ТОП 10:

Индонезия: тропический ислам



 

В начале 2005‑го я очутился на борту американского эскадренного миноносца, который оказывал помощь пострадавшим от цунами, прокатившегося по Индийскому океану 26 декабря 2004‑го, когда море на траверзе города Банда‑Ачех, расположенного там, где северная оконечность Суматры вытягивается в Бенгальский залив, было, по словам одного из моряков, схоже с «плавучим кладбищем». Обувь, одежда, обломки домов усеивали воду – «казалось, мимо проплывало несметное количество загубленных жизней». Цунами вынудило офицеров и рядовых матросов впервые увидеть останки людей, не встретивших естественной кончины, а погибших. Весной 2003‑го многие члены экипажа служили на других кораблях, стреляли по Ираку тактическими ракетами «Томагавк», а потом спешили к телевизору, чтобы узнать из программы новостей CNN, во что же они, собственно, попали. Для них война в Ираке оставалась понятием отвлеченным. А сходя на берег близ Банда‑Ачеха, эти американцы видели деревья, мосты и дома, поваленные в одну сторону – прочь от линии прибоя. Все выглядело так, будто там поработали струи гигантских брандспойтов. Молодые люди во флотской форме возмужали не во время войны, а во время стихийного бедствия [1].

 

 

Если бывшие офицеры‑диверсанты и разведчики, беседовавшие со мной на таиландско‑бирманской границе, представляли чуждую условностям, тайную сторону американской мощи, простирающейся по Бенгальскому заливу, и американской помощи, оказываемой жителям побережий, то экипаж эсминца представлял сторону явную и общеприемлемую. Мы снова убедились: влияние Соединенных Штатов ограничено хитросплетениями природных, религиозных и общественных сил, властвующих в этом регионе.

Землетрясение мощностью 9,3 балла по шкале Рихтера породило приливную волну, мчавшуюся со скоростью около 320 км/ч. Высота цунами составляла около 18 м. На берегах Индийского океана погибло в общей сложности почти 250 тыс. человек – это сопоставимо с числом убитых в Ираке после американского вторжения. Лишь на северной оконечности острова Суматра цунами смело 126 тыс. домов. Не меньшие разрушения волна причинила в радиусе нескольких тысяч километров: пострадали Индонезия, Малайзия, Таиланд, Бирма, Бангладеш, Шри‑Ланка, Индия, Мальдивские и Сейшельские острова, Мадагаскар, Сомали, Кения, Танзания, Южная Африка и другие страны. Удар цунами показал, насколько уязвима наша планета и каковы стихийные силы, способные в одночасье повлиять на ход истории.

Четыре года спустя я возвратился в это средоточие разрушений: к окрестностям Банда‑Ачеха, где во рвах‑могильниках, под почвой немых опустелых полей, покоились десятки тысяч мертвецов, к новехоньким мечетям, к свежеасфальтированным дорогам, к скоплениям недавно выстроенных опрятных домиков, крытых кровельным железом, – и к неповрежденным судам, поныне лежащим на боку или стоящим на ровном киле далеко в глубине острова: там, куда занесла их исполинская волна. Примерно в 5 км от линии берега, посередине поля, где куры и петухи копошатся среди высоких трав, нам является невероятное зрелище: «Бапунг», судно водоизмещением 2600 т. Прежде им пользовались как плавучей электростанцией мощностью 10,5 мегаватт. Длина «Бапунга» – более 60 м, заржавевший красный корпус высится более чем на 18 м, а там еще и палубные надстройки, и прокопченная дымовая труба – ни дать ни взять небольшая фабрика времен промышленной революции. Неподалеку, как случайный довесок, 22‑метровая рыбацкая посудина покоится на крышах двух соседних домов – туда ее определило цунами.

Я видел небольшую мечеть со сместившимися и покосившимися колоннами – словно между ними стоял могучий Самсон и расталкивал каменные столпы в стороны. Мечеть не рухнула только чудом. Другим чудом было то, что клокочущие воды неудержимо катились до самых ступеней блистательной Великой Мечети, но замерли возле них и двинулись вспять. Это отнюдь не местная выдумка и побасенка. Чудо подтверждается фотографиями. В тех краях громадным приливным волнам – природным явлениям истинно библейского размаха – издавна придавали глубокое религиозное, а стало быть, и политическое, значение. Это цунами прояснило исторически неповторимые и крайне напряженные отношения Северной Суматры с индонезийским государственным руководством, пребывающим на главном острове архипелага – Яве. А заодно повлияло на предельно запутанную борьбу за самую душу и суть ислама, идущую в Индонезии – наиболее густонаселенной мусульманской стране, четвертой в мире по численности населения.

Грядущая судьба ислама в огромной степени определится событиями в Индонезии, где разные средневосточные силы – от архиправоверных саудовских ваххабитов до модно‑глобальной телевизионной компании Al Jazeera – наперебой стараются завоевать умы и сердца, преодолеть остатки многобожия и веру в лесных духов. Ничто не влияет на религию так сильно, как непостижимые и разрушительные природные явления. Религия и возникла как своего рода ответ окружающей природе. Все 240 млн человек, населяющих Индонезию, пребывают в огненном кольце: среди континентальных геологических разломов, смещающихся тектонических плит и действующих вулканов. Обширные лесные угодья истребляются нещадно. Из всех людей на свете, живущих примерно в десятке километров от действующего вулкана или еще ближе, половина – индонезийцы. «После цунами здешний ислам сделался более чутким по отношению к себе самому – я бы сказала, он углубился в самоизучение», – заметила Риа Фитри, борец за женские права и профессор правоведения.

Цунами – не первый случай в новейшей индонезийской истории, когда стихийное бедствие коренным образом повлияло на религию и политику. Писатель Саймон Винчестер свидетельствует: в 1883 г. извержение Кракатау, вулкана, высившегося в Зондском проливе между Явой и Суматрой, породило приливную волну, погубившую многие десятки тысяч людей. Общественные последствия оказались ужасающи: на Яве вспыхнули мусульманские восстания против европейцев – и это во многом предвосхитило события, грянувшие в следующем веке [2]. Опасен отнюдь не фундаментализм как таковой, но – мы убедились в этом на примере Бангладеш – опасно сочетание и взаимодействие фундаментализма с природными бедами и демографическими невзгодами.

 

Долгое время область Ачех на севере Суматры была независимым султанатом, поддерживавшим более тесные отношения с Малайзией и благодаря надежным, устойчивым муссонным ветрам со Средним Востоком, чем с остальными островами Индонезийского архипелага. Множество ачехских мечетей и органическая связь Ачеха с Аравийским полуостровом – связь, основывавшаяся на торговле перцем и паломничестве‑хадже, – стяжали этой области прозвище «Преддверие Мекки». Ачех – единственная часть Индонезии, живущая согласно законам шариата, но в гостиницах подают пиво, телесные наказания ограничиваются беззлобными порками. Никому никогда не отсекают, как в Саудовской Аравии, кисти рук. Мальчики и девочки играют вместе на школьных дворах. Чарующе улыбающиеся женщины скрывают волосы под легкими шарфами‑джибабами, носят обтягивающие джинсы и туфли на шпильках, водят мотоциклы. В других краях Индонезии женщины, обмотавшие волосы прозрачным шарфиком, облаченные в легкие блузки и вызывающе тесные, тугие брючки, сшитые по последнему крику западной моды, – повседневное зрелище. Говорят – хотя сам я такого не видывал, – будто в Джакарте женщина может повязать голову джибабом, натянуть коротенькую рубашку, едва прикрывающую грудь, и разгуливать с обнаженным животом. Требования индонезийской скромности заставляют женщину лишь кое‑как прятать волосы – около шеи эта скромность и заканчивается.

Да и положенный приличиями шарфик‑джибаб – добрый признак современности. Он указывает на то, что женщина изучала вопросы веры, посещая школу. Женщина, закутавшая голову шарфиком, защитилась броней символической стыдливости и может безбоязненно вступать в профессиональный мир, населенный мужчинами. «Строгих предписаний насчет женской одежды не существует. Тело должно быть прикрыто, остальное – дело вкуса, – поясняет борец за женские права Риа Фитри. – Суровые требования, предъявляемые к женской одежде кое‑где на Среднем Востоке и в Малайзии, оказались бы на здешней почве просто неприемлемыми». Индонезийская женская одежда отражает воздействие не столько окружающего ханжества, сколько чудесного религиозного разнообразия: ислам – даже в истово, глубоко верующем Ачехе – мирно и все же непреклонно борется с подспудными влияниями индуизма и буддизма, упорствующих там и поныне.

Поскольку свыше 200 млн из 240 млн индонезийцев – мусульмане, Индонезию можно считать одним из государств, наиболее успешно обращавших свое население в ислам [3]. Особенно привлекательно то, что ислам принесло на индонезийскую землю не острие завоевательского меча, как это было почти везде – от Иберии до Индийского субконтинента, – а торговое мореплавание. Первым обратился в ислам средневековый Ачех. Зачастую ислам проповедовали купцы, люди космополитического склада, которые отнюдь не стремились насаждать однородность или уничтожать иные веры и культуры. Самые первые мусульманские посланцы‑проповедники, приплывшие на Яву, известны как девять святых (вали санга ). Предание о них схоже со сказанием о 12 суфийских праведниках (аулья ), которые принесли ислам в бенгальский Читтагонг. Вполне вероятно, что на востоке Индийского океана, куда не простиралось арабское владычество, праведниками и святыми звали проповедников‑купцов.

Ислам утвердился рано и пустил глубокие корни в тех землях, что лежали всего ближе к международным торговым путям – на Малайском полуострове и на суматранских берегах Малаккского пролива [4]. И чем дальше вы забираетесь в глубь страны, к отрогам темно‑бурых гор, по склонам которых стекают к долинам зеленые леса, тем самобытнее становится местный ислам. Не быстро навязанный и насаженный клинками захватчиков, а неспешно, постепенно проникавший в Индонезию многие сотни лет посредством торговых и культурных связей, тамошний ислам пропитан языческим суфийским учением. Многие мусульмане, прибывшие сюда с Великого Среднего Востока, – персы, гуджаратцы, гадрамауты – на себе испытали, что значат гнет и притеснение, а потому отличались веротерпимостью, поясняет Юсни Саби, ректор Государственного института исламских исследований в Банда‑Ачехе.

«В Индонезии, – писал антрополог Клиффорд Гиртц, – ислам не строил новой цивилизации: он усвоил туземную». Иными словами, ислам сделался просто верхним слоем богатой и сложной культуры. Когда ислам, поясняет Гиртц, победоносно шел по Аравии и Северной Африке, он вступал «в девственные, по сути, края – если говорить о высокоразвитой культуре», но в Индонезии начиная с XIII в. ислам столкнулся с «одним из величайших творений азиатской цивилизации – творений одновременно политических, эстетических, религиозных и общественных – с индо‑буддийским Яванским государством». Ислам распространился по всей Индонезии. Укрепившись на северной суматранской оконечности – Ачехе, он достиг Островов пряностей, лежащих далеко на востоке, примерно в 5000 км от Суматры, – но все же индусская традиция, хоть и «лишенная… почти всей своей внешней обрядности», сберегалась нетронутой, храня свой «внутренний жар». За немногими исключениями, продолжает Гиртц, индо‑малайские «подпочвенные пласты» – все эти «местные духи, домашние обряды, семейные талисманы» продолжали властно присутствовать в повседневной жизни крестьянства. Хотя под конец XIX в. ислам и считали по всей Индонезии общепринятой верой, он не был «каноническим учением и… сводом соблюдаемых обрядов». Далее Гиртц определяет индонезийский ислам как «гибкий, пластичный, синкретический… многоголосый» и «фабианский по духу» [5]. Сегодня только треть индонезийцев‑мусульман вполне правоверны (сантри ), остальные исповедуют ислам на синкретический лад (абанганы ) [6]. Следовательно, индонезийский ислам представляет собой завершенные, слитые воедино ответы южного и южноазиатского духа на вопрос о мусульманском самоощущении. Достигнут идеал, оставшийся недостижимым для большей части арабского мира[65].

Я видел стайки индонезийских школьников‑мусульман – девочки повязывали волосы джибабами, – дружно сходящиеся к Боробудуру, исполинскому многоярусному буддистскому храму – точнее, храмовому комплексу, – высящемуся в самом сердце Явы: строению, сравнимому только с храмами Ангкор‑Ват в Камбодже. Двенадцать миновавших веков покрыли серые каменные глыбы пятнами – черными и рыжими. От самой симметрии этого храма веет чем‑то мистическим, всецело потусторонним. Совершенство и сложность боробудурских барельефов свидетельствуют о богатстве культуры, существовавшей тут задолго до ислама, – культуры, с которой исламу приходилось и приходится соперничать изо всех сил. Точно такие же мусульманские школьники такими же стайками посещали индусские святилища в Прамбанане, вблизи Боробудура. Религиозную историю Яванской империи не перечеркнуть – к ней можно только прибавить.

Ачех – самая «арабская» из индонезийских областей – совершенно лишен суровости, свойственной Среднему Востоку. Этому способствует еще и то, что вопреки сотням лет голландского правления (часто державшегося на волоске) в Ачехе почти нет чувства ненависти к Западу, нет злобы на былых завоевателей‑иноземцев, попиравших местную историю и культуру. Над Суматрой и прилегающей цепочкой островов искони властвовала больше Ява, чем Европа. Империализм яванский послужил хорошей защитой от европейской разновидности империализма.

«Это может быть началом конца для нашей свободы», – волновался Агусванди, пылкий и подвижный интеллигент, программист, работающий в одной из банда‑ачехских неправительственных организаций. Агусванди – 31, и, подобно многим индонезийцам, носит он лишь имя, а фамилии нет вообще. «Поборники шариата пошли в наступление, хотят прибрать к рукам Ачех, пострадавший от цунами, – сказал Агусванди и разъяснил: – Отчего пришло цунами? Вероучители задавались этим вопросом и заключили: оттого, что ачины пренебрегали должной обрядностью. Женщины дерзко разгуливали без надлежащих покровов, иностранцы хлебали пиво… После цунами воспрянули реакционеры. Хотя, конечно, цунами привело сюда и западные НПО с их космополитическими влияниями.

Поначалу мне казалось, – продолжил Агусванди, – что всемирные влияния одержат победу. В конце концов, когда цунами откатилось, Ачех являл собой полную противоположность Ираку. О каком столкновении цивилизаций можно вести речь, если христианские благотворительные общества получают еврейские деньги, чтобы строить новые школы в мусульманском городе? Я думал: вот оно, будущее! И вот он, дружелюбный ислам! Тропический, а потому добродушный ислам – ибо, к примеру, в здешнем климате, влажном и знойном, не больно‑то побродишь закутанным с головы до пят».

Продолжая в том же ключе, Агусванди поведал мне, что в разногласиях касательно международной помощи отражается вся сущность исторического конфликта между Ачехом и столицей – Джакартой, – расположенной на острове Ява. «Эта неприязнь отнюдь не связана с вопросами веры. Все проще: колониализм закончился, и центр невзлюбил периферию – а сам по себе конфликт лишь идет во вред радикальному, строго правоверному исламу. Географическое положение Ачеха на северной оконечности острова Суматра – вдающейся в Бенгальский залив там, где находится устье Малаккского пролива, и устремленной к Индии и Шри‑Ланке, – то, что Ачех зажат между морем и диким нагорьем, делает его четко очерченной областью, отличной от остальной Индонезии, повернутой к Юго‑Восточной Азии и Южным морям. Долгое историческое время Ачех был процветавшим султанатом, погруженным в торговую систему Индийского океана. Партизанская война, которую Ачех повел против яванского засилия, когда Индонезией правили из Джакарты президенты Сукарно и Сухарто, напоминала войну, которая ранее велась против Голландской Батавии (так в колониальную эпоху звалась Джакарта)».

Цунами положило конец этой извечной борьбе. Явились новые силы, способные защитить и уберечь. Пиратство в Малаккском проливе почти сошло на нет. Цунами «погубило множество негодяев», заметил в беседе со мной один западный обозреватель. А Юсни Саби разъяснил: учитывая количество жертв и то, что повседневную жизнь Ачеха изменило прибытие международных служб содействия и помощи, теперь – по крайней мере, временно – и драться больше не из‑за чего. Положение походило на библейские тексты о Всемирном потопе и Ноевом ковчеге. Приливная волна просто смела весь ранее существовавший мир.

Ачинские партизаны противостояли правительству Джакарты без малого три десятка лет, а мир заключили в Хельсинки – лишь через восемь месяцев после цунами. Ныне былые бойцы Свободного Ачеха (Движение «Свободный Ачех», или ДСА/GAM) избираются на должности во многих округах Ачеха посредством демократических процедур, утвержденных и осуществляемых государственной индонезийской властью. Это тем примечательнее, что в 1998‑м, когда президента Сухарто свергли после азиатского финансового кризиса, разразившегося годом ранее, многие аналитики предполагали: Индонезийское государство рассыплется – и Ачех окажется первой из отпавших областей. Невероятно: широко раскинувшийся по морским просторам архипелаг сохранил единство, и затем цунами положило конец войне, а усиленной централизации – начало.

«Индонезия не искусственно созданное, никчемное государство, подобное Ираку или Пакистану, – сказал Агусванди. – Скорее это “безалаберная империя” 17 тыс. островов, где исламские партии вливаются в слабую демократическую систему – почти что на турецкий лад, – а сама система старается ощупью доползти до упорядоченной децентрализации. В таких областях, как мусульманский Ачех на западе или христианский и одновременно языческий, анимистский Папуа, лежащий на растоянии тысяч километров к востоку, бытует самоуправление – а Джакарта, по сути, просто считается имперской столицей. Испокон веку все привычно вращалось вокруг Явы, ибо там живет половина индонезийцев, – пояснил Агусванди, – но сейчас обрели самостоятельное значение Ачех, Папуа, Калимантан [индонезийская часть острова Борнео] и так далее».

Десять лет назад Индонезия скатывалась к тому, чтобы сделаться никчемным государством, но цунами – катастрофа‑катализатор – ускорило окончание войны между Ачехом и Джакартой. Некогда напряженная атмосфера в Банда‑Ачехе ныне почти разрядилась. Горожане перестали хранить оружие дома. Агусванди внезапно помрачнел и сказал: «Здешние НПО – экономический мыльный пузырь, он вот‑вот лопнет, и возникнет опасная пустота, а пустоту заполнят исламский радикализм и хаос».

После цунами на Суматру хлынули деньги из ООН, Всемирного банка и Американского агентства международного развития. Цены резко подскочили. В Банда‑Ачехе, широко раскинувшемся городе грязных домишек, лавок и почти 300 тыс. обитателей, началась настоящая строительная лихорадка. К 2008‑му инфляция достигла 42 %. «НПО помогали пострадавшим от стихийного бедствия, строили новые жилые дома, – поясняет Виратмадината, представитель Ачехского форума НПО, – но мало делали по части инфраструктурного развития. Неотложную‑то помощь оказывали, а вот “строительных кирпичей” для местной экономики нет по‑прежнему». Доходы, приносимые туризмом, не выручат: помешают законы шариата. Численность работников НПО стремительно сокращалась в 2009 и 2010 гг. Вся область (а большинство ее жителей – рыболовы и земледельцы) может обнищать.

Область Пиди, лежащая в трех часах езды на юг от Банда‑Ачеха, в тени вулканов, – сельскохозяйственный край, обильный бананами и жгучим перцем. Там я встретил бывшего бойца ДСА, 30‑летнего Суади Сулеймана, поразительно похожего чертами лица на Барака Обаму. Сулейман пригласил меня в свое скромное жилище – боковые комнаты принадлежавшей ему лавки – и, не дожидаясь наводящих вопросов, объявил: осуждаю терроризм; обвешанные взрывчаткой иракские самоубийцы – харам (нечто противное исламу и потому воспрещенное). А почему, спросил я, Сулейман бросил школу в 1999‑м и примкнул к ДСА? Собеседник заговорил о славных независимых Ачехских султанатах былого, о войнах с португальцами и голландцами. Упомянул бедность, царящую в Ачехе, несмотря на залежи нефти и других полезных ископаемых, о несправедливости правительства, сидящего в Джакарте. Я не отступался – и выяснилось: гнев Сулеймана был изначально порожден, по сути дела, не ущемлением политической и экономической свободы, а тем, что юноша дожил до скверных дней, бедствовал и мыкался, не зная, где найти работу. И тогда Сулейман влился в ряды ачехских борцов за правое дело. Теперь экономическое положение улучшилось, и он готовился выставлять свою кандидатуру на должность в местных органах законодательной власти: близились выборы. Сулейман стоял «за самоуправление, но против независимости». Его беспокоило, что с уходом НПО весь край снова очутится в том же положении, в каком был, когда юный Сулейман тщетно искал себе заработка.

Агусванди говорил верно: первоначальный расцвет космополитизма, наступивший сразу же после цунами, минует вместе с эпохой НПО, – а радикальные приверженцы ислама уже пользуются плодами политических перемен. Это же обстоятельство тревожит и Фуада Джабали, проректора по учебной части в Джакартском государственном исламском университете. «Бедность распахивает окошко навстречу радикализму», – пояснил Джабали; особенно в местах, подобных Ачеху: успевших отведать изобилия – и утратить его, не вкусив досыта. Радикалы пользуются демократией, но рассматривают ее лишь как орудие западной гегемонии. «С точки зрения радикалов, правом голоса обладают не все – ибо нельзя, например, допускать продажного человека к управлению государственными делами. Поскольку общество, по мнению радикалов, кишит людьми нравственно растленными, только чистые сердцем должны управлять государством или голосовать».

Джабали поторопился сделать оговорку: столь избирательный взгляд на человечество скорее присущ мышлению жителей Среднего Востока, чем обитателей Юго‑Восточной Азии. Снова вспоминается вопиющее различие, отмеченное антропологом Гиртцем: ислам, поглощающий в бурых пустынях Среднего Востока целую чужую культуру, – и тропический ислам, существующий на лоне пышной, благодатной природы, – культурный слой, не составивший насильственной замены индуизму и буддизму, но мирно легший поверх обоих – или рядом. Пускай Средний Восток имеет некую особую важность в глазах западной печати – хотя он и в самом деле исключительно важен: это родина пророка Мухаммеда и арабского языка, на котором написан Коран, – да только, рассуждая с точки зрения демографии, сердце ислама находится нынче на Индийском полуконтиненте и архипелагах Юго‑Восточной Азии. Если демократия западного образца остается на Среднем Востоке крайне спорным вопросом и камнем преткновения – поскольку само слово «демократия» непроизвольно связывают с разгромленным Ираком и президентом Джорджем Бушем‑старшим, то для таких южно– и юго‑восточно‑азиатских государств, как Индия и Индонезия, где живет полмиллиарда мусульман (арабский мир населяют лишь 300 млн мусульман), западная демократия – вне подозрений и превыше упреков. «В Индонезии, – сказал Джабали, выпускник медресе, – никакой политический деятель, ставящий исламское государство превыше демократического, заметной поддержки на выборах не найдет. Но, конечно, процентов пять избирателей поддерживают радикальные партии вроде Меджлиса индонезийских моджахеддинов [Собрания священных воинов] и Хизбут‑Тахрира [Партии свободы], желающих создать халифат. Еще 10 % голосуют за то, чтобы ворам отсекали кисти рук». Демократия, которую Буш пытался навязать Ираку силой, мирно возникла и развивается в Индонезии без помощи Буша.

В Индонезии поразительно то, что мусульманские богословы без посторонних подсказок и намеков стали поборниками веротерпимости. Особенно это изумляет в Ачехе – наименее синкретической и оттого наиболее правоверной области архипелага. «Мы довольны своей жизнью, – сказал Саби. – Тут не Средний Восток, тут не воюют исключительно ради удовольствия воевать во имя Божие. Вера не должна выискивать себе врагов. У нас добрые отношения с индусами, буддистами, христианами и прочими. Просвещение, образование и благосостояние – не идеология! – вот что укрепляет веру. Саби посетовал: песантрен [66](особо строгие медресе) сосредоточивают внимание на отличиях мусульман от иноверцев». Путешествуя по Индонезии поколение с лишним назад, В. С. Найпауль писал именно о таких школах: они всего лишь «учат нищих оставаться нищими». Находясь в Индонезии – год был 1981‑й, – он замечает: исламу «…присущ исконный недостаток – недостаток, сказавшийся на всей исламской истории: это вероучение ставило политические вопросы, не предлагая никаких возможных решений – ни политических, ни практических. Оно предлагало только веру, и ничего иного. Оно предлагало только Пророка, способного уладить все, – однако Пророка уже не было на свете. Такой политический ислам порождал ярость и безвластие» [7].

Слова Найпауля бесспорно применимы к политическому исламу, процветающему на Среднем Востоке, – но в Индонезии после того, как Найпауль ее покинул, произошли заметные перемены. Песантрен , которые посещал Найпауль, существуют по‑прежнему – однако в стране ныне имеется гораздо больше медресе, преподающих вероучение шире и мягче. «В Индонезии, – сказал мне Саби, – религия не бывает черно‑белой, здесь у нее множество полутонов». Али‑Аса Абу‑Бакар, еще один исламский богослов, коллега Саби, работающий в том же учебном заведении, сообщил мне: Коран и Хадис, вне сомнения, остаются священными, однако «география позволяет Индонезии толковать веру на особый лад. Мусульмане Среднего Востока, – продолжил он, – одержимы воспоминаниями о славном прошлом – наше минувшее было иным, и нас не гнетет бремя подобной памяти». Он бегло перечислил имена женщин, обладавших немалой властью и общественным весом в эпоху Ачехского султаната – в XVII и XVIII вв.: Сафиат уд‑Дин, Камалатсия, Инайятсия и т. д.

Можно вспомнить и бывшего индонезийского президента Абдуррахмана Вахида, известного как Гэс‑Дур, – старейшину исламского плюрализма. Он родился в 1940 г. «Гэс» – почтительное мусульманское обращение, а «Дур» – ласковое уменьшительное имя от полного «Абдуррахман». Я беседовал с Гэс‑Дуром в Джакарте. Офис его был анфиладой угрюмых темных комнат. На стульях, выстроившихся вдоль стен, сидели и спокойно курили посетители, ожидавшие приема. Безмолвными взмахами рук они указывали мне путь во внутреннее святилище. Гэс‑Дур уже почти ослеп. Он сидел в полумраке, прикрыв глаза, облаченный в национальную расписную рубаху, и отрывисто барабанил пальцами по столу, точно по клавишам рояля. На Среднем Востоке, в очень похожей, столь же угрюмой обстановке, среди людей, куривших сигарету за сигаретой, я выслушал за долгие годы немало ругани, адресовавшейся Израилю и Западу. Но здесь была Индонезия, а Индонезия – совсем иное дело.

«Наши радикалы немногочисленны и слабы, – сказал Гэс‑Дур. – Здешний радикализм испускает предсмертный вздох, – продолжил он, приподнимая веки для пущей выразительности. – Воинствующий ислам в чести на Среднем Востоке, но отнюдь не у нас. Только на Среднем Востоке религию обратили политикой. Хамас умеет лишь надрывать глотку. А дело делают евреи: они согласно и упорно трудятся, создавая будущее. – Гэс‑Дур помолчал и продолжил: – Мы сродни туркам, а не арабам и не пакистанцам. В Пакистане ислам работает против национализма. Здесь же исламом утверждается и подтверждается национализм [светский], что, в свой черед, опирается на индусское и буддийское прошлое. Угроза государственного распада миновала. Индонезия – множество островов, составляющих единое государство. Ислам в Индонезии гибок и подвижен. Разумеется, Коран – священное писание, он незыблем; но ислам еще не завершил своего развития, он, если угодно, поныне беседует и сам с собою, и с другими религиями…» Так своеобразно говорил Гэс‑Дур; так, вероятно, говорят передовые мыслители, проповедники и провидцы[67].

Его наблюдения не были общими местами, хотя удивительно, как часто в течение месяца, что я провел на индонезийской земле, самые разные люди внезапно заявляли: нужны добрые отношения и с евреями, и с последователями других вероисповеданий. Индонезийцы задержали, судили и казнили террористов, которые взорвали дискотеку на острове Бали в 2002‑м (погибло более 200 человек): это лишь укрепило индонезийскую демократическую систему, общество ничуть не возражало против того, чтобы трое негодяев получили по заслугам. Во время первого своего президентства Джордж Буш‑отец объявлял войну терроризму, во время второго – призывал распространять свободу и демократию. Индонезия лучшим образом воплотила призывы Буша в жизнь – причем в той же последовательности. Правда, и Бушу, и его правительству оказалось некогда обратить на это внимание…

 

Сложная история индонезийского ислама – не менее запутанная, чем узоры на яванской ткани‑батике, – не заканчивается человеколюбивыми словами Гэс‑Дура. Великая мечеть в Банда‑Ачехе (Месджид Райя Байтуррахман) как бы намекает на множество противоречий, присущих здешнему исламу. От шести ее поразительных, угольно‑черных куполов и блистательно‑белого фасада веет и Средним Востоком, и Юго‑Восточной Азией. Мне припомнились царственные мечети Северной Индии, изукрашенные радостными цветочными узорами, прихотливыми орнаментами, сочетающими географически различные местные традиции. Суровая, воинственная мужественность мечетей, высящихся, например, в Египте и Северной Африке, – храмов, похожих на бастионы, – отсутствует начисто. В этом святилище шумно резвились дети, щебетали тропические птицы, а коленопреклоненные женщины в джибабах и белых, свободно ниспадающих мукеннах молились. Женщин было столько же, сколько и мужчин. В мечети окрестные обитатели могли собраться вместе. Фотографии документально подтверждают: во время стихийного бедствия усеянные обломками волны докатились до самых ступеней мечети. Все окружающие храм постройки и сооружения, включая водоем, в который глядятся верующие, чтобы настроить душу на молитвенный лад, восстановлены: деньгами помогла Саудовская Аравия. Консервативные и даже радикальные тенденции, свойственные Среднему Востоку, постепенно берут здесь верх – а мягкость и добросердечие, которыми отличается ислам Юго‑Восточной Азии, упрямо не желают отступать.

Бесспорно, саудовские деньги и могущество впечатляют. Еще больше Индонезию впечатляют глобальные телевизионные сети, чьи центры находятся на Среднем Востоке, – Al Jazeera и другие. Их высокопрофессиональные, по‑настоящему занимательные программы знакомят Индонезию со всеми главными течениями левоцентристской политической мысли – арабской и европейской – и со всеми больными политическими вопросами. Al Jazeera помогла кристаллизовать острую и длительную индонезийскую неприязнь к Бушу, а в начале 2009‑го разжечь гнев, порожденный воздушным ударом, который Израиль нанес по сектору Газа. «В Индонезии, – сказал мне Агусванди, – Израиль проиграл словесную войну, идущую вокруг Газы», – благодаря тому, как эту войну представили на телевидении. Это нечто новое – поскольку Индонезия никогда не чувствовала себя униженной Израилем, подобно Египту или Сирии.

Сравните со всеобщим здешним безразличием к отчаянному положению мусульман‑рохинджа, люто притесняемых военным режимом Бирмы – десятки тысяч рохинджа пересекли бенгальскую границу, ища убежища в Бангладеш, и ныне ютятся в грязнейших и беднейших беженских лагерях на свете. В феврале 2009‑го, когда безжалостные таиландские военные отправили целые суда, набитые рохинджа, в открытое море, почти не снабдив изгнанников ни пищей, ни водой, и эти рохинджа добрались до ачинских берегов, мало кто счел нужным возмутиться – хотя нет ни малейшего сомнения в том, что мусульманам‑рохинджа из араканских областей в Бирме пришлось неизмеримо тяжелее, чем палестинцам. Этому парадоксу значительно способствовали глобальные теле– и радиостанции, расположенные по берегам Персидского залива: радио и телевидение пришли ныне даже в самые глухие индонезийские деревушки. Они будут казаться населению все нужнее и важнее – и помогут сблизить индонезийские взгляды со средневосточными.

Играет свою роль и коммерческое воздушное сообщение, позволяющее 200 тыс. индонезийцам совершать ежегодное паломничество‑хадж в Саудовскую Аравию – индонезийцы держат численное первенство среди 1,7 млн паломников, направляющихся в Мекку со всех концов мусульманского мира. Самолеты компании Yemenia Airways (Йеменские авиалинии) делают еженедельно четыре рейса в Индонезию, укрепляя старинные связи между Гадрамаутом в Йемене и Явой в Индонезии. Прошлые купеческие поколения, плывшие в Индонезию из Гадрамаута и Хиджаза, что в Саудовской Аравии, привносили суфийские влияния: веротерпимость и снисходительность. А нынешние влияния, привносимые с Аравийского полустрова и подкрепляемые деньгами ваххабитов – заказавших среди прочего перевод книги Гитлера «Майн кампф» на официальный индонезийский язык, Бахаса Индонезия, – сплошь и рядом выглядят отвратительными. Это, впрочем, тоже зовется глобализацией: средства массовой информации перемешивают различные школы мысли и уравнивают их, насаждая черно‑белое, идеологизированное мышление, – а на сами средства массовой информации влияют сообщества заинтересованных и решительных лиц.

Творится примерно то же, что и в Индии – с индусами‑националистами. Наиболее склонны к радикализму необразованные исламские богословы, ибо сама глубина религиозных познаний делает их менее восприимчивыми к разглагольствованиям средств массовой информации. Склонны к радикализму «интеллигенты в первом поколении»: вчерашние сельчане, получившие широкий доступ к журналам, газетам, книгам – и телевидению. Эти люди по‑прежнему простодушны и доверчивы. В Индонезии исламским радикалом скорее окажется молодой инженер‑химик, чем старик‑богослов или священнослужитель. Изучение местных мусульманских организаций вновь заставляет нас смотреть на индонезийский ислам как на нечто чрезвычайно сложное и запутанное.

 

Разумеется, Индонезия – страна с самым многочисленным мусульманским населением; однако там живет немало индусов, китайцев и христиан. По сути, это светское государство – именно оттого здесь и возникли крупнейшие на земле общественные организации мусульман: исламские страны, подобные средневосточным, попросту не нуждаются в них. «Таким образом, – пояснил Аниэс Басведан, ректор Джакартского университета Парамадина, – светское государство дает место богатой и красочной религиозной жизни, а наличие могучих и влиятельных мусульманских организаций делает государственную власть достойной и уважаемой, с точки зрения верующих. Личное благочестие цветет у нас пышно – так, как ему не цвести в исламских державах, где религия неизбежно политизирована».

Две самые выдающиеся организации – Нахдатул улама (Союз мусульманских богословов) и Мухаммадия (Последователи Магомета). Величина этих организаций – в них числятся миллионы членов – причина тому, что политика их зачастую неясна и трудноопределима. Эту политику можно изложить в общих чертах[68].







Последнее изменение этой страницы: 2019-04-30; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.231.228.109 (0.018 с.)