На повесть А.С. Пушкина «Выстрел»

Что касается полемики в художественных произведениях, первой реминисценцией Пушкина «из Гюго» можно назвать мотив отложенной мести в повести «Выстрел», написанной в 1830 г. и изданной в составе цикла «Повестей Белкина» в 1831 г. Литературоведы находят несколько произведений русской и зарубежной литературы, которые стали первоисточниками для повести, в числе которых называют и драму В. Гюго «Эрнани» [28].

С нашумевшей драмой Пушкин познакомился в год её выхода. Об этом говорит письмо Е.М. Хитрово от 19 — 24 мая 1830 г., из Москвы в Петербург: «Прежде всего позвольте, сударыня, поблагодарить вас за «Эрнани». Это одно из современных произведений, которое я прочел с наибольшим удовольствием. Гюго и Сент-Бёв бесспорно единственные французские поэты нашего времени» [3, XIV, 93-94].

Для французской сцены это произведение стало решающим ударом для классического театра. Брешь для романтизма в сценическом искусстве была пробита еще «Предисловием к драме «Кромвель», а после постановки «Эрнани» романтизм окончательно захватил сцену. Пушкин не мог оставить в стороне столь важное событие общеевропейского масштаба. Но важно помнить, что русский поэт не был согласен с французской трактовкой романтизма, трактовкой Виктора Гюго. Поэтому в «Выстреле» все реминисценции из «Эрнани» глубоко полемичны.

Заимствования из «Эрнани» настолько выпуклы в повести Пушкина, что их невозможно обойти вниманием. Имя главного героя «Выстрела» - Сильвио напрямую перекликается с именем одного из главных героев «Эрнани» - доном де Сильва. Впервые в критике это сходство было отмечено известным пушкинистом Н.О. Лернером в статье, посвященной генезису повести «Выстрел» [22, 133]. Как противник Сильвио совсем не имеет имени, так и Эрнани – псевдоним, взятый человеком у города, а имя Хуан, которое открывает Эрнани в четвертом явлении, настолько типично для Испании, что, скорее, делает героя еще более безликим. Донна Соль, чье имя означает «одиночество» (http://navegador.narod.ru/inombres.htm), становится у Пушкина Марией – «горькой, печальной» (http://www.listname.ru/name_maria.html).

Сюжетная зависимость пушкинской повести от драмы Гюго также велика: два сильных характера, один из которых обласкан жизнью, другой же прозябает, сталкиваются на почве ревности, дуэль неизбежна, но поединок отложен, в результате чего у Сильвио – де Сильва в руках жизнь его соперника, которую он в любой момент может потребовать. И делает он это в тот час, когда его противник познает счастье быть любимым и блаженствует.

Мотив отложенной дуэли – главное сюжетное сходство повестей - описывает в своей книге Н.Я. Берковский, отмечая их сущностное различие: «У Пушкина нет ничего похожего на эксплуатацию человека в интересах искусства» [12, 283]

В связи с этим и развязку коллизии Гюго и Пушкин осмысливают по-разному, и в этих различиях заключается противоположность их взглядов на художественные задачи романтического произведения.

Гюго убивает своих героев. Для него важен выбор, который должен сделать Эрнани: в пользу долга и чести – и умереть, или же в пользу любви – и жить, но обесчещенным своим выбором. Ради этой внутренней борьбы между чувством и долгом сплетается весь сюжет трагедии. Поэтому в развязке трагедии мы видим уже не героев, а, скорее, понятия. Тем самым Гюго выводит частную драматическую ситуацию на абстрактный уровень, конечной точкой которого является наиболее непостижимое явление мира абстрактного – смерть.

Пушкин решает конфликт иначе. Он сводит на «нет» конфликт героев, удовлетворив жажду мести Сильвио унижением графа, а графа примиряет с Сильвио тем, что искусный бретёр пощадил не только жизнь графа, но и нежное сердце его молодой жены.

В трагедии Гюго также есть эпизод, когда пощада изменяет ход дальнейших событий. Это эпизод, когда дон Карлос становится императором. Карл прощает заговорщиков, дарует им жизнь и назначает свадьбу Эрнани и донны Соль. Причиной императорской милости стало мудрое наставление его предка, Карла Великого:

Я спрашивал тебя: в чем тайна управленья,

С чего начать? И ты ответил мне: "С прощенья!"[1, III, 286].

Но для «неистового» Гюго счастливый конец неприемлем – он ослабил бы драматический эффект всего произведения, поэтому ход событий делает еще один поворот – в сторону трагической развязки.

Пушкин же меняет эпизоды пощады и мести местами. И когда всё ведет к трагической развязке, Пушкин обносит читателя «кровавым блюдом, на которое, казалось, мог бы надеяться» [12, 284]. Тем самым характер Сильвио, мстительный и непреклонный, как и де Сильва, оказывается также не чужд императорского благородства и имеет в себе силы пощадить врага.

Н.Я. Берковский в «Статьях о литературе» видит в измененной Пушкиным развязке его борьбу против эстетики эффектов, которая была присуща творческому стилю Гюго и других французских романтиков. Важно также и другое замечание исследователя, сделанное в статье. Для того, чтобы сохранить эффект и нагнетать трагическую развязку, Гюго отказывает своим героям в духовном развитии [12, 282-283].

Единственное лицо, которое совершает неожиданный поступок, обусловленный некими изменениями в характере, – молодой император Карл. Однако и это неожиданное изменение идет, скорее, не из-за внутреннего переустройства личности героя, а из-за смены им социального статуса. Остальные же герои переходят из действия в действие без изменений.

У Пушкина характеры героев меняются со временем. «Гюго думает об эффекте, а Пушкин … подумал о человеке, носителе эффекта» - пишет Берковский [12, 282]. Две дуэли Сильвио с графом не случайно так похожи внешне. При этом внешнем сходстве читателю становится лучше видно, что оба участника дуэли изменились. Графу есть, что терять, и он уже не столь ветрен, как шесть лет назад, а Сильвио, задумавший жестокую и кровавую месть, отказывается от неё. Вместе с героями изменяется и отношение читателя к ним.

Пушкин срывает со своих героев маски, которые на них наложило время и общество. Не случайно вторая дуэль происходит вдалеке от света, «в бедной деревеньке H ** уезда» [3, VIII, 70]. Гюго же, напротив, изучает маски своих персонажей и исследует все возможности их игры именно в этих личинах.