ТОП 10:

Осознаваемое и неосознаваемое



 

Задолго до того, как появилась возможность сканирования глазнично-лобной коры головного мозга, психоаналитики исследовали особенности детей, лишенных материнской заботы в ранние критические периоды. Во время Второй мировой войны Рене Спитц изучал детей, которых воспитывали собственные матери в тюрьме. Их сравнивали с теми, кто воспитывался в сиротском приюте, где одна нянечка отвечает за семь детей. У детей из приюта прекращалось интеллектуальное развитие; они не могли контролировать свои эмоции, а вместо этого бесконечно раскачивались из стороны в сторону или делали странные движения руками. Кроме того, они входили в состояние «отключения» от внешней среды: не проявляли интереса к окружающему миру и не реагировали на людей, которые пытались поддержать их и утешить. На фотографиях у этих детей был отсутствующий взгляд. Состояния отключения или «эмоционального паралича» возникали тогда, когда дети теряли всякую надежду отыскать пропавших родителей. Но как мог господин Л., который впадал в похожие состояния, зафиксировать столь ранние переживания в своей памяти?

Специалисты считают, что у человека есть две главные системы памяти. С точки зрения психотерапии обе эти системы могут подвергаться пластическим изменениям.

У детей в возрасте двух лет и двух месяцев есть хорошо развитая система памяти, называемая «процедурной», или «имплицитной», памятью. Кандел часто использует эти термины как взаимозаменяемые. Процедурная/имплицитная память[123]действует, когда мы усваиваем что-то без особой концентрации внимания или использования слов. Наши невербальные взаимодействия с людьми и многие из наших эмоциональных воспоминаний являются частью системы непроизвольной памяти. По словам Кандела: «В первые 2–3 года жизни, когда взаимодействие ребенка с матерью имеет особое значение, он полагается, главным образом, на системы имплицитной памяти». Непроизвольное запоминание, как правило, происходит неосознанно. Умение ездить на велосипеде определяется непроизвольной памятью, и большинство людей, хорошо владеющих этим навыком, вряд ли смогут сознательно объяснить, как именно они это делают. Система неосознанной памяти подтверждает, что какие-то воспоминания хранятся в нашем бессознательном, как и предполагал Фрейд.

Другая форма памяти, называемая «эксплицитной», или «декларативной»[124], только начинает развиваться в два года и два месяца. С ее помощью человек сознательно выбирает конкретные факты, события и эпизоды для запоминания. Эта произвольная память помогает нам осознанно учиться чему-то, анализировать наши воспоминания в соответствии со временем и местом. Эксплицитная память поддерживается языком, поэтому ее значение возрастает, когда ребенок начинает разговаривать.

У людей, получивших какие-либо травмы в первые три года жизни, может не остаться почти никаких осознанных воспоминаний об этих травмах. (Господин Л. говорит, что ничего не помнит о первых четырех годах своей жизни.) Однако непроизвольные (неосознаваемые) воспоминания об этих травмах существуют и обычно пробуждаются или инициируются, когда люди попадают в ситуации, похожие на те, в которых они получили травму. Нередко людям кажется, что такие воспоминания приходят к ним «ни с того ни с сего», и их нельзя классифицировать по времени, месту и контексту, как это можно сделать с эксплицитными (произвольными) воспоминаниями. Непроизвольные воспоминания об эмоциональных взаимодействиях нередко всплывают в процессе психоанализа.

Психоанализ помогает пациентам выразить словами эти бессознательные воспоминания и поместить их в определенный контекст с тем, чтобы они могли лучше понять их. В ходе этого процесса человек пластически «переиздает» эти непроизвольные воспоминания, чтобы они стали сознательными воспоминаниями и больше не влияли на психику человека подспудно.

 

Продолжаем психоанализ Л

 

Господин Л. быстро освоился с психоанализом и свободными ассоциациями и, как многие другие пациенты, обнаружил, что ему часто приходят на ум сны, которые он видел прошлой ночью. Вскоре он начал рассказывать свой повторяющийся сон, где он ищет неопределенный предмет. К сюжету сна, однако, добавились новые детали — «предмет» мог быть человеком:

«Потерянный объект может быть частью меня самого, а может и не быть, может быть игрушкой, принадлежащей мне вещью или человеком. Я испытываю абсолютное желание иметь его. Я узнаю его, когда найду. Тем не менее иногда я не уверен, существует ли он вообще, а следовательно, у меня нет уверенности, что я что-то потерял».

Я обратил внимание А. на появление определенного паттерна. После праздников или выходных, когда мы прерывали сеансы, он рассказывал не только о своих снах, но и о депрессии и ощущении полного бессилия. Сначала он мне не поверил, однако депрессии и сны о потере — возможно, какого-либо человека — продолжали появляться после перерывов в нашем общении. Тогда он вспомнил, что в свое время перерывы в работе также приводили к возникновению загадочных депрессий.

В его памяти ощущение его сна о безнадежном поиске было связано с прерыванием ухода за ним , и, предположительно, связь между нейронами, кодирующими эти воспоминания, возникла в ранний период его развития. Однако он уже не осознавал — если это вообще когда-либо происходило — эту прошлую связь. «Потерянная игрушка» из его сна была подсказкой, говорящей о том, что нынешние страдания А. были окрашены потерями, случившимися с ним в детстве. Но при этом сон подразумевал, что потеря присутствует в настоящем времени . Прошлое и настоящее были перемешаны, и происходила активация переноса. В этот момент я, как психоаналитик, сделал то, что делает чуткая мать, когда формирует эмоциональные «основы»: помог ему высказать свои чувства, найти их причину и осознать то влияние, которое эти детские чувства оказывают на его психическое и телесное состояние. Вскоре он обрел способность самостоятельно определять подспудные причины своих переживаний.

Прерывания вызывали у господина Л. три разных вида непроизвольных воспоминаний: состояние тревожности, в котором он тосковал по потерянной матери и семье; депрессивное состояние, когда он отчаянно пытался найти то, что искал; и состояние эмоционального паралича, когда время застывало, потому что маленький А. был совершенно подавлен.

Разговаривая об этих переживаниях, он смог впервые за всю свою взрослую жизнь связать свой безнадежный поиск с его истинной причиной: потерей человека. Он понял, что в его голове мысль о расставании по-прежнему тесно связана с мыслью о смерти матери. Установив эти связи и осознав, что он уже больше не является беспомощным ребенком, он почувствовал себя менее подавленным.

Если говорить в терминах нейропластичности, то активация и пристальное внимание к связи сегодняшних отчуждений и расставаний с детскими позволили ему разорвать эту связь и изменить паттерн.

 

Озарение…

 

Когда господин А. осознал, что реагирует на обычные расставания так, словно это огромные потери, он увидел следующий сон.

«Я вместе с каким-то мужчиной двигаю большой деревянный ящик, внутри которого лежит что-то тяжелое».

А. применил метод свободных ассоциаций к своему сну. Выяснилось, что ящик напоминал ему игрушечную коробку, которая была у него в детстве, и одновременно гроб. Сон словно говорил ему с помощью символических образов, что он постоянно носит с собой груз, который лег на его плечи после смерти матери. Затем мужчина из сна сказал:

«Посмотри, чем ты заплатил за этот ящик». А. продолжает: «Я начинаю раздеваться и вижу, что моя нога в очень плохом состоянии: она вся покрыта шрамами и струпьями. Я не знал, что цена будет такой высокой».

Слова: «Я не знал, что цена будет такой высокой», были связаны в его сознании с растущим пониманием того, что смерть матери до сих пор оказывает на него влияние. Он был ранен и все еще был «покрыт шрамами». Сразу же после того, как он выразил эту мысль словами, он замолчал, и его посетило одно из самых главных озарений в его жизни.

«Когда я встречаюсь с женщиной, — сказал он, — я очень скоро начинаю думать, что она мне не подходит, и представляю, что где-то там есть другая идеальная женщина, которая ждет меня». Затем он в замешательстве произносит: «Я только что понял, что та другая женщина — это некое смутное восприятие моей матери, которое было у меня в детстве, и это именно ей я должен быть верен, и именно ее я никогда не найду. Женщина, с которой я встречаюсь, становится моей приемной матерью, а значит, любовь к ней равносильна предательству по отношению к настоящей матери».

Он неожиданно понял, что его стремление изменить жене возникло именно в то время, когда они с ней начали сближаться, что как бы стало угрожать его забытой связи с матерью. Его неверность всегда состояла на службе «более возвышенной», но бессознательной верности.

Когда после этого я поинтересовался вслух, не воспринимает ли он меня в качестве мужчины из сна, который указывает ему на то, насколько ущербным он себя чувствует, господин А. впервые в своей взрослой жизни расплакался.

Господину А. стало лучше не сразу. Сначала ему пришлось пережить циклы расставаний, снов, депрессий и озарений — повторение, или «проработку», необходимую для долговременных пластических изменений. Он должен был выучить новые способы установления связей, соединив друг с другом новые нейроны, и отучиться от старых способов реагирования, ослабив существующие нейронные связи. Поскольку А. связывал мысли о расставании и смерти, они были соединены и в его нейронных сетях. Теперь, когда он осознавал эту связь, он мог от нее избавиться.

У всех нас есть защитные механизмы (а точнее — привычные способы реагирования), которые прячут невыносимо болезненные мысли, чувства и воспоминания от сознания. Один из таких механизмов защиты называется диссоциация, он отделяет вызывающие тревоги мысли или чувства от сознания. Во время сеансов психоанализа у господина А. возникла возможность повторно пережить болезненные автобиографические воспоминания о поиске матери, которые все это время были заморожены и хранились в бессознательном. Каждый раз, когда он это делал, он все больше чувствовал свою целостность благодаря соединению нейронных групп, кодирующих его воспоминания, которые раньше были разделены.

Начиная с Фрейда, психоаналитики отмечают, что во время сеансов психоанализа у некоторых пациентов появляются сильные чувства к психоаналитику. Это произошло и в случае с господином Л. Между нами возникли теплые отношения и позитивное чувство близости. Фрейд считал, что эти сильные, позитивные чувства переноса становятся одним из тех двигателей, которые активизируют лечение.

Мне кажется, это может происходить из-за того, что те эмоции и типичные способы реагирования, которые мы демонстрируем в отношениях, являются частью системы неосознанной (имплицитной) памяти. Когда в процессе психотерапии эти способы реагирования осознаются, у пациента появляется возможность взглянуть на них иначе и изменить их. А позитивные связи способствуют нейропластическим изменениям, активируя процесс утраты навыков и знаний и разрушения существующих нейронных сетей, что позволяет пациенту изменить имеющиеся у него намерения[125].

 

…и катарсис

 

После того как господин А. пришел к пониманию своих посттравматических симптомов, он начал лучше «регулировать» свои эмоции. Он сообщал, что уже хорошо владеет собой за стенами кабинета. Когда он испытывал болезненные чувства, то теперь не так часто искал спасения в алкоголе. Отныне господин А. мог отпустить своего внутреннего «охранника» и перестать все время защищаться. Он чувствовал себя более спокойно, выражая, когда это требовалось, свой гнев, и у него возникло более сильное чувство близости со своими детьми.

Он пока продолжал сеансы психоанализа, желая посмотреть в лицо своей боли, вместо того чтобы полностью отвергать ее. Теперь господин А. подолгу молчал, что свидетельствовало о его глубокой решимости. Выражение его лица указывало на то, что он испытывает невероятную боль, вызванную ужасной печалью, которую ему не хотелось бы обсуждать.

Из-за того, что, пока Л. рос, его чувства, связанные с потерей матери, никогда не озвучивались, а члены его семьи справлялись со своей болью, занимаясь повседневными делами, а также из-за его столь длительного молчания, я пошел на риск и попытался выразить словами то, что он сообщал мне своим невербальным поведением. Я сказал: «Вы словно говорите мне (и наверно, когда-то хотели сказать своим близким): „Неужели вы не видите, что после такой ужасной потери я прямо сейчас должен впасть в депрессию?“»

Он расплакался во второй раз за время наших занятий. В промежутках между приступами слез он начал непроизвольно и ритмически высовывать язык, что делало его похожим на ребенка, которого отняли от груди и который высовывает язык, чтобы найти ее. Затем он закрыл лицо руками, положил руку в рот так, как это делают двухлетние дети, и разразился громкими рыданиями. Он сказал: «Я хочу, чтобы меня утешили за всю мою боль и потери, однако не подходите слишком близко со своим утешением. Я хочу быть один в своем гнетущем страдании. Вы не сможете этого понять, потому что я и сам не понимаю. Эта печаль слишком велика».

После того как он произнес это, мы оба осознали, что он нередко занимал позицию «отказа от утешения», и что это внесло свой вклад в «обособленность», присущую его характеру. Он «продирался» сквозь механизм защиты, который существовал у него с детства и который помогал ограждать себя от постигшей его безграничной потери. Этот механизм защиты, который использовался много тысяч раз, постоянно получал пластическое подкрепление. Однако наиболее ярко выраженная черта его характера — отстраненность — не была предопределена на генетическом уровне, а возникла в результате пластического научения, а теперь он начал от нее отучаться.

Может показаться странным, что господин Л. плакал и высовывал язык как маленький ребенок, но это было первое из нескольких подобных «инфантильных» переживаний, которые он испытал, лежа на кушетке в моем кабинете. Фрейд обнаружил, что пациенты, перенесшие раннюю травму, в решающие моменты нередко «регрессируют» и не только воскрешают ранние воспоминания, но и в течение короткого периода времени по-детски переживают их.

С моей точки зрения это совершенно понятно. Господин Л. только что отказался от защиты, которой пользовался с детства — отрицания эмоционального влияния своей потери, — и это обнажило воспоминания и эмоциональную боль, которую она скрывала. На мой взгляд, возвращение к старым нейронным схемам в процессе занятий психоанализом представляет собой пример демаскировки, которая часто предшествует психологической реорганизации. Именно так случилось с господином А.

 

…и принятие реальности

 

На следующем сеансе он сообщил, что его повторяющийся сон изменился. На этот раз он отправился в свой старый дом в поиске «взрослой собственности». Так сон послал ему сигнал о преодолении проблемы.

А. рассказывает: «Я иду навестить старый дом. Я точно не знаю, чей он, но тем не менее он как бы мой. Я ищу что — то — теперь это не игрушки, а что-то, принадлежащее взрослому человеку. Тает снег, это конец зимы. Я вхожу внутрь и вижу, что это тот самый дом, где я родился. Сначала я думаю, что в доме никого нет, но из задней комнаты появляется моя бывшая жена, — которая, как мне теперь кажется, обращалась со мной как хорошая мать. Она приветствует меня и говорит, что рада меня видеть, и я чувствую эйфорию».

А. освобождался от стремления к изоляции, чувства оторванности от людей и каких-то частей самого себя. Сон рассказывал о его эмоциональном «таянии снегов» и человеке, похожем на его мать, который был вместе с ним в доме, где прошло его раннее детство. В конце концов, этот дом не был пустым. За тем сном последовали другие похожие сны, в которых он возвращал себе утраченное прошлое, восприятие самого себя и ощущение, что у него была мать.

Однажды он упомянул стихотворение об ужасно голодной индейской матери, которая перед тем как умереть, отдала своему ребенку последний кусочек еды. Он не мог понять, почему это стихотворение так его трогает. Затем он сделал паузу и вдруг издал оглушительный вопль: «Моя мама пожертвовала своей жизнью ради меня!» Он кричал, сотрясаясь всем телом, потом замолчал, а после этого выкрикнул: «Мне нужна моя мама!»

В этот момент господин А., не склонный к истерическим припадкам человек, испытал всю ту эмоциональную боль, которую его системы защиты отталкивали. Заново переживая свои детские мысли и чувства, он регрессировал и возрождал более старые сети памяти и даже манеру говорить. Но за этим снова последовала психологическая реорганизация на более высоком уровне.

Осознав огромное чувство потери матери, он впервые пошел к ней на могилу. До этого часть его сознания как бы цеплялась за волшебную мысль, что она жива. Теперь же он был готов принять всем своим существом факт ее смерти.

 

…и возрождение к жизни

 

На следующий год господин А. впервые в жизни влюбился, глубоко и серьезно. Он даже начал испытывать собственнический инстинкт по отношению к своей возлюбленной и страдал от нормальной ревности, тоже в первый раз в жизни. Теперь он понял, почему женщин приводила в ярость его отчужденность, и это заставило его ощутить грусть и чувство вины. Он почувствовал, что возродил ту часть самого себя, которая была связана с матерью и была им утрачена, когда она умерла. Обнаружив в самом себе ту часть души, которая однажды уже любила женщину, он смог полюбить снова.

Затем был его последний сон, рассказанный на сеансе психоанализа:

«Я видел мать, которая играла на пианино, а потом я вышел, чтобы кого-то впустить, а когда вернулся, она лежала в гробу».

Во время свободных ассоциаций на тему этого сна он был поражен собственному стремлению увидеть свою мать лежащей в открытом гробу. Во сне он протягивал к ней руки и был переполнен ужасом оттого, что она не отвечает. На сеансе А., снова охваченный старым горем, издал громкий вопль, после чего все его тело корчилось в конвульсиях в течение десяти минут. Успокоившись, он сказал: «Мне кажется, что это было реальное воспоминание о похоронах матери»[126].

Господин Л. чувствовал себя лучше и в то же время по-другому. У него были стабильные, любящие отношения с женщиной, его связь с детьми существенно усилилась, и ему больше не была свойственна отчужденность. Во время последнего сеанса он сообщил, что разговаривал с одним из старших братьев, который подтвердил, что на похоронах матери был открытый гроб и что он там присутствовал[127]. Когда мы расставались, господин А. испытывал сознательную печаль, но его уже не приводила в состояние депрессии или паралича мысль о разлуке. Прошло десять лет с тех пор, как он закончил терапию, и он по-прежнему не страдает глубокими депрессиями и говорит, что психоанализ «изменил мою жизнь и дал возможность держать ее под контролем».

 

О памяти

 

Многие из нас, по причине собственной детской амнезии, могут засомневаться в том, что взрослые люди способны помнить столь давние события, как это было в случае с господином А. Когда-то подобные сомнения были настолько распространены, что никто даже не брался за изучение этого вопроса. Однако последние исследования показывают, что дети в возрасте одного года и двух лет могут запечатлеть в памяти определенные факты и события, включая травмирующие.

Хотя в первые несколько лет жизни система осознанной памяти неустойчива, результаты исследований, проведенных Каролин Рови-Кольер и другими учеными, свидетельствует о том, что она существует[128]у детей даже в период становления речи. Дети могут вспомнить события, происходившие в первые два года их жизни, если им напомнить об этом. Повзрослев, дети вспоминают события, происходившие до того как они научились говорить, а поскольку они уже освоили речь, то способны выразить эти воспоминания словами.

Иногда господин А. делал именно это, впервые в жизни озвучивая пережитые им события. Он снимал блокировку с событий, воспоминания о которых с самого начала хранились в его памяти. Интересно, что его повторяющийся сон указывал на то, что его главная проблема касается именно неких воспоминаний: он искал что-то, но не мог вспомнить что. Притом А. чувствовал, что узнает это «что-то», когда найдет его.

 

Польза сна и сновидений

 

Почему сны играют в психоанализе такую важную роль и как они связаны с пластическими изменениями? Пациентов часто преследуют повторяющиеся сны о полученных ими травмах, заставляя просыпаться от ужаса. Пока их проблемы сохраняются, основная структура этих снов не меняется. Нейронная сеть, представляющая конкретную травму — например, сон господина А[129]о том, что он что-то потерял, — постоянно реактивируется, не подвергаясь «переизданию». Когда такие травмированные пациенты начинают чувствовать себя лучше, их ночные кошмары постепенно становятся менее пугающими, и это продолжается до тех пор, пока пациент не почувствует во сне что-то типа: Сначала я думал, что травма повторяется, но это не так: теперь все кончилось, я выжил . Подобная серия развивающихся снов свидетельствует о медленном изменении сознания и мозга, поскольку теперь пациент знает, что он в безопасности. Для того чтобы это произошло, нейронные сети должны «отучиться»[130]от определенных ассоциаций — как господин А. избавился от своей ассоциации между расставанием и смертью — и изменить существующие синаптические связи, дабы открыть дорогу новому научению.

Какие у нас есть физические доказательства того, что сны показывают наш мозг в процессе пластического изменения, преобразующего до сих пор скрытые, эмоционально значимые воспоминания, как это было в случае господина Л.?

Самые последние данные, полученные при сканировании мозга, свидетельствуют о том, что, когда мы видим сны[131], та часть мозга, которая отвечает за эмоции, а также за сексуальный инстинкт, инстинкты выживания и агрессии, находится в активированном состоянии. В то же время в системе лобных долей, отвечающих за контроль (подавление) наших эмоций и инстинктов, наблюдается более низкая активность.







Последнее изменение этой страницы: 2016-04-26; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.204.193.85 (0.01 с.)