Две проблемы Когута: теоретическая и техническая



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Две проблемы Когута: теоретическая и техническая



 

В течение последующих двадцати лет Когут обдумывал два вопроса: (1) что именно не получила эта женщина от своих родителей и (2) что может сделать с этим терапевт? Он обращался с этими вопросами к каждому своему клиенту и клиентам своих студентов и коллег. Ответы привели его к значительным расхождениям с классическим психоанализом. Одно из этих расхождений — теоретическое, другое — техническое. Теоретический вывод требует лишь краткого упоминания, технический — является решающим для нашей темы.

 

Теоретический вывод

 

Фрейд учил, что новорожденный младенец воспринимает мир как неотделимый от него самого. Младенец не может сказать о том, что он обособлен от личности, которая заботится о нем и кормит его; вся его психическая энергия — желания и фрустрации — направлены на недифференцированную самость. Фрейд назвал это стадией первичного нарциссизма. Нарцисс, если вы помните, был прекрасным греческим юношей, который проводил все время, любуясь своим отражением в воде. Таким образом, само слово “нарциссический” употребляется для описания направленной на себя энергии.

По мере того, как ребенок подрастает и начинает понимать, что вокруг существуют другие люди, некоторая часть имеющейся в его распоряжении энергии направляется на этих людей, в первую очередь на тех, кто заботился о нем с самого начала. Постепенно, с созреванием ребенка, все большее количество имеющейся психической энергии направляется во внешний мир и все меньше — на себя. В терминах Фрейда, ребенок вырастает из состояния нарциссизма в состояние объектной связанности. Чем более полно произошло это перемещение, тем более здоровой оказывается личность. В зрелом взрослом человеке остается, таким образом, сравнительно малое количество связанной с самостью энергии.

Постепенно Когут подошел к вопросу — является ли такой подход наиболее успешным в плане понимания созревания как такового. Он предположил, что существуют две параллельные линии развития вместо одной, определенной Фрейдом. Одна из этих линий — та, которую описал Фрейд: возрастающая дифференциация и зрелая способность к объектной связанности (object relatedness). Другая линия — развитие самости, которая у здорового индивида длится всю жизнь.

 

Теория развития психологии самости

 

По мнению Когута, существуют три сильные потребности, которые должны быть удовлетворены, если самость стремится к полному развитию: потребность в “отражении” (быть отраженным в другом человеке), потребность идеализировать и потребность быть похожим на других.

Потребность быть “отраженным”. Первыми возникают потребности, которые Когут назвал грандиозно-эксгибиционистскими. Детям необходимо, чтобы один из родителей или оба показывали им, какие они особенные, замечательные и желанные, какое это удовольствие видеть их рядом. Когут говорил, что все это узнается не по словам родителей, а скорее из наиболее тонких намеков: жестов, выражения лица, интонации голоса. Такое сообщение может быть представлено в различных степенях. Родительскому посланию восхищения своим ребенком Когут дал название отражения или зеркализации (mirroring). Ребенок ждет ответа родителя на вопрос: “Свет мой зеркальце, скажи, да всю правду расскажи, кто на свете всех милее?” Если через какое-то время “зеркальце” отвечает: “Ты, конечно, мое восхитительное дитя”,— то грандиозно-эксгибиционистские потребности удовлетворяются.

Но родитель не может постоянно быть безупречным “зеркалом”, и, как говорит Когут, это хорошо для ребенка. Неизбежно, родитель не сможет постоянно обеспечивать адекватное отражение. Если подобное происходит не так часто и не слишком травматично, то это сулит

—79—

ребенку благоприятные возможности. Дети, имевшие богатый опыт удачной зеркализации, могут привлечь воспоминания об этом и таким образом создать возможность какое-то время обходиться без “зеркала”, по крайней мере, хотя бы однажды. А когда такое случается, они начинают понимать, что могут быть и своим собственным “зеркалом”. Когут назвал такое состояние “преобразующей интернализацией”, с помощью которой, как он думал, дети используют случаи неудачного отражения, чтобы присвоить отражающую функцию себе, и как результат изменяют нечто важное в своей самости. Постепенно, с течением времени, по мере того как ребенок растет и развивается, эти преобразующие интернализации суммируются в один главный аспект сильной и связующей самости. Когда это происходит, грандиозно-эксгибиционистские потребности перестают быть примитивными. Хорошо зеркализировавшиеся дети не спрашивают и не заботятся больше о том, являются ли они самыми замечательными в мире. Они знают, что их принимают, любят, что они привлекательны. Такие дети твердо усвоили подобную установку независимо от того, какие сообщения они могут получить из внешнего мира. Это значит, что их самоуважение укоренилось прочно, скорее всего, навсегда.

Если же родители слишком обеспокоены или чересчур заняты вопросами своей собственной самооценки, то несмотря ни на что ребенок никогда не получит достаточно ранних позитивных сообщений. Грандиозно-эксгибиционистские потребности фрустрируются травматическим образом, а затем подавляются, поскольку с ними слишком больно сталкиваться, когда нет никакой надежды на их удовлетворение когда-либо.

Психоаналитическая теория указывает на одну из издержек подавления важной потребности, а именно на то, что эта потребность не интегрируется в развивающуюся личность. Потребность отделяется от эго, а поскольку эго является той частью личности, которая инструментирует интеграцию и подготавливает взросление, потребность остается в своей примитивной форме. Такова судьба грандиозно-эксгибиционистских потребностей, если они остаются неудовлетворенными. В таком случае человек, вероятно, будет страдать от неуверенности и чувства неполноценности, перемежающихся порой волнами нереалистичной грандиозности и, в некоторых случаях, неадаптивного хвастовства, когда мощные потребности в зеркализации на какой-то момент прорываются сквозь барьер подавления и тщетно пытаются получить хотя бы крохи удовлетворения. Таким образом, необходимая структура самости задерживается в развитии.

Потребность в идеализации. Второй сильной потребностью развивающейся самости является необходимость в том, что Когут назвал идеализированным родительским образом (imago). Для ребенка важно знать, что хотя бы один из родителей является сильным и умным. Если эта потребность удовлетворяется, ребенок может рассчитывать на помощь этой цельной, умной и способной личности в общении с внешним миром, слишком сложном для маленького человечка, и с событиями внутренней жизни, слишком хаотичными и пугающими для незрелого эго.

Как и в случае родительской зеркализации, здесь так же неизбежны неудачи и промахи. Не бывает всеведущего или всемогущего родителя, и, время от времени, сей факт становится понятен даже маленьким детям. Ребенок, неоднократно имевший возможность идентификации с силой и умом, в случае родительской неудачи, способен обнаружить свои собственные силу и ум. Таким образом, шаг за шагом, через процесс преобразующей интернализации, ребенок приходит к чувству уверенности в своем состоянии справиться с трудностями внешнего мира и с неизбежными внутренними конфликтами и напряжением. Эта уверенность является ключевой частью самости.

По мере того как эта часть самости растет и созревает от детства к взрослости и дальше, развиваются совершенно необходимые способности. Во-первых, она является хранилищем идеалов, которыми человек руководствуется в жизни. Во-вторых, она тренирует контроль над побуждениями и импульсами, давая возможность использовать их, не опустошаться ими. В-третьих, развивается способность к самоуспокоению в ситуациях стресса и боли. И, наконец, Когут считает, что “высшие” аспекты личности—юмор, эмпатия\ творчество и мудрость— исходят из успешного внутреннего переживания идеализации родительского образа (imago).

Опасность наступает в случае, если ребенок не может идеализировать ни одного из родителей. Это происходит, когда родители замкнуты в стереотипе уничижения и опорочивания друг друга перед ребенком или когда их поведенческие проблемы настолько серьезны, что для ребенка становится болезненно ясной их неспособность быть кандидатами для идеализации. В таком варианте у ребенка просто нет возможности развивать эту часть самости. Согласно Когуту, когда мы встречаем людей, которые выглядят не имеющими ни радости в жизни, ни способности к вдохновению, жизненное начало которых скрыто от них

—81—

самих, мы, вполне возможно, наблюдаем свидетельство неудовлетворенной потребности в идеализации родительского образа.

 

Потребность быть похожим на других. Третью потребность развивающейся самости Когут назвал “схожестью” или “двойничеством” (twinship), или потребностью в альтер-эго. Он считал, что детям необходимо знать о своей “похожести” на мир, в котором они родились, о своем малом от него “отличии”. Если эта потребность удовлетворяется, то у взрослой личности развивается чувство социальной принадлежности, своего общественного статуса. Если такое удовлетворение осуществляется неадекватно, то дети подвергаются опасности переживаний, в которых они чувствуют в ряде основных отношений свою непохожесть на других людей,— свою некую “странность” и “негодность” ”.

Долгое время Когут считал, что самость состоит только из двух компонентов — грандиозно-эксгибиционистского и идеализации родительского образа. Потребность быть похожим на других он добавил позднее и писал о ней меньше. Достаточно отметить, что она является частью самости. Это поможет нам в понимании некоторых переносов.

 

Самость

 

Если эти три потребности удовлетворены адекватным образом, ребенок развивает здоровую самость, влекущую за собой высокую самооценку, отлаженное руководство системой идеалов и ценностей и уверенность в развитии собственных способностей. Если эти потребности удовлетворены недостаточно, то самость окажется с изъянами, которые станут препятствовать здоровому развитию и создавать жизненные проблемы большей или меньшей сложности. Когут назвал эти проблемы расстройствами самости (self-disorders). (Интересно отметить утверждение Когута, считавшего, что если родители успешно удовлетворяют потребность ребенка хотя бы в одной из трех областей — зеркализации, идеализации или альтер-эго, то у ребенка не разовьется серьезного расстройства самости. Ребенок выстроит то, что Когут назвал компенсатор-ными структурами в сфере потребности, которая была удовлетворена успешно.).

В самом начале работы над психологией самости Когут считал, что нашел новый способ понимания одной диагностической группы, называемой нарциссическими расстройствами: он думал, что эти проблемы вытекают из недостаточно развитой самости, и только эти состояния именовал расстройствами самости. Но к концу своей жизни ученый и его коллеги пришли к убеждению, что лишь немногие из нас не имеют более или менее серьезных проблем с самостью, а среди ищущих психологической помощи таких людей еще меньше.

Свою теорию развития Когут назвал психологией самости (self psychology), определяя самость как часть личности, которая является связующей в пространстве, протяженной во времени, центром инициативы и получателем впечатлений. Эта самость выстроена из “структур”, которые проистекают из преобразующей интернализации.

Когут утверждал, что развитие и становление самости является процессом всей жизни и на всем ее протяжении личность испытывает постоянную потребность в людях (он называет этих людей объектами самости — self-objects), которые предоставляют переживания зеркализации, служат идеализированным образом, удовлетворяют потребности альтер-эго в сопричастности. Теория Когута — полезное напоминание тем из нас, кто уверовал (отчасти из чтения психологической литературы) в полную “самостоятельность” зрелых взрослых людей и пришел к выводу, что только слабым нужна помощь других людей.

 

Отношение к теории развития Фрейда

 

В очень упрощенной форме это и есть теория развития Когута. Прежде чем мы перейдем к его клинической теории, необходимо рассмотреть связь психологии самости Когута с теориями психосексуального развития и психопатологии Фрейда. В пределах этой книги невозможно описать последние в деталях, но так как мы работаем над интеграцией Когута, Роджерса и Гилла и так как теории развития и психопатологии Гилла тесно приближаются к фрейдовским, то правомерен вопрос, является ли концепция развития самости Когута дополняющей теории Фрейда или противопоставленной им.

На сегодня в американской психологии широко распространена популярная традиция, придерживающаяся того, что все теории объектных отношений, включая и теорию Когута, находятся в непримиримом противоречии с фрейдовскими теориями мотивации, развития и психопатологии. Вплоть до последних лет своей жизни Когут придерживался другого взгляда: он считал, что достраивает классическую психоаналитическую теорию, а не заменяет ее. Теория развития самости не

—83—

является заменой для теории психосексуального развития, она — только дополнение к ней.

Я думаю, полезно рассматривать теории Фрейда как освещение результатов внутри-психической истории (intrapsychic history), а теорию Когута (так же, как и других теоретиков объектных отношений) в качестве демонстрации результатов межличностной истории (interpersonal history). Каждая точка зрения вносит уникальный вклад в наше понимание клиента и способствует представлению о том, какого мнения клиент о терапевте. Разыгрывая вновь и вновь эдипову драму, клиент видит в терапевте объект желания или страха. Или, обнаружив неудовлетворенное желание идеализированного родительского образа, он может увидеть в терапевте совершенного родителя. Бдительный терапевт будет готов распознать и то, и другое.

На самом деле психоаналитики свидетельствуют, что любой клиент, который продвинулся в терапии достаточно глубоко, вероятно, разыгрывает заново некоторые аспекты эдиповой драмы в переносе. Согласно психоаналитической теории развития, прохождение через эдипов комплекс является столь значимым и наполненным благими возможностями в случае серьезного вытесненного конфликта, что оно, возможно, играет ключевую роль в психической жизни любого клиента. Когут считал, что сами потребности в зеркализации, “схожести” или в нахождении идеализированной личности настолько повсеместны, что они, видимо, будут проявляться в переносе большинства клиентов. Таким образом, мне кажется, эти теории являются совместимыми, дающими нам возможность интегрировать взгляды Гилла и Когута в клинические отношения. Я убежден, что контуры этой интеграции прояснятся по мере дальнейшего изложения.

Ранее отмечалось, что Когута интересовали два вопроса: что именно клиент не получил от родителей и что терапевт может с этим сделать? Мельком мы коснулись его ответа на первый вопрос. Теперь займемся вторым.

 

Технический вопрос

 

Если Гилл представляет менее твердую, менее формальную атмосферу внутри психоаналитической традиции, то Когут в рамках этой же традиции пошел еще дальше. Совершенно неверно — и я постараюсь это далее показать — обвинять его в том, что кроме “поддерживающей руки” он не дает ничего, хотя дружеская поддержка, даже доброта, являются, конечно, важной частью его терапии. Замечу еще раз, что Когут представляет новое совместное течение гуманистической и психоаналитической традиций, а единственной причиной замечания подобного рода является его настойчивое упорство в том, что терапевт должен быть гуманным.

 

Коррективное эмоциональное переживание?

 

В середине 40-х годов психоаналитик по имени Франц Александер описал успешную терапию как коррективное эмоциональное переживание. Александер считал, что клиенты оказались перед проблемой и обратились за помощью к психотерапии, потому что вырастившие их люди не относились к ним как следует. Клиенты нуждались в том, чтобы кто-то значимый для них отнесся к ним лучше, и Александер оказался этим “кто-то”. По причинам, которые не вполне ясны, по крайней мере, для меня, концепция коррективного эмоционального переживания на протяжении многих лет получала очень неблагоприятные отзывы в прессе. Возможно, терапевты рассматривали данную концепцию как некое увещевание или успокоение, достигаемое ценой научения. Может быть, она вызывала образы доброжелательных волонтеров, раздающих неимущим молоко и печенье. Можно понять, насколько терапевты были унижены таким сравнением и как они боялись пренебрежения к познавательным аспектам их работы. В конце концов, терапевты занимались расшифровкой сложного кода — бессознательного психического — и помощью пациентам в понимании его через анализ. Более того, многие из них, как мы уже видели, всегда гордились своей интеллектуальной и эмоциональной стойкостью. И уж, конечно, им было не до распределения молока и кренделей.

Сходное возражение возникает из утверждения, что коррективное эмоциональное переживание на поверку оказывается потворством. Мы уже видели, что многие терапевты выступают против потакания потребностям клиента, основываясь на том, что это лишь затягивает (а порой и усугубляет) саму проблему, мешает клиенту познавать и воспринимать трудности этого мира. Таким образом, они могли бы возражать намеренно теплому и поддерживающему переживанию.

 

Упорное уклонение от предоставления переживаний подобного рода приводит клиента к разрушающей ситуации. Многие терапевтические школы охотно признают это и считают частью собственно самого проекта: никто не сдаст хорошо знакомой старой позиции, мотивируя это определенными потерями. Когут придерживался другого взгляда и считал, что фрустрация, исходящая от неэмпатичного терапевта, является бензином, вылитым в огонь. Клиент испытывает трудности, потому что вырос в сложной обстановке, и подобное лечение — своего рода психогомеопатия — здесь вряд ли поможет. Однако, как мы увидим, Когут признавал необходимость определенного вида фрустрации.

Даже со всеми преимуществами взгляда в прошлое возражения по поводу терапии в качестве коррективного эмоционального переживания выглядят довольно глупыми. С тех пор как Фрейд открыл, что только высказывания пациентам причины их проблем еще недостаточно для исцеления, терапевт обеспечивает тот или другой вид коррекции эмоционального переживания. Тем не менее, возражения возникают до сих пор.

 

Эмпатия

 

Констатируя неодобрение своих коллег, Когут, тем не менее, говорил, что обеспечение коррективного эмоционального переживания несомненно входит в задачу терапевта и что главным компонентом такого переживания является эмпатия. По мнению Когута, терапевтическая эмпатия представляет собою нечто отличное от молока и кренделей: “Лучшим определением эмпатии... является взгляд на нее как на способность понимать и чувствовать себя в контексте внутренней жизни другой личности. Она представляет нашу пожизненную возможность испытать то, что переживает другая личность, однако, как правило... в ослабленной степени”. По Когуту, первым делом каждый терапевт должен открыть себя для эмпатического переживания, позволяющего видеть мир с точки зрения клиента. Следующая задача — позволить узнать, что терапевт действительно его понимает. Возможно, нет терапевта, который стал бы отрицать значимость необходимости быть эмпа-тичным с клиентом. Первым пунктом отличия Когута от других терапевтов является та концентрация внимания, с которой позволяется •клиентам узнать, что вы делаете все от вас зависящее, чтобы понять его, клиента, взгляды.

—86—

Профессиональный риск: критичность

 

Одно важное предварительное замечание: быть эмпатичным — значит не говорить клиентам о том, что их точка зрения неверна. Это решающий фактор для понимания Когута. Он заметил, что многие терапевты стремятся быть критичными со своими клиентами. Можно понять, почему. В первую очередь, терапевты также имеют целый ряд человеческих недостатков, включая нетерпимость, бессознательную агрессивность, стремление защищать себя, садистские влечения и властные побуждения. Другими словами, терапевты подвержены всем превратностям контрпереноса. Кроме этих неизбежных опасностей существуют теоретические убеждения, поддерживаемые многими терапевтами, которые могут с легкостью оправдать любую критичность.

Концепция сопротивления и защиты. Когда Фрейд впервые описал сопротивление и защиту, они считались бессознательными феноменами, охраняющими личность от казалось бы реальной опасности. Но годы размышлений о клиентах, как о людях, которые просят помощи, а затем делают все возможное, чтобы помешать усилиям того, кто осуществляет эту помощь, привели к выводу о том, что терапевт относится к клиентам, как к плохим детям, умышленно затрудняющим жизнь терапевта.

Убеждение, что доверие к себе и ответственность за себя необходимы для развития. Когут считал, что культура в целом и психотерапевтическое сообщество, в частности, развили пуританский взгляд на сильных и уверенных в себе людей как единственно по-настоящему зрелых людей, которые при всем их понимании и принятии ценности любви другого к ним, могли бы также жить и сами по себе. Терапевты легко соскальзывают в критическую позицию, когда сталкиваются с ощущением зависимости от клиента. Все начинается с добрых намерений: я действительно хочу, чтобы мои клиенты достигли независимости и самодостаточности, так как чрезмерная зависимость отдаст их во власть чужих прихотей. Это благое желание приводит к достаточно тонким увещеваниям и проповедничеству, и прежде чем мною осознается характер последних, я становлюсь открыто критичным. Меня поймали в сети оценочной системы, гласящей о том, что независимые заявления хороши и должны вознаграждаться, в то время как зависимые заявления являются плохи-

—87—

ми и им необходимо “противостоять”. И тут я предстаю в последней версии родителей и учителей клиента или проповедников, твердящих им, что они поступают неправильно.

Результатом такого (само собой разумеющегося) доверия к независимости оказывается отвращение, испытываемое многими терапевтами к утверждениям, в которых клиент изображается как жертва. Даже при условии согласия с тем, что клиентам будет лучше, если они перестанут рассматривать себя таким образом (а я несомненно ощущаю, что это путь для большинства клиентов и для меня самого), Когут настаивал на своей позиции: критиковать такие утверждения означает поддерживать убеждение клиента в том, что он жертва, на этот раз — жертва критики терапевта.

 

Убеждение, что незрелое поведение не следует поддерживать. Кое-что из этого утверждения вытекает из контрпереноса: терапевтов часто обижает примитивное выражение клиентами своего нарциссизма, например, неумеренное хвастовство или открытая просьба об одобрении; а кое-что — из теоретической позиции, обосновывающей работу терапевта в форме демонстрации клиенту степени незрелости его поступков. Согласно Когуту, бесполезно трактовать такое поведение как детское нежелание расстаться со старыми способами удовлетворения. Он просил терапевтов рассматривать самих себя как одобряющие знаки того, что клиент еще не расстался с надеждой удовлетворить свои нарциссические потребности. На глубоком уровне клиент понимает необходимость полного выражения этих потребностей с тем, чтобы завершить здоровое развитие самости и перейти к более зрелым способам удовлетворения. Такие незрелые поступки • являются знаками того, что организм не убит и есть еще жизненная энергия и возможности роста.

 

Понятие переноса как искажения. К легкой форме критики можно отнести сообщение клиентам о том, что они видят тебя не таким, каков ты есть на самом деле. И Гилл, и Когут постоянно напоминают нам, что это особенно ценная форма критики, поскольку мы пытаемся наилучшим образом помочь клиентам в ощущении свободно говорить о своих чувствах терапевту. Этого вполне достаточно при благоприятных обстоятельствах, клиентам необходима любая возможная поддержка.

—88—

Вышеизложенное не означает, будто в этих позициях есть что-то неверное. Независимость, безусловно, ценна. Защита и сопротивление существуют и будут существовать. Нет ничего плохого в этих убеждениях; проблема начинается тогда, когда появляются критические и осуждающие установки, в которых эти убеждения соблазняют нас. Мы хотим, чтобы клиенты открылись нам. Если имеется эмпатия с нашей стороны, то постепенно они начнут нам доверять. Если же мы отказываемся от их откровения, то учим клиентов подавлять любые мысли, которые, по их мнению, будут раскритикованы.

Когут считал, что недостаток эмпатического одобрения от родителей включает в работу все сегменты личностного “закулисья” (underground). Там они сохраняют свою архаическую форму и отщепляются от гармоничного и зрелого влияния эго. Терапевт не собирается помогать этому, повторяя сам процесс. Взамен Когут советовал создавать условия, в которых первоначально скрытые аспекты самости могут проявиться на свет и стать эмпатически воспринятыми. По мере того как эти аспекты достигают сознания, начинается процесс интеграции их во взрослую личность.

Таким образом, Когут разделяет заботу Гилла о том, чтобы не говорить клиентам об их неверном опыте. Эмпатия подразумевает для клиентов перспективу узнавания, что они, может быть впервые, действительно поняты. В дальнейшем она подразумевает возможность понимания, вероятно также впервые, что их видение мира не осуждается, а принимается как наиболее приемлемый для них путь его постижения, предопределенный их индивидуальной историей развития.

 

Действительно ли терапевт обеспечивает зеркализацию?

 

Те, кто обвиняют Когута в обслуживании молоком и кренделями, вычитали у него каким-то совершенно неверным образом, будто бы работу терапевта он рассматривал как исправление недостатка у клиента, который никогда не был адекватно зеркализирован, актуальной зеркализацией его в терапии, то есть постоянным повторением того, что клиенты на свете всех милее, или, по крайней мере, достаточно милы. Это, повторюсь, совершенно неправильное прочтение взглядов Когута, полагавшего, что такое поведение антитерапевтично. Он считал терапевтическим тщательное изучение проблем, вытекающих из детства клиента, и постоянное сообщение клиенту, что его способ бытия

—89—

понятен. (Когут напоминал нам, что никогда не следует умалять достоинств родителей клиента, лучше помнить, что у этих родителей были свои родители.) Поэтому, вместо того чтобы говорить клиенту о том, какой он замечательный, Когут мог бы сказать, что чувство неполноценности клиента вполне понятно и обусловлено недостатком положительного отношения в детстве. Арнольд Голдберг, один из ближайших коллег Когута, выразил это так:

Аналитик не удовлетворяет ни требований зеркализации архаичной грандиозности, ни требований одобрения от архаичных идеализированных объектов самости (self-objects). Эти требования постоянно интерпретируются... в тактичной, необидной, неунпжающей форме... Аналитик не зеркализнрует активным образом; он интерпретирует потребность в подтверждающих реакциях-ответах. Аналитик не участвует в активном одобрении грандиозных ожиданий и не восхищается ими; он объясняет их роль в психической деятельности.

 

В подобном отличии есть нечто мощное, воспринимаемое интуитивно. Если мой терапевт скажет, что я замечательный, я обрадуюсь его мыслям, может быть даже слишком буду рад, но где-то в глубине засомневаюсь, не является ли это только терапевтической техникой, не говорит ли он нечто подобное каждому и действительно ли сказанное соответствует моей значимости. И даже если я сочту, что терапевт так и думает, то это не значит, что я сам думаю подобным образом. В детстве, мои родители были, в основном, единственным источником информации о (внешнем) мире, а я был чистой доской, на которую можно было записать все, что угодно. Это состояние непродолжительно, а так как все мы постигаем собственную ценность из повседневной жизни, то представление о себе будет, вероятно, улучшаться только временно, когда кто-то любящий говорит нам, как мы прекрасны.

С другой стороны, если терапевт действительно понимает происходящее во мне и помогает увидеть, что я такой не из-за некоей врожденной испорченности, но в силу неизбежных законов причины и следствия, то появляется вероятность иного отношения к себе, а вместе с ней и возможность измениться.

Когут считает решающей задачей взрослого его умение искать людей (объекты самости=self-objects), которые будут удовлетворять некие зрелые нарциссические потребности. (Вспомните, что у Когута понятие “нарциссический” не является унизительным. Нарциссическая энергия составляет ценную и важную часть личности.) Для того, кто нашел эти объекты самости, важно воспринять зрелое нарциссическое удовлетворение, предлагаемое ими, через зеркализацию, идеализацию или посредством альтер-эго. Те из нас, кто имеет расстройства самости, а таких, я думаю, большинство, увековечивают свои затруднения, а именно: (1) не ищут людей, которые предоставили бы им удовлетворение, (2) ищут примитивные формы этого удовлетворения или (3) не умеют принять зрелое удовлетворение, которое им предлагается. По Когуту, одна из целей терапии состоит в том, чтобы научить клиента удовлетворять эти потребности '". Терапевт, который вместо этого берется сам удовлетворить эти потребности, по мнению Когута, лишает расширению способности клиентов искать объекты самости.

 

Какого типа фрустрация оказывается помогающей?

 

Мы заметили, что, в общем, многие школы терапии считают необходимой определенного рода фрустрацию; дабы побудить клиента уйти от хорошо известного к новому, в частности, к пугающему новому. Когут не противоречил этому, хотя на него и не произвела впечатления фрустрация, следующая из терапевтической холодности и неэмпати-ческих реакций. Он считал, что оптимальная терапевтическая фрустрация имеет другой источник. Нечто наиболее примитивное в клиенте желает детского удовлетворения, то есть клиент хочет, чтобы его сжимали в объятиях, говорили, какой он замечательный, обещали защиту от любых напастей и т. д. Несмотря на предусматриваемую им эмпатию, Когут не давал такого удовлетворения. В обстановке теплоты и поддерживающей эмпатии создавалась оптимальная фрустрация, стимулировавшая изменение и развитие.

Давайте посмотрим на разницу между реально производимой зерка-лизацией и эмпатическим сообщением клиенту того, что вы поняли напряженность потребности в зеркализации.

Клиент: Кажется, мои сослуживцы считают меня неинтересным. Я начинаю понимать, что никто по-настоящему не хочет проводить со мной время, или пойти позавтракать, или что-нибудь подобное. Да и сам я не нахожу себя достаточно интересным человеком или, скажем, очень привлекательным. (Он останавливается и выжидающе смотрит на терапевта.)

—91—

Соблазнительным для многих терапевтов будет ответить на это: “Ну, что касается меня, то я нахожу вас интересным и, думаю, вполне привлекательным”. Это особенно соблазнительно, если все сказанное правда. Поэтому существует альтернатива. Другой (классический психоаналитический) вариант — хранить молчание и ждать. Когут не советует ни один из них. Чтобы понять его рекомендации, следует помнить, в какой степени он подчеркивал, что манера говорить так же важна, как и сами слова. Все необходимое должно быть высказано с теплотой и сочувствием, иначе это будет расценено как критика. А Когут считал для себя приоритетным не заставлять никого выслушивать наставления и критику.

Терапевт: (пытаясь как можно лучше почувствовать, что означает подобное переживание) Должно быть, очень больно считать, что люди не находят тебя интересным и привлекательным.

Клиент:(все еще выжидательно) Да, действительно. (Теперь совершенно ясно, что он ждет утешения.)

Терапевт: Мне кажется, с такой неуверенностью в собственной привлекательности и интересе для окружающих у вас должна быть огромная потребность в том, чтобы узнать, действительно ли это так, действительно ли они реагируют на вас подобным образом. Мне кажется, здесь вы часто должны испытывать эту потребность, — узнать, нахожу ли я вас интересным и привлекательным.

Клиент: Это правда. Я все время об этом думаю. Должно быть, это весьма болезненно. (Предполагает, что клиент не готов углубляться в эту тему.) Ну, на счет этого? А разве неправда, что вы тоже испытываете ко мне подобные чувства?

Терапевт: Я действительно понимаю, как важен этот вывод для вас. Думаю, вам гораздо полезнее, с моей помощью понять этот вопрос, чем выслушивать мое мнение о вас. Эти мнения не лучше, чем чьи-нибудь еще. Полагаю, для вас важнее другое. Это очень важная тема. Будет гораздо лучше, если попытаемся понять ее, вместо того чтобы искать некое минутное утешение.

Клиент: Да, это большая проблема. Наверное, самая большая.

Психоаналитический критик Когута вскричал бы здесь: “Нечестно!”—и заявил бы, что когда терапевт у Когута работает таким образом, он фактически отвечает на вопрос, если не словами, то манерой. Своей теплотой, интересом и заботой он многое сказал о ценности клиента. На это, как мне кажется, Когут мог бы ответить: “Виновен, так как обвинен”. Теплота и интерес действительно являются составляющими коррективного эмоционального переживания, которое Когут считал обязательным в терапии. Еще он мог бы добавить, что такое теплое и эмпатичное понимание пройденного клиентом тернистого пути очень отличается от заявления, в котором клиент объявляется самым лучшим в мире.

 

Понимание и объяснение

 

Когут рассматривал терапию как процесс, состоящий из двух компонентов: понимания и объяснения. Первейшей задачей терапевтов является понимание своих клиентов настолько глубоко и полно, насколько это возможно. Орудие такого понимания — эмпатия, а необходимое условие — предельная открытость, Когут считал, что терапевты должны быть готовы отойти от своих предубеждений и теорий по мере того, как направляют свою способность эмпатии на клиента. Задача состоит не в определении отношений клиента в рамках какой-нибудь теории, а в том, чтобы понять его переживания настолько, насколько это возможно. Когут писал: “Если и есть один урок, который я должен выучить в течение своей жизни как аналитик, то это урок о том, что мои пациенты говорят правду; много раз, когда я считал, что прав я, а мои пациенты — нет, оказывалось, порой только после длительного исследования, что моя правота была поверхностна, в то время как их правота оказывалась глубже и мудрее”. Мы уже видели, что отказ Гилла рассматривать феномен переноса в качестве искажений побуждает значительное уважение к клиенту. Твердая уверенность Когута в том, что клиент является знатоком самого себя, углубляет это уважение. Здесь снова подход Когута объединяет в себе гуманистическую психологию и психоаналитическую традицию. Гуманистические терапевты и ведущие групп, последователи Карла Роджерса, давно утверждают, что клиент знает себя. Традиционно это рассматривается как прямая противоположность психоаналитическому взгляду с его понятиями бессознательного, сопротивления и защит, каждое из которых подразумевает, что

—93—

клиенты мало знают о себе. А тут психоаналитик утверждает, что они знают о своих нуждах гораздо лучше, чем терапевты, которым неплохо было бы тщательно слушать и пытаться эмпатически понять переживания клиента.



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-18; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.92.96.236 (0.035 с.)