечно, не цивилизация выдумала принуждение и насилие. Просто по мере того, как люди все лучше и лучше делали самые разные вещи, им все лучше и лучше удавалось принуждать и совершать насилие. И снова и снова человечество слышало унылую мантру: насилием мы защитим вас от насилия.

Придуманная мной диалектика (радикальность Бога vs. естественный ход цивилизации) есть и в самой христианской Библии.

• С одной стороны: «…так возлюбил Бог мир…» (Ин 3:16).

• С другой стороны: «Всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего» (1 Ин 2:16).

 

Понятие «мир» неоднозначно: мир как творение (радикальность Бога) и мир как цивилизация (естественный ход цивилизации).

 

Норма христианской Библии

 

Мы иногда говорим, образно и упрощенно, что Библия есть слово Божье. Можно выразиться точнее: Библия содержит слово Божье. Однако и это не вполне точно. Нельзя считать христианскую Библию лишь божественной вестью, полученной и переданной людьми. Почему? Потому что в данном случае люди не только принимают, но зачастую и отвергают Божий зов. Более того, свое противление они нередко приписывают тоже Богу.

Первый и фундаментальный вопрос нашей книги состоит в следующем: как нам, христианам, узнать, какой Бог истинный – действующий путем насилия (Он описан в Библии) или не действующий путем насилия (Он тоже описан в Библии)? Ответ очевиден. Норма и критерий христианской Библии – библейский Христос. В свете Христа мы смотрим на все остальное в Библии. А поскольку, согласно христианскому учению, Христос есть образ и откровение Божье, то мы посчитаем Бога склонным к насилию, если Христос склонен к насилию, и не склонным к насилию, если Христос не склонен к насилию.

В конце концов мы называемся христианами, а не библейцами. Стало быть, в самом нашем названии заложено, что Христос важнее Библии. Однако это лишь подводит нас к следующему вопросу: какого именно Христа мы имеем в виду? Мирного Христа на мирном осле в Евангелии или воинственного Христа на белом боевом коне в Апокалипсисе? Иными словами, нужен второй нормативный критерий.

Если для христиан библейский Христос есть критерий библейского Бога, то исторический Иисус есть критерий библейского Христа. Опять-таки это тоже очевидно. Христианство возникло, когда родился исторический Иисус. Рождество есть точка отсчета и рубеж. Неслучайно некоторые христиане, находясь перед сложной жизненной дилеммой, спрашивают себя не «что говорит на сей счет Библия?», а «как поступил бы Иисус?»

Мой тезис: норма и критерий христианской Библии – одна и та же личность, которую ученые изучают как исторического Иисуса и в которую христиане верят как во Христа. Иными словами, смысл библейской истории – в ее середине : жизни Иисуса, описанной в евангелиях и подлинных посланиях апостола Павла.

Венец библейского повествования – в его центре. И мирный характер этого центра показывает смысл/ бессмыслицу жестокой концовки.

При всем уважении к исламской традиции мы не «люди Книги». Мы – «люди с Книгой». И, что еще важнее, мы – «люди Личности». Вот почему одно из любимых христианских мест в Евангелии от Иоанна гласит: «…так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного» (Ин 3:16), а не «…отдал Книгу свою единственную».

Особый дар христианства – в личности, а не в книге. И эта личность – исторический Иисус, «слава Христа, который есть образ Бога невидимого» (2 Кор 4:4). Коротко говоря, для христиан Боговоплощение важнее Апокалипсиса.

 

Где мы? И что дальше?

 

Несмотря на то что моя книга посвящена тому, «как читать Библию – и остаться христианином», я не собираюсь лишь предложить собственный ответ на данный вопрос. Мне хотелось бы, исследовав христианскую Библию, найти такой ответ, который вскрыл бы проблему во всей глубине.

Поясню. Есть проблема поверхностная: библейский образ Бога раздваивается. Бог то склонен к насилию, то не склонен. Мы видим то мирную ретрибуцию, то жестокую ретрибуцию. Аналогичное противоречие есть и в библейском образе Христа: он то на мирном осле, то на боевом коне. Описывая эту диалектику, я использовал образ поезда, который катится по двум параллельным рельсам.

Однако есть проблема и более глубокая. В этой неоднозначности (Бога и Христа) просматривается определенная закономерность. Ненасилие и насилие – не только параллельные, но и интерактивные библейские процессы. Сначала Бог утверждает нечто радикальное – мирное дистрибутивное правосудие, – затем естественный ход цивилизации, со своим жестоким карающим правосудием, снова и снова говорит «нет» этому замыслу. Поэтому образ поезда можно заменить на образ ритмичного сердцебиения.

Здесь-то и начинает проглядывать ответ на вопрос, как читать Библию – и остаться христианином. Моя идея заключается в следующем:

 

Норма и критерий христианской Библии —

библейский Христос,

но

норма и критерий библейского Христа —

исторический Иисус.

 

Мы не только должны смотреть на христианскую Библию в свете Христа, но и смотреть на библейского Христа в свете Иисуса. Скажем, когда исторический Иисус в евангелиях едет на мирном осле, это важнее, чем апокалиптический Иисус на боевом коне в Апокалипсисе. Надо хотя бы попытаться принять сторону Бога с его радикальностью, а не сторону цивилизации с ее законами.

Кстати, это не старый спор о том, кто кого важнее, «Иисус истории» или «Христос веры». Речь идет о другом: считаем ли мы «Иисуса истории» и / или «Христа веры» склонным или не склонным к насилию. Это действительно новая проблема взамен надоевшей и устаревшей.

Христианская Библия по сути представляет собой маленькую библиотеку под видом единой книги и единого повествования. Если бы смысл повествования определялся концом (и апокалиптическим Иисусом Христом), можно было бы не трудиться читать остальное. Но если он определяется серединой, следует тщательно разобраться: что предшествует этой середине и что идет после нее? Таким образом, мы должны вглядеться в глубинные структуры христианской Библии, а не прочесть ее лишь поверхностно. И только так мы ответим на вопрос «как читать Библию – и остаться христианином».

Эти первые две главы – увертюра к книге. И как таковые делают попытку охватить взглядом Библию в целом. Сейчас, определившись с «Вызовом» (Часть первая), мы будем проверять наш тезис, исследуя Библию традиция за традицией. Начнем с самого начала – дивного сада в Быт 2–3 – а закончим улицами великого города в Откр 22.

В предвосхищении следующей главы напомню о слове «матрица» из главы 1. Мы, христиане, привыкли осмысливать Быт 2–3 с помощью матрицы христианской традиции, доктрины и образности. В рамках этой стандартной интерпретации Бог Эдемского сада действительно выступает в Быт 2 как Бог мирного дистрибутивного правосудия, а в Быт 3 – как Бог карающего правосудия.

Не говорит ли наша традиция, что в Эдеме человек не послушался Бога и навлек на себя наказание свыше? Нас учат, что речь здесь идет не только о «грехопадении» Адама и Евы, но и о проклятии всех их потомков. И не доказывает ли это, что Бог сразу описывается как Бог воздающий и наказывающий, Бог карающего правосудия? Однако на Быт 2–3 можно взглянуть не только в свете более поздних христианских учений, но и в свете более древнего еврейского и месопотамского мировоззрения.

Что же получится, если читать главы Быт 2–3 в первоначальном контексте «плодородного полумесяца»? Какие образы и призраки второго и третьего тысячелетий вторгаются в этот рассказ, записанный в первом тысячелетии до н. э.? Внимание к первоначальной матрице рассказа и уважение к его замыслу в том мире, в котором он был создан, позволит древним голосам зазвучать в полную силу, – прежде чем мы поспешно сделаем вывод о том, что даже не расслышали и уж тем более – не уразумели.

Пытаясь понять, как читать Библию – и остаться христианином, мы пускаемся в путь. Этот путь начинается в Эдемском саду. Вступая в него, мы должны снять христианскую обувь и надеть месопотамские сандалии…

 

Часть вторая

Цивилизация

 

Глава 3

Совесть

 

О, что сделал ты, Адам? Когда ты согрешил, то совершилось падение не тебя только одного, но и нас, которые от тебя происходим.

3 Ездр 7:48 (конец I века н. э.)

 

Адам не причина, разве только для самого себя, но каждый из нас стал своим собственным Адамом.

2 Вар 54:19 (начало II века н. э.)

 

О том, сколько лет миру, долго спорили. Свою романтическую и пасторальную комедию «Как вам это понравится» Уильям Шекспир закончил между 1598 и 1600 годом. В первой сцене четвертого акта Розалинда говорит Орландо, что люди умирали от многих причин, но только не от любви, хотя (мимоходом замечает она) «этот жалкий мир существует около шести тысяч лет».[8]Тогда на Западе считали, что мир был создан около 4 000 года до н. э. Эта дата получается, если сложить хронологические указания в Библии.

В 1642–1644 годы, после того как парламент казнил Карла I и убедился, что цареубийство не решило всех проблем, Джон Лайтфут (англиканский священник и глава колледжа святой Екатерины в Кембридже, а впоследствии вице-канцлер университета) опубликовал книгу с пышным названием «Некоторые новые наблюдения о Книге Бытие: большей частью несомненные, в остальном вероятные, но неизменно безвредные, диковинные и неслыханные доселе». По мнению Лайтфута, мир начался в субботние сумерки 12 сентября 3929 года до н. э.

Несколько лет спустя, в 1650–1654 годы, Джеймс Асшер (клирик из Церкви Ирландии, вице-канцлер колледжа Троицы в Дублине, архиепископ Армы и примат всей Ирландии) опубликовал книгу с еще более торжественным названием: «Анналы Ветхого Завета, расчисленные от Сотворения мира, хроники азиатские и египетские от начала исторического времени до начала Маккавеев». По мнению Асшера, мир начался в субботние сумерки 23 октября 4004 года до н. э.

Нынешние представления иные: мир возник с большого взрыва примерно 14 миллиардов лет назад, Земля образовалась примерно 4,5 миллиардов лет назад, а наш вид появился примерно 200 тысяч лет назад. Поэтому нашим современникам легко высмеивать благочестивых людей XVII века и / или библейские хронологии и генеалогии. Однако можно задать следующие вопросы.

С одной стороны, есть вопрос незатейливый: почему Библия исчисляет историю вселенной несколькими тысячелетиями, когда ей миллиарды лет? С другой стороны, есть вопрос более глубокий: почему, изобретая генеалогии и хронологии, библейские авторы датировали создание мира именно 4000 годом до н. э.? Почему так поздно? Для сравнения: еще в конце третьего тысячелетия до н. э. один шумерский писец перечислил восемь царей, которые правили «до потопа» в общей сложности 241 тысячу лет. Если люди могли вообразить столь далекое прошлое, почему они указали дату в 4000 до н. э., а, скажем, не в 400 000 лет до н. э.?

Запомним этот вопрос, а пока отметим еще и место событий. Оно указано гораздо более прямо, чем время: «И насадил Господь Бог рай в Эдеме на востоке… из Эдема выходила река для орошения рая; и потом разделялась на четыре реки… Фисон… Гихон… Тигр… Евфрат» (Быт 2:8, 10–14).

Творение началось с Сада «на востоке» (Быт 2:8), то есть востоке по отношению к древним библейским ученым в Израиле. Сад превосходно и чудесно орошался не названной по имени могучей рекой, которая текла через него, а после выхода разветвлялась на четыре рукава.

Евфрат и Тигр хорошо известны. Как мы уже говорили, само понятие Междуречья подразумевает область между этими двумя реками (на территории нынешнего Ирака). Они берут начало километрах в двадцати друг от друга, в горах Восточной Турции, а затем текут к югу, к Персидскому заливу.

Как называются ныне Фисон и Гихон, ученые спорят. Но как бы они ни назывались, не существует сверхреки, которая разделяется на Евфрат, Тигр, Фисон и Гихон. Судя по всему, автор Книги Бытие считал, что некая мифическая область в северном Междуречье была истоком этих четырех рек – без сомнения, Евфрата и Тигра, а возможно, также Галиса и Аракса.

Эдем описывается как сверхсад, орошаемый сверхрекой и, видимо, расположенный в Северном Междуречье. Кстати, вполне возможно, именно поэтому ковчег после потопа остановился «на горах Араратских» (Быт 8:4). Воссоздание мира (Быт 8–9) началось там, где он был создан (Быт 2–3).

Что получится, если соединить время (4000 год до н. э.) и место (Междуречье)? После главы 2 мы уже знаем ответ. Это вершина неолитической революции и заря цивилизации – как раз в могучей равнине Междуречья. Израиль отсчитывал историю от того момента, как в Шумере зародилась цивилизация. В буквальном смысле это, конечно, неверно, но в образном – очень точно. Как бы то ни было, если исходить из Быт 2–3, около 4000 года до н. э. Бог вручил сей мир как дар человеку: Сад, созданный Им.

Пора войти в этот Сад. Однако войдем мы через ворота (и матрицу) шумерской фантазии третьего тысячелетия до н. э.

Вынесем пока за скобки более позднюю христианскую матрицу и интерпретацию, доктрину и догму, катехизис и стереотип относительно «первородного греха». (Тем более, что в Быт 2–3 вообще нет таких слов, как «грех», «непослушание», «наказание» и «грехопадение».) И рассмотрим более раннюю пару по имени Гильгамеш и Энкиду.

 

«Так же, как он, и я не лягу ль, чтоб не встать во веки веков?»

 

Гильгамеш был реальным историческим лицом (около 2700 года до н. э.): жрецом и царем города Урука, первого известного нам крупного города в человеческой истории, который в Быт 10:10 носит название Эрех, а в современном Ираке – Варка. Гильгамеш строил его десятикилометровые стены, водил воинов в битвы и освободил от подчинения северошумерскому городу Кишу. Впоследствии, когда вымысел заслонил историческую фактуру, Гильгамеш стал божественным супергероем месопотамских преданий и главным действующим лицом первого великого эпоса всемирной литературы.

Аллювиальные почвы Шумера стали рассадником, откуда легенды о Гильгамеше распространились по всему «плодородному полумесяцу», от устных версий к письменным, от месопотамской равнины к Анатолийскому плоскогорью и Средиземному морю; от Шумера и Аккада к Вавилонии и Ассирии, в Угарит и Израиль. (В Мегиддо нашли фрагмент эпоса о Гильгамеше, относящийся к 1300-м годам до н. э.)

Начнем с одного из пяти шумерских сказаний о Гильгамеше. Он описывает «Смерть Гильгамеша» (ET CSL 1.8.1.3).[9]Особое внимание мы уделим двум мотивам: сну и плачу.

В разделе о сне ночное видение Гильгамеша осмысливается так, что высший Бог «Энлиль, Великая Гора, отец богов, сделал твоей судьбой царство, но не вечную жизнь». Затем говорится о скорой смерти Гильгамеша, причем подчеркивается ее человеческая неизбежность:

 

Тебе ведь говорили, что это проклятье

человека.

Тебе ведь говорили, что раз пуповина отрезана,

этого не миновать.

Темнейший день людей ожидает тебя сейчас.

Неодолимая волна потопа ожидает тебя сейчас.

Неизбежная битва ожидает тебя сейчас.

Неравная борьба ожидает тебя сейчас.

Неминуемая схватка ожидает тебя сейчас.

 

Хотя боги советуются, вспоминают его героические подвиги и думают, не сделать ли для него исключение, ничто не может спасти Гильгамеша. Бессмертие получает лишь Зиусудра (шумерский Ной), герой рассказа о потопе, ибо на своем корабле он спас жизнь на Земле. Других исключений быть не может, даже для Гильгамеша.

В разделе о плаче все это повторяется, но с акцентом на противоположность между жизнью, даже самой выдающейся, и смертью, даже самой заурядной.

 

Великий бык возлег и больше не встанет.

Господин Гильгамеш возлег и больше не встанет.

Кто был несравненен в… возлег

и больше не встанет.

Герой с перевязью возлег и больше не встанет.

Несравненный в силе возлег и больше не встанет.

Уменьшивший нечестие возлег и больше не встанет.

Говоривший мудро возлег и больше не встанет.

Расхититель (?) многих стран возлег

и больше не встанет.

Знавший, как взбираться на горы,

возлег и больше не встанет.

Владыка Кулабы возлег и больше не встанет.

Возлег на смертное ложе и больше не встанет.

Возлег на одр вздохов и больше не встанет.

 

Эти мотивы сна и плача уже содержат ключевую проблему более позднего эпоса о Гильгамеше: человеческая смертность, особенно смерть героя, который прожил удивительную жизнь, а умирает самой обычной смертью – как все.

Кстати, возможно, что эти шумерские легенды были объединены в эпос, лишь когда несемитский шумерский язык уступил место семитскому аккадскому языку и его диалектам (вавилонскому и ассирийскому).

Как бы то ни было, я перейду теперь к эпосу о Гильгамеше (или, точнее сказать, эпосу о Гильгамеше и Энкиду). Этот великий эпос, основной текст для развлечения и образования от Персидского залива до побережья Леванта, и есть моя матрица в данной главе для правильного понимания Быт 2–3.

Он дошел до нас в двух основных версиях.

Старовавилонская версия. Создана около 2000 года до н. э. и содержится в четырех таблицах, которые хранятся в различных музеях земного шара.

Ниневийская версия. Создана около 700 года до н. э. и найдена при раскопках библиотеки Ашшурбанапала, «царя мира, царя Ассирии». Она содержится на двенадцати таблицах, которые хранятся в Британской библиотеке.[10]

 

В обеих версиях Гильгамеш – архетипическая модель трагического факта человеческой смертности (как и в вышеописанных шумерских плачах), но также и образец бесплодного поиска человеческого бессмертия. Для ясности и удобства я разделю содержание эпоса на три акта, но подчеркну важное различие между версиями в акте III.

Главные герои акта I – два героя (литературный архетип героя и его друга). Но Гильгамеш – полубог, а Энкиду – человек дикий, пришедший из животного мира. Они решают обрести бессмертие, стяжав вечную славу великими подвигами в дальних землях.

Поначалу все идет хорошо, но в акте II случается трагедия: Энкиду умирает. Хуже того, он не погибает в славном подвиге или в ходе героической битвы, а просто заболевает, хиреет и заканчивает свои дни самой обычной смертью.

Гильгамеш безутешно скорбит по дорогому другу, но плачет и о себе:

 

И я не так ли умру, как Энкиду?

Тоска в утробу мою проникла.

 

Далее он так и скорбит: и об Энкиду, и о себе.

 

Друг мой, которого так любил я,

С которым мы все труды делили,

Энкиду, друг мой, которого так любил я,

С которым мы все труды делили, —

Его постигла судьба человека!

Шесть дней миновало, семь ночей миновало,

Пока в его нос не проникли черви.

Устрашился я смерти, не найти мне жизни:

Мысль о герое не дает мне покоя!

Дальней дорогой бегу в пустыне…

Так же, как он, и я не лягу ль,

Чтоб не встать во веки веков?

 

Этот плач воспроизводится трижды в одной таблице. Честно и достойно эпос о Гильгамеше смотрит в лицо истине: что смертному до своей бессмертной славы? Гильгамешу нужна вечная жизнь, а не только вечная слава.

В акте III Гильгамеш, как и первоначально Энкиду, скитается по пустыне. В своих бесплодных поисках он оплакивает безутешное горе. Но быть может, где-нибудь, пока еще не слишком поздно, он еще найдет тайну вечной жизни? Здесь мы видим очень важное отличие старовавилонской версии от ниневийской. Важно рассмотреть обе, ибо первая проясняет вторую.

Начну с более древней версии и с двух увещеваний, которые отсутствуют в более поздней версии. Бог Солнца Шамаш адресует Гильгамешу следующее неприятное замечание:

 

Гильгамеш! Куда ты стремишься?

Жизни, что ищешь, не найдешь ты!

 

Кроме того, Гильгамеш встречает Сидури, хозяйку божественной корчмы, богиню вина и мудрости. Поначалу он надеется обосноваться у нее и обрести бессмертие через эти отношения:

 

Теперь же, хозяйка, тебя я встретил —

Смерти, что страшусь я, пусть не увижу!

 

Однако богиня тут же разочаровывает его:

 

Гильгамеш? Куда ты стремишься?

Жизни, что ищешь, не найдешь ты!

Боги, когда создавали человека,

Смерть они определили человеку,

Жизнь в своих руках удержали.

 

Впрочем, она не заканчивает на печальной ноте, а пытается ободрить:

 

Ты ж, Гильгамеш, насыщай желудок,

Днем и ночью да будешь ты весел,

Праздник справляй ежедневно,

Днем и ночью играй и пляши ты!

Светлы да будут твои одежды,

Волосы чисты, водой омывайся,

Гляди, как дитя твою руку держит,

Своими объятьями радуй супругу…

 

Отметим два момента. Во-первых, в последних двух стихах сначала упомянуто «дитя», и лишь потом – «супруга»: сначала потомство, и затем – брак. И это брак не с бессмертной богиней, а со смертной женщиной, которая рождает ребенка. Ребенок становится венцом жизненных радостей и единственным бессмертием, доступным для смертных. Во-вторых, есть библейская параллель этому совету. Она широко известна:

 

Иди, ешь с весельем хлеб твой, и пей в радости сердца вино твое, когда Бог благоволит к делам твоим. Да будут во всякое время одежды твои светлы, и да не оскудевает елей на голове твоей. Наслаждайся жизнью с женой, которую любишь…

(Еккл 9:7-9а).

 

Это очень близкая параллель, но ребенок в ней не упомянут, что привлекает внимание к наличию ребенка в старовавилонской версии эпоса о Гильгамеше. Если человеческое бессмертие невозможно, можно хоть как-то сохранить себя в детях.

Возможно, этот разговор завершал какую-то версию эпоса, прежде чем она была включена в версию более позднюю и более пространную. Получился бы изящный диптих. Он начинался с Энкиду, дикого человека, которого сексом с проституткой соблазнили вести цивилизованную жизнь. И заканчивался одичавшим Гильгамешем, которого соблазняют вести цивилизованную жизнь рассказами о сексе с женой и рождении ребенка. (Интересно, два шага к мужской зрелости здесь способны усмотреть только современные люди, или так думали и некоторые жители Междуречья?)

Переходим к более поздней версии, где Сидури играет малую и второстепенную роль. В ней Гильгамеш отправляется в поисках Зиусудры (Утнапишти), который спас животную и человеческую жизнь во время потопа. В свое время Утнапишти послушался веления богов:

 

Снеси жилище, построй корабль,

Покинь изобилье, заботься о жизни,

Богатство презри, спасай свою душу!

 

За это спасительное послушание Боги даровали бессмертие Утнапишти и его жене. Без сомнения, думает Гильгамеш, Утнапишти откроет ему тайну вечной жизни: ведь только он с женой ее и обрел.

Под давлением жены Утнапишти рассказывает Гильгамешу «тайну богов». Нужно найти цветок:

 

Этот цветок – как тёрн на дне моря,

Шипы его, как у розы, твою руку уколют.

Если этот цветок твоя рука достанет, —

Будешь всегда ты молод.

 

Но чтобы достать цветок, Гильгамеш должен привязать к ногам тяжелые камни и нырнуть глубоко в Апсу, обширные подземные воды.

Гильгамеш следует этому совету и все-таки добывает цветок, после чего отправляется домой в «Урук огражденный»:

 

Накормлю народ мой, цветок испытаю;

Если старый от него человек молодеет,

Я поем от него – возвратится моя юность.

 

Возникает очевидный вопрос: зачем откладывать? Почему не съесть цветок немедленно? Да потому, что это цветок вечной жизни как вечного омоложения . Что толку человеку от вечной жизни, если он – хромой инвалид или согбенный старец? А это – цветок жизни, с помощью которого старец может снова и снова молодеть.

Но на пути домой случается беда.

 

Увидал Гильгамеш водоем, где холодны воды,

Спустился в него, окунулся в воду.

Змея, цветочный учуяв запах,

Из норы поднялась, цветок утащила,

Назад возвращаясь, сбросила кожу.

 

И тем самым стала единственным животным, которое способно обрести бессмертие, омолодившись. Гильгамеш же вернулся в Урук, чтобы записать свою историю. И как мы уже видели, в конце концов он и умер – смертный герой бессмертной истории.



Последнее изменение этой страницы: 2016-06-07; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.229.137.68 (0.042 с.)