ЗИМНИЕ ПИРЫ БАХРАМА И ПОСТРОЕНИЕ СЕМИ ДВОРЦОВ



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

ЗИМНИЕ ПИРЫ БАХРАМА И ПОСТРОЕНИЕ СЕМИ ДВОРЦОВ



 

В некий день, едва лишь солнце на небо взошло,

Небосвод в сребристом блеске обнажил чело.

 

Радостен и лучезарен, ярко озарен

.Был тот день. Да не затмится он в чреде времен!

 

В это утре шах собранье мудрецов созвал.

Как лицо прекрасной девы, дом его блистал.

 

Не в саду садились гости, а входили в дом,

Ибо день тот был отрадный первым зимним днем.

 

Все убранство в дом из сада унесли.

И сад Опустел, погасло пламя множества лампад.

 

Смолкли соловьи на голых, мокрых деревах.

Крик ворон: «Держите вора!» — слышится в садах.

 

От индийца родом ворон, говорят, идет —

Диво ль, что индиец вором стал и сам крадет.

 

Вместо соловьев вороны царствуют в садах,

Вместо роз шипы остались на нагих кустах.

 

Ветер утренний — художник, что снует везде,

Он серебряные звенья пишет на воде.

 

Холод у огня похитил мощь, — и посмотри:

Из воды мечи кует он под лучом зари.

 

И с копьем блестящим вьюга всадником летит,

Над затихшей речкой острым снегом шелестит.

 

Молоко в кувшинах мерзнет, превращаясь в сыр.

Стынет в жилах кровь живая, воздух мглист и сыр.

 

Горы в горностай оделись, долы — в белый пух,

Небосвод в косматой шубе дремлет, хмур и глух.

 

Хищник зябкий травоядных стал тропу следить,

Чтоб содрать с барана шкуру, чтобы шубу сшить.

 

Голова растений сонно на землю легла,

Сила их произрастанья в глубь земли ушла.

 

Мир-алхимик на деревьях лист позолотил

И рубин огня живого в сердце камня скрыл.

 

В благовонья тот алхимик розы превратил

И в кувшине под печатью крепкой заключил.

 

Словно ртуть, вода густая стынет на ветру

И серебряной пластиной скрыта поутру.

 

Теплый шахский дом, блистая стеклами окон,

Совмещал зимою свойства четырех времен.

 

Золотым углем жаровен и живым огнем

Леденящий зимний воздух нагревался в нем.

 

А плоды и вина сладко усыпляли мозг,

Дух и сердце умягчали, словно мягкий воск.

 

На углях горел алоэ, жарко тлел сандал;

Как индийцы на молитве, дым вокруг вставал.

 

Для поклонников Зардушта рдел живой огонь,

Был источником веселья золотой огонь.

 

В устье каменном, в жаровнях ярко рдел огонь,

Словно шелк золотоцветный, пламенел огонь.

 

Пламя — ягода грудная — угли разожгло,

Киноварью сердцевину угля налило.

 

Яблоком без сердцевины красный уголь рдел,

В сердцевине он гранатом спелым пламенел.

 

Россыпью он тлел янтарной, окроплен смолой,

Жарко искрился, подернут пеплом и золой.

 

Чернотою раскаленной пламенел сандал,

Как тюльпаны в косах гурий, кровенел сандал.

 

Тюрком — но румийской крови — яркий был огонь,

Чтил народ наш от Зардушта и любил огонь.

 

Пламя жизни — свет Юнуса, купина Мусы.

Сад чудесный Ибрагима, пиршество Исы.

 

Черным мускусом ложились грани на углях,

Словно пятна на старинных медных зеркалах.

 

И пылал огонь рубином в тусклой черноте;

Скажешь: так рубин в пещерной блещет темноте.

 

Пламя обостряло зренье, словно самоцвет,

Открывая взгляду желтый, красный, синий цвет.

 

Был живой огонь невесты юной веселей,

В блеске искр и в ожерелье мускусных углей.,

 

В золоте, в дыму алоэ брачный был чертог

Пиршественный, как гранатный розовел цветок.

 

Ярко убран был шелками пировой покой,

Куропатка с перепелкой в нем — рука с рукой —

 

Над огнем вертелись. Вместе с ними, чередой,

Оперенье сняв, кружился вяхирь молодой.

 

Желтый пламень дров горящих, дымом окружен,

Кладом золотым казался, дым на нем — дракон.

 

Адом был огонь и раем. В суть огня вникай:

Ад он — жаром пепелящим, ярким светом — рай.

 

Обитателям кумирен он — горящий ад.

Сад он райский для прошедших узкий мост — Сират.

 

Древний Зенд Зардушта гимны пламени поет,

Маг, как мотылек крылатый, вкруг огня снует.

 

Лед сверкающий водою делается в нем;

Жалко мне! Зачем назвали мы огонь — огнем?

 

Над дворцом, как кипарисы, кровли поднялись;

Вина, словно кровь фазана, красные лились.

 

Цвета перьев голубиных, рея, облака

С неба вяхирей бросали вниз для шашлыка.

 

Старое вино в кувшине глиняном тогда

Было влажно, словно пламя, сухо, как вода.

 

И слепцы в ту пору пили — полглотка хотя б,

И хребтовый из онагра жарили кебаб.

 

В славный зимний день с друзьями пировал Бахрам.

Пил вино, как подобает пить вино царям.

 

Вина сладкие, жаркое, музыка, друзья, —

Это зимнею порою одобряю я.

 

Как улыбка уст румяных, в чаше блеск вина,

Коль вином горячим в стужу чаша та полна.

 

Музыкой разгорячен был у застольцев мозг,

Сердце в теплоте отрадной таяло, как воск.

 

Мудрецы путем веселья за вином пошли.

Искрящийся остроумьем разговор вели.

 

Каждый радостно, открыто шаху говорил

То, что в сердце благородном ото всех таил.

 

Словно звенья золотые, потекли слова,

Полилась рекой живою общая молва:

 

«Государь, престол твой в мире подлинно велик,

Славы, прежде небывалой, ныне ты достиг.

 

И законов столь разумных не было и нет

В царствах нынешних и в царствах отошедших лет,

 

Фарром над твоей главою озарил ты нас,

Счастьем, доброю судьбою одарил ты нас.

 

Стал у каждого наполнен изобильем дом;

Отстоял ты нас, возвысил царство над врагом.

 

Все дано нам: безопасность, изобилье, честь.

Остальное — все пустое, коль основа есть.

 

Если есть достаток в доме, мир и благодать,

Ни рубинов нам, ни перлов незачем искать.

 

Если есть у нас великий, щедрый шах такой,

Все имеем мы для счастья — мир, добро, покой.

 

Молим мы, чтоб нас небесный гнев не посетил,

Чтоб от глаза нас дурного вечный защитил.

 

Обращаемся с молитвой к светлым небесам,

Чтоб вовеки благосклонны звезды были к нам,

 

Чтобы счастье и в грядущем осеняло нас,

Чтобы радостью и миром озаряло нас.

 

Чтоб вовек из дома шаха, волей мудрых звезд,

Урожая наслаждений ветер не унес.

 

Да живет наш царь! Веселье да пребудет с ним!

За него и жизней наших мы не пощадим!»

 

Так на том пиру гласила общая молва.

Каждый из гостей одобрил сердцем те слова.

 

Собеседованье мудрых радостно текло,

Всем казалось — дом согрело этих слов тепло.

 

Некий славный иноземец среди них сидел,

Князь по крови, благородством духа он владел.

 

Светлый ликом, словно солнце, звался он Шида;

Живописец — чувств исполнен, вдохновлен всегда,

 

Геометр и математик, врач и астроном,

Был он в зодчестве прославлен дивным мастерством.

 

Словно воск, податлив камень был в его руках,

Яркий блеск его мозаик не погас в веках.

 

Он узорною резьбою зданья украшал,

И по извести картины красками писал.

 

На дворцы, что он построил, сведущий, взгляни! —

Восхитил бы он Фархада сердце и Мани.

 

Разума ему Язданом дан был дивный дар,

Обучал его искусству прежде сам Симнар.

 

Он расписывать Симнару стены помогал

В дни, когда Симнар Нуману замок воздвигал.

 

Тот Шида Бахрам а сразу полюбил душой,

Он увидел в шахе разум, чувства блеск живой.

 

Поднялся он из застолья, перед шахом встал,

Поклонился, сел на место вновь и так сказал:

 

«Если будет мне согласье шаха и указ —

Устраню я от Ирана наговор и сглаз.

 

Я ученый и астролог. До высоких звезд

Мною знанья тайн небесных перекинут мост.

 

Был провидения дан мне при рожденье дар,

Зодчеству меня премудрый научил Симнар.

 

Зрел я тайное, на звездный глядя небосвод,

Что планет стеченье шаху зла не принесет.

 

И пока в кумире праха жить он обречен,

Пусть светил небесных гнева не страшится он.

 

Тело шаха будет цело, как его душа,

На земле он будет, словно на небе Луна.

 

Предначертано мне было, чтобы я пришел

И для шаха семь высоких здесь дворцов возвел.

 

Чтобы семь цветов небесных радуги я взял,

Чтобы дом семи чертогов семицветным стал.

 

Семь прекрасных жен Бахраму судьбами даны,

Семь красавиц; каждой свойствен цвет ее страны.

 

Надо, чтоб дворец у каждой ей по цвету был,

Чтобы с цветом сочетался цвет семи светил.

 

В соответствии с движеньем неба и планет,

За семь дней своих неделя изменяет цвет.

 

И в согласии с движеньем вечных звезд и дней

Каждый день пускай приходит шах к жене своей.

 

И в то время как пирует шах с одной из жен,

Пусть он будет в цвет планеты этой облачен.

 

Если шах душой высокой примет мой совет,

Озарит его поступки немрачимый свет.

 

И деяния он будет царские свершать,

И от жизни безмятежно радости вкушать».

 

Шах ответил: «Я согласен. Эти семь дворцов

Златоверхих ты построишь средь моих садов.

 

Но и мне в свой срок придется к богу отойти,

Так зачем же здесь заботы лишние нести?

 

Говоришь, что семь чертогов мне построишь ты,

Что внутри, подобно раю, их устроишь ты?

 

В тех чертогах поселится только страсть моя,

Ну, а где же буду бога славословить я?

 

Коль в семи чертогах славить буду божество,

Где же будет храм? Где бога встречу моего?»

 

Но подумал про себя он: «Заблуждаюсь я,

Маловер, во всюду сущем сомневаюсь я.

 

Тот, кто землю наполняет и небесный свод,

Слово искренней молитвы всюду он поймет».

 

И с Шидой, премудрым зодчим, спорить шах не стал,

Неким новым вожделеньем дух его пылал.

 

То, что в росписях Симнара прежде видел он,

Где он был семью земными пери окружен,

 

То свершилось; он исполнил данный им обет,

Семь красавиц взял он в жены, словно семь планет.

 

Он слова Шиды глубоко в сердце заключил,

Ибо тот в деяньях мира тайных сведущ был.

 

Он с ответом торопиться в этот день не стал,

Ничего Шиде на это он не отвечал.

 

Но, душою покорившись звездам и судьбе,

Зодчего через неделю вызвал он к себе.

 

Чертежи семи строений сам он рассмотрел,

Все, что нужно для постройки, дать он повелел.

 

Выдал деньги для постройки, отрядил людей

И велел Шиде постройку начинать скорей.

 

Выбор для закладки зданья все же был не прост,

Выждал зодчий сочетанья благосклонных звезд.

 

Гороскоп сперва составив, зодчий-звездочет

Выбрал наконец счастливый первый день работ.

 

Вознеся сперва молитву пред лицом творца,

Заложил Шида основу первого дворца.

 

Семь чертогов он два целых года возводил,

Ежедневно на рассвете на леса всходил.

 

Да! Поистине — ты скажешь — зодчий был велик!

Семь невиданно прекрасных он дворцов воздвиг.

 

Был у каждого свой тайный гороскоп, свой цвет.

С честью выполнил строитель данный им обет.

 

Шах Бахрам, придя, увидел средь своих садов

Семь дворцов, как семь небесных светлых куполов.

 

Знал он, что достигли слухи отдаленных стран,

Как безжалостно с Симнаром поступил Нуман.

 

Был Нуман за то сурово всюду осужден,

Что премудрого Симнара смерти предал он.

 

Чтоб Шида был им доволен, счастлив был весь век,

Шах ему богатый город подарил — Бабек.

 

Он сказал: «Нуман ошибку тяжкую свершил,

Я судить его не волен, — знал он, что творил».

 

Не по скупости Нуманом был Симнар убит,

Не по щедрости так щедро и Бахрам дарит.

 

Таково предначертанье в жизни сей земной, —

Здесь всегда один в убытке, с прибылью — другой,

 

Этот жаждою томится, гибнет тот в воде,

И награду за Симнара воздают Шиде.

 

Мудрый ведает: грядущий день от нас закрыт.

Поражен своей судьбою — человек молчит.

ОПИСАНИЕ СЕМИ ДВОРЦОВ

 

В дни, когда — в венце Кубада — шах после войны

Фарр сияния хосрова поднял до луны,

 

Под усильями упорных мастерских резцов,

Семь — подобных Бисутунам — поднялось дворцов.

 

Встало семь дворцов — до неба — в пышных куполах,

Каждый купол был воздвигнут на семи столбах.

 

Окружил дворцы стеною зодчий. И Бахрам

Поднялся на эту стену, словно к небесам.

 

Семь дворцов Бахрам увидел, словно семь планет.

В соответствии планетам у дворцов был цвет.

 

И во всем Шида премудрый дал отличья им

В соответствии великим поясам земным.

 

Первый купол, что Кейвану зодчий посвятил,

Камнем черным, словно мускус, облицован был.

 

Тот, который был отмечен знаком Муштари,

Весь сандаловым снаружи был и изнутри.

 

А дворец, что был Бахрамом красным озарен,

Розовел порфиром, красен был в основе он.

 

Тот, в котором зодчий знаки солнца усмотрел,

Ярко-желтым был, как солнце, золотом горел.

 

Ну, а купол, чьим уделом был венец Зухры,

Мрамором лучился белым, как венец Зухры.

 

Тот же, чьею был защитой в небе Утарид,

Бирюзой горел, как в небе Утарид горит.

 

А построенный под знаком молодой Луны,

Зелен был, как счастье шаха, как наряд весны.

 

Так воздвиг Шида для шаха славных семь дворцов,

Семь цветных, как семь планетных в мире поясов.

 

Цвет свой семь пределов мира шаху принесли.

Как хозяйки семь царевен в семь дворцов вошли.

 

Каждая царевна замок выбрала себе

По ее происхожденью, цвету и судьбе.

 

Внутреннее все убранство в каждом из дворцов

Свойственных ему оттенков было и цветов,

 

В те дворцы по дням недели шах Бахрам входил

И с одною из красавиц время проводил.

 

Он в субботу, в день Кейвана, в черный шел дворец,

Как ему по гороскопу предсказал мудрец.

 

В воскресенье — желтый замок посещал Бахрам,

И по очереди в каждом пировал Бахрам.

 

И в каком дворце за чашей ни садился он,

В цвет дворца и цвет планеты был он облачен.

 

И полна очарованья, блеска и ума,

Госпожа дворца садилась близ него сама.

 

Каждая хотела сердце шахское пленить,

Привязать его, халвою шаха накормить.

 

И они ему, за пиром тайным без гостей,

Рассказали семь волшебных старых повестей.

 

Хоть воздвиг Бахрам когда-то дивных семь дворцов,

Но не спасся все ж от смерти он в конце концов.

 

Низами! От сада жизни отведи свой взгляд!

В нем шипами стали розы, и шипы язвят.

 

Вспомни: в ад поверг Бахрама рай его страстей

В этом царстве двух обманных, мимолетных дней.

 

 

ИНДИЙСКАЯ ЦАРЕВНА

ПОВЕСТЬ ПЕРВАЯ

 

 

Суббота

 

Образы семи красавиц сердцем возлюби,

Шах Бахрам в неволю страсти отдал сам себя.

 

В башню черную, как мускус, в день субботний он

Устремил стопы к индийской пери на поклон.

 

И в покое благовонном до ночной поры

Предавался он утехам сладостной игры.

 

А когда на лучезарный белый шелк дневной

Ночь разбрызгала по-царски мускус черный свой,

 

Шах у той весны Кашмира сказки попросил —

Ароматной, словно ветер/, что им приносил

 

Пыль росы и сладкий запах от ночных садов, —

Попросил связать преданье из цветущих слов,

 

Из чудесных приключений, что уста слюной

Наполняют, приклоняют к ложу головой.

 

Вот на мускусном мешочке узел распустила

Та газель с глазами серны и заговорила:

 

«Пусть литавры шаха будут в небесах слышны

Выше четырех подпорок золотой луны!

 

И пока сияет небо, пусть мой шах живет.

Пусть к его ногам покорно каждый припадет.

 

Пусть не будет праздно счастье шахское сидеть,

Пусть он все возьмет, чем хочет в мире овладеть!»

 

Восхваленье кончив, пери — роз кашмирских куст –

Начала бальзам алоэ источать из уст.

 

Рассказала, взор потупя в землю от стыда,

То, о чем никто не слышал в мире никогда.

 

 

СКАЗКА

 

«Мне поведал это родич царственный один,

Величавый старец, в снежной белизне седин:

 

«Некогда сияла в сонме райского дворца

Гурия с печальным складом нежного лица.

 

Каждый месяц приходила в замок наш она,

И была ее одежда каждый раз черна.

 

Мы ее расспрашивали: «Почему, скажи,

В черном ты всегда приходишь? Молвим: удружи

 

И открой, о чем горюешь, слиток серебра?

Черноту твоей печали выбелить пора!

 

Ты ведь к нам благоволеньем истинным полна;

Молви, почему ты в черном? Почему грустна?»

 

От расспросов наших долгих получился толк.

Вот что гостья рассказала: «Этот черный шелк

 

Смысл таит, имеет повесть чудную свою,

Вы узнать ее хотите? Что ж, не утаю,

 

А от вас расспросов многих я сама ждала..,

Я невольницею царской некогда была.

 

Этот царь был многовластен, справедлив, умен;

В памяти моей живет он — хоть и умер он.

 

Скорби многие при жизни он преодолел

И одежду в знак печали черную надел.

 

«Падишах в одежде черной» — в жизни наречен,

Волей вечных звезд на горе был он обречен.

 

Весел в юности — печальным стал он под конец.

Смолоду он наряжался в золото, в багрец;

 

И за ласку и радушье всюду восхвален,

Людям утреннею розой улыбался он.

 

Замок царский подымался до Плеяд челом.

Это был гостеприимный, всем открытый дом.

 

Стол всегда готов для пира — постланы ковры.

Гостю поздней или ранней не было поры.

 

Знатен гость или не знатен, беден иль богат —•

Всех равно в покоях царских щедро угостят.

 

Царь расспрашивал пришельца о его путях,

Где бывал и что изведал он в чужих краях.

 

Гость рассказывал. И слушал царь его рассказ,

До восхода солнца часто не смыкая глаз.

 

Так спокойно, год за годом мирно протекал.

От закона гостелюбья царь не отступал.

 

Но однажды повелитель, как Симург, пропал.

Время шло. Никто о шахе ничего не знал.

 

Горевали мы; в печали влекся день за днем,

Вести, как о птице Анка, не было о нем.

 

Но внезапно нам судьбою царь был возвращен;

Словно и не отлучался, снова сел на трои.

 

Молчалив он был и в черном — с головы до пят.

Были черными — рубаха, шапка и халат.

 

После этого он правил многие года,

Только в черное зачем-то облачен всегда,

 

Без несчастья — одеяньем скорби омрачен,

Как вода живая, в вечном мраке заключен.

 

С ним была я, и светили мне его лучи...

И однажды — с глазу на глаз — горестно в ночи

 

Он мне голосом печальным жаловаться стал:

«Посмотри, как свод небесный на меня напал,

 

Из страны Ипема силой он меня увлек

И навеки в этот черный погрузил поток.

 

И никто меня не спросит: «Царь мой, где ты был?

Почему седины черной ты чалмой покрыл?»

 

И, ответ обдумывая и словам его

Молча внемля, прижималась я к ногам его.

 

Молвила: «О покровитель вдов и горемык...

О властитель справедливый, лучший из владык!

 

Искушать тебя — что небо топором рубить, —

Кто дерзнет? Один ты волен тайное открыть».

 

Что достойна я доверья, понял властелин —

Мускусный открыл мешочек, просверлил рубин

 

И сказал: «Когда я в мире сделался царем,

Возлюбил гостеприимство, всем открыл свой дом.

 

И у всех, кого я видел, — добрых и дурных, —

Спрашивал о приключеньях, что постигли их.

 

И пришел однажды ночью некий гость в мой дом,

Были плащ, чалма и туфли — черные на нем.

 

По обычаю, велел я угостить его.

Угостивши, захотел я расспросить его.

 

Начал: «Мне, не знающему повести твоей,

Молви, — почему ты в платье — полночи темней?»

 

Он ответил мне: «Об этом спрашивать забудь.

Никогда к гнезду Симурга не отыщешь путь».

 

Я сказал: «Не уклоняйся, друг, поведай мне,

Что за чудеса ты видел и в какой стране?»

 

Отвечал мой гость: «Ты должен, царь, меня простить,

Мне ответа рокового в слово не вместить.

 

Не поймут, не разгадают люди тайны той,

Кроме смертных, облаченных вечной чернотой».

 

Умолял его я долго правду рассказать,

Моего томленья, видно, он не мог понять.

 

Всем мольбам моим как будто он и не внимал.

Предо мной завесы тайны он не подымал.

 

Но, увидев, как встревожен я, как угнетен,

Своего молчанья словно устыдился он.

 

Вот что он поведал: «Город есть в горах Китая.

Красотой, благоустройством — он подобье рая,

 

А зовется «Град Смятенных» и «Скорбен Обитель».

В нем лишь черные одежды носит каждый житель.

 

Люди там красивы; каждый ликом, что луна,

Но, как ночь без звезд, одежда каждого черна.

 

Всякого, кто выпьет в этом городе вина,

В черное навек оденет чуждая страна.

 

Что же значит одеяний погребальный цвет, —

Не расскажешь, но чудесней дел на свете нет.

 

И хотя бы ты велел мне голову снести,

Больше не могу ни слова я произнести».

 

Молвил это и пожитки на осла взвалил,

Двери моего желанья наглухо закрыл.

 

Был мой дух его рассказом странным омрачен.

Я вернуть велел пришельца. Но уж скрылся он.

 

Свет погас. Рассказ прервался. Наступила тьма...

Стало страшно мне. Боялся я сойти с ума.

 

Продолжение рассказа начал я искать,

Пешку мысли так и этак начал подвигать.

 

Но, чтоб стать ферзем, у пешки не нашлось дорог,

Я взобраться по канату на стену не мог.

 

Обмануть себя терпеньем я хотел тогда.

Ум еще терпел, а сердцу горшая беда.

 

Проходила предо мною странников чреда.

Всех я спрашивал. Никто мне не открыл следа...

 

И решил я бросить царство, — хоть бы навсегда!

Родичу вручил кормило власти и суда,

 

Взял запас одежд и денег я в своей казне,

Чтоб нужда в пути далеком не мешала мне.

 

И пришел в Китай. И многих встречных вопрошал

О дороге — и увидел то, чего искал.

 

Город, убранный садами, как Ирема дом.

Носит черные одежды каждый житель в нем.

 

Молока белее тело каждого из них.

Но как бы смола одела каждого из них.

 

Дом я снял, расположился отдохнуть с пути

И присматривался к людям целый год почти.

 

Но не встретил я доверья доброго ни в ком,

Губы горожан как будто были под замком.

 

Наконец сошелся с неким мужем-мясником.

Был он скромен, благороден и красив лицом.

 

Чистый помыслами, добрый, смладу он привык

От хулы и злого слова сдерживать язык.

 

Дружбы с ним ища, за ним я следовал, как тень.

И встречаться с новым другом стал я каждый день.

 

А как с ним сумел я узы дружбы завязать,

Я решил обманом тайну у него узнать.

 

Часто я ему подарки ценные дарил,

Языком монет о дружбе звонко говорил.

 

С каждым днем число подарков щедро умножал,

Золотом — весов железных чаши нагружал,

 

День за днем свои богатства другу отдавал,

Исподволь и осторожно им завладевал.

 

И мясник, под непрерывным золотым дождем,

Стал к закланию готовым жертвенным тельцом.

 

Так подарками моими был он отягчен,

Что под грузом их душою истомился он.

 

Наконец меня однажды он в свой дом привел.

Был там сказочно богатый приготовлен стол.

 

Всех даров земных была там — скажешь — благодать.

Хорошо умел хозяин гостю угождать.

 

А когда мы, пир окончив, речи повели, —

Множество подарков ценных слуги принесли.

 

Счесть нельзя богатств, какие мне он расточил.

Все мои — к своим подаркам присоединил.

 

Отдав мне дары с поклоном, сел и так сказал:

«Столько, сколько ты сокровищ мне передавал,

 

Ни одна сокровищница в мире не вмещала!

Я доволен и своею прибылью немалой.

 

Друг, зачем же нужно было столько мне дарить?

Чем могу за несказанный дар я отплатить?

 

Стану, как ты пожелаешь, я тебе служить.

Жизнь одна во мне, но если смог бы положить

 

Десять жизней я на чашу тяжкую весов, —

Я не смог бы перевесить данных мне даров!»

 

«Разве душу перевесит этот жалкий хлам?» —

Молвил я и сделал бровью знак моим рабам,

 

Чтоб они в мое жилище быстро побежали,

Чтоб еще в подвале тайном золота достали.

 

Золотых монет, в которых чистый был металл,

Дал ему я много больше, чем дотоль давал.

 

Он же, не угадывая, что хитрю я с ним,

Мне сказал смущенно: «Был я должником твоим, —

 

Отдарить тебя, я думал, мне пришла пора...

Ну — а ты в ответ все больше даришь мне добра...

 

Устыжен я. И не знаю, как теперь мне быть.

 

Не затем, чтобы обратно в дом твой воротить,

 

Все твои дары сегодня я тебе поднес,

А затем, что в нашем скромном доме не нашлось

 

Ничего, чем за щедроты мог бы я воздать.

Но к богатству ты богатство даришь мне опять.

 

Слушай же — отныне буду я твоим рабом,

Иль свои дары обратно унеси в свой дом».

 

И когда я убедился в дружбе мясника,

Увидал, что бескорыстна дружба и крепка, —

 

Я ему свою поведал горестную повесть,

Ничего не скрыв, поведал, как велела совесть.

 

Рассказал ему, что бросил трон и царство я

И тайком ушел в чужие дальние края,

 

Чтоб узнать, зачем в богатом городе таком

С радостями ни единый житель не знаком.

 

Почему, не зная горя, горю преданы

Горожане здесь — и черным все облачены...

 

А когда мясник почтенный выслушал меня,

Стал овцой. Овцой от волка, волком от огня —

 

Он шарахнулся, и, словно сердце потерял,

Словно чем-то пораженный, долго он молчал.

 

И промолвил: «Не о добром ты спросил сейчас.

Но ответ на все должник твой нынче ж ночью даст>.

 

Только амброй оросилась к ночи камфара

И к покою обратились люди до утра,

 

Мой хозяин молвил: «Встанем, милый гость, пора,

Чтоб увидеть все, что видеть ты хотел вчера.

 

Встань! Неволей в этот день я послужу тебе,

Небывалое виденье покажу тебе!»

 

Молвил так, со мною вышел из дому мясник,

Вел меня средь сонных улиц, словно проводник.

 

Шел он, я же — чужестранец — позади него.

Двое было нас. Из смертных с нами — никого.

 

Вел меня он, как безмолвный некий властелин.

За город привел в пределы сумрачных руин.

Ввел в пролом меня, где тени, как смола, черны,

Словно пери, скрылись оба мы в тени стены.

 

Там увидел я корзину. И привязан был

К ней канат. Мясник корзину эту притащил

 

И сказал: «На миг единый сядь в нее смелей,

Между небом и землею будешь поднят в ней.

 

Сам узнаешь и увидишь: почему, в молчанье

Погруженные, мы носим ночи одеянья.

 

Несказанная корзине этой власть дана,

Сокровенное откроет лишь она одна».

 

Веря: искренностью дружбы речь его полна,

Сел в корзину я. О — чудо! Чуть ногами дна

 

Я коснулся — слоено птица поднялась она,

Понеслась корзина, словно вихрем взметена,

 

И в вертящееся небо повлекла меня.

Чары обвили корзину поясом огня.

 

До луны вздымавшаяся башня там была.

Сила чар меня на кровлю башни подняла.

 

В узел, черною змеею, свился мой канат.

Брошен другом, там стоял я, ужасом объят.

 

Я стонал, об избавленье господа моля.

Сверху небо — и во мраке подо мной земля.

 

Высоко на кровле башни, в страхе чуть дыша,

Я сидел. От этой казни в пуп ушла душа.

 

Было страшно мне на небо близкое взглянуть,

А глядеть на землю с неба как я мог дерзнуть?

 

И от ужаса невольно я глаза закрыл,

И покорно темным силам жизнь свою вручил,

 

Н раскаивался горько я в своей вине.

Горевал я об отцовском доме и родне...

 

Не было от покаянья радостнее мне.

Полный горьких сожалений, я горел в огне.

 

Надо мною проплывало время, как во сне,

Вдруг примчалась птица с неба, села на стене,

 

Где один я плакал в горе. Села, как гора,

Велика, страшна, громадна, — черного пера.

 

Хвост и крылья, как чинары — густы и тенисты.

Лапы, как стволы деревьев, толсты и когтисты.

 

Как колонна Бисутуна — клюв ее велик,

Как дракон в пещере — в клюве выгнулся язык.

 

И чесалась эта птица, перья отряхала,

Расправляла хвост и шумно крыльями махала,

 

И когда она подкрылье черное чесала, —

Раковину с перлом алым на землю бросала,

 

Пыли мускусной вздымала облако до звезд

Каждый раз, как расправляла крылья или хвост.

 

Вскоре птица погрузилась надо мною в сон,

И в ее пуху дремучем был я схоронен.

 

Думал: «Коль за птичью ногу крепко ухвачусь,

С помощью ужасной птицы наземь я спущусь,

 

Пусть внизу беду любую для себя найду...

Силой же своей отсюда вовсе не сойду.

 

Злобный человек со мною подло поступил,

Предал мукам, клятву дружбы низко преступил.

 

Или он моим богатством завладеть желал —

И затем меня на гибель верную послал?..»

 

Так томился я, покамест не зардела высь.

Смутно голоса земные снизу донеслись.

 

Сердце птицы застучало бурно надо мной.

Птица крыльями всплескала бурно надо мной.

 

Крылья шире корабельных поднятых ветрил.

Встал я, лапу страшной птицы крепко обхватил,

 

А она поджала лапы, крылья развела

И, как буря, сына праха к солнцу понесла.

 

И меня с утра до полдня птица та носила.

Солнце гневно жгло. От зноя я лишился силы.

 

Вдруг — увидел: небо стало надо мной вращаться;

То — огромными кругами начала спускаться

 

Птица на землю. Земная тень ее влекла:

И когда копья не выше высота была,

 

Возблагодарил я птицу: «Ну, спасибо, друг» —

И ее кривую лапу выпустил из рук.

 

Словно молния, упал я на цветущий луг, —

Весь в росе благоуханной он блестел вокруг.

 

Добрый час, смежив зеницы, я в траве лежал.

Где я, что со мною дальше будет, я не знал.

 

В сердце у меня тревога улеглась не вдруг.

Наконец открыл я веки, поглядел вокруг.

 

Бирюзы небес лазурней почва там была.

Пыль земная на густую зелень не легла.

 

Сотня тысяч разновидных там цветов цвела.

Зелень листьев бодрствовала, а вода слала.

 

Тысячами ярких красок взоры луг пленял.

Ветер, полный благовоний, чувства опьянял.

 

Гиацинт петлей аркана брал гвоздику в плен.

Юной розы рот багряный прикусил ясмен.

 

И язык у аргавана отняла земля,

Амброю благоуханной там была земля.

 

Был там золотом песок, камни — бирюзой,

В ложе яшмовом поток — розовой водой.

 

У его кристально-светлых и холодных вод

Блеск и цвет, как подаянье, клянчил небосвод

 

Как во ртути, в струях рыбы ярче серебра,

Берега, как два огромных сказочных ковра.

 

Изумрудные предгорья в полукруг сошлись.

Лес в предгорьях — дуб индийский, кедр и кипарис.

 

Там утесы были чистым яхонтом, опалом.

Дерева горели цветом золотым и алым.

 

Сквозь кустарники алоэ, смешанных с сандалом,

Ветер веял по долине и окрестным скалам.

 

Верно— сонм небесных гурий создавал ее

И от засухи и бури укрывал ее.

 

Небосвод «сапфирной чашей» называл ее.

А Ирем «усладой нашей» называл ее.

 

Ничего нигде я краше в мире не видал.

Ликовал я и дивился, словно клад считая.

 

Вдоль и вширь прошел долину, все я оглядел.

И хвалу творцу над нею, радостный, пропел.

 

Чащей шел и, чуя голод, рвал плоды и ел.

Отдохнуть под кипарисом свежим захотел.

 

Лег, уснул, тревог не зная и докучных дел,

Небеса благословляя за такой удел.

 

Только полночь погрузила землю в синь и тьму

И, убрав багрец, на тучи нанесла сурьму,

 

Мне в лицо пахнул отрадно с горной вышины

Легковейный и прохладный ветерок весны.

 

Пронеслась гроза, апрельской свежестью полна,

Быстрым дождиком долину взбрызнула она.

 

Напоился дол широкий свежестью ночной

И наполнился красавиц молодых толпой,

 

Прелестью была любая гурии равна,

Шли они передо мною, как виденья сна.

 

Будто чудом породила ночи глубина

Мир красавиц светозарных, свежих, как весна,

 

Мир пьяней и чародейней рдяного вина.

Тела белизна у каждой хной оттенена,

 

Уст рубин алей тюльпана, — кровь не так красна

Выкуп, взятый с Хузиетана, тем устам цена.

 

Золотых запястий змеи на руках у них.

Перлы звучные на шее и в серьгах у них.

 

А в руках красавиц свечи яркие горят;

Хоть нагара не снимают, — свечи не коптят.

 

Стана гибкостью любая в плен брала мой взгляд,

Обещая и скрывая тысячи услад.

 

И ковер и трон, звездою блещущий вдали,

Эти гурии-кумиры на плечах несли..

 

На траву ковер постлали, водрузили трон.

Ждал я, что же будет дале, — словно видел сон.

 

Только время миновало малое с тех пор,

Нечто ярко засияло, ослепляя взор.

 

Будто бы луна спустилась наземь с высоты,

Легким шагом приминая травы и цветы.

 

То владычица красавиц — не луна была.

Эти пери лугом были, а она была

 

Кипарисом среди луга, и над их толпой,

Словно роза, возвышалась гордой головой.

 

Вот воссела, как невеста, госпожа на трон,

Спал весь мир, а только села — мир был пробужден.

 

Еле складки покрывала совлекла с лица —

Некий падишах, казалось, вышел из дворца,

 

Белое румийцев войско впереди него,

Черное индийцев войско позади него.

 

А когда одно мгновенье, два ли, миновало,

Девушке, вблизи стоявшей, госпожа сказала:

 

«Я присутствие чужое ощущаю здесь.

Чую — существо земное между нами есть.

 

Встань скорее и долину нашу обойди

И, кого ни повстречаешь, — всех ко мне веди».

 

Та, рожденная от пери, мигом поднялась,

Словно пери над долиной темной понеслась.

 

Изумись, остановилась, лишь меня нашла,

За руку меня с улыбкой ласково взяла

 

И сказала: «Встань скорее, полетим, как дым!»

Ждал я этих слов, ни слова не прибавил к ним.

 

Как ворона за павлином, я за ней летел,

Перед троном на колени встать я захотел.

 

Стал я в самом нижнем круге средь подруг ее

Молвила она: «Ты место занял не свое.

 

Не к лицу тебе, я вижу, выглядеть рабом;

Место гостя — не в скорлупке, а в зерне самом.

 

Подымись на возвышенье, рядом сядь со мной



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-23; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.236.110.106 (0.144 с.)