Анализ философских оснований мистицизма.



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Анализ философских оснований мистицизма.



Анализ философских оснований мистицизма.

Изд. “Диалог”, 2010. – 427 с.

Изд. 2-е., реконстр. и доп.

ISBN978-5-91716-085-6

Аннотация:

Если вселенная бесконечна, то способны ли мы знать все силы природы? Но тогда почему исключено то, что сегодня предстает нам сверхприродным – сверхъестественным?

Популярный анализ онтологии и эпистемологии чуда и дива, случайности и причинности, свободы и необходимости, цели и бесконечности, истины и ценности, причин мистики – религии и материализма – науки – атеизма.

 

 

УДК 1(075)

ББК 87я7

Б(И)

 

 

© Ибраев Леонард Иванович

 

Фрагменты из книги:

Глава 1. БОЖЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО.

 

Чудо и доказательство

Доказательство должно быть демонстрационным, то есть таким, чтобы его можно было испытать (1.1) и для этого по желанию повторить. В воспроизводимости или сохраняемости факта и заключается отличие опыта в науках естественных от “опыта” в “науках” сверхъестественных – таких, как магия или богословие.

Но ни у кого нет демонстрационных доказательств существования чудес. Отсутствие "физических экспериментов" в доказательство чуда признает и теология (см. Талызин В.И., с.35). Если бы они были, только сумасшедшие или упрямцы могли бы сомневаться в них.

Демонстрации чуда и не может быть, потому что чудом и называется-то как раз то, что не может быть подчинено людям. Если бы какое-нибудь чудо стало покорным человеку и потому доступным для демонстрации, оно перестало бы быть чудом.

За отсутствием демонстрации чудес предлагают мифы и т.п. рассказы о чудесах, в частности, – “откровения”, как канонизированные церковью – через пророков, апостолов (“общие” откровения), “святых”, так и отдельных людей (Осипов А.И., с.241).

Но ни одному человеку в мире не известно ни одного достоверного свидетельства о чуде. Ине только потому, что люди способны честно грезить и лукаво лгать – и рассказы про чудеса могут быть видениями и выдумками. Ине только потому, что часто мистики принимали за чудо диво.

 

Заочный суд.

Чудеса упорно не показываются на глаза естествоиспытателям, а являются лишь тем, ктоверит в них: жаждет их увидеть или заранее страшится. Но таким людям они могут и примерещиться, особенно со страху или от удивления.

К тому же, рассказывая о страшном или удивительном и желая произвести впечатление на окружающих, чтобы оправдать свой страх или удивление, даже правдивые люди, видя вокруг разинутые от изумления рты и готовность поддакивать, незаметно для себя, как говорится, сгущают: приплетают множество эффектных деталей: трогательных, пикантных, ужасных, героических, красивых, – расписывают и преувеличивают.

Таковы россказни всех хвастунов на свете: от рассказов охотников, путешественников или повес об их невероятных приключениях до воспоминаний промотавшегося богача о своей былой роскоши, от блистания ученого малого своей потрясающей эрудицией и растабар Хлестаковых о тех высоких сферах, из которых они спустились к нынешней мелюзге до мемуаров какого-нибудь ветерана об умопомрачительных событиях, в которых он участвовал.

Так изменяет действительное происшествие и тем более свою галлюцинацию очевидец.

А при передаче из уст в уста каждый пересказчик еще исправит, прибавит или убавит, пусть немного. Так в эстафете пересказа, устного или письменного, а нынче еще печатного и электронного, обыкновенный случай изменяется до неузнаваемости и превращается в чудо. Так бессознательно складывается мифколлективная пересказочная фантазия какого-то удивительного события, которого никто в описанном виде не видел, но получил внушенную уверенность, что его видело множество очевидцев, и убежденность в ее истинности.

Таким образом, миф – сочинение обычно не одной какой-то головы, а множества, и не какое-то намеренное (хотя иногда и намеренность не исключена), и, тем не менее, сочинение в соответствии с желанием мифотворящего сообщества –из бессознательных дорисовок и допониманий.

Миф – это пересказочная фантазия события сверхъестественного. Легенда – пересказочная фантазия события естественного, – как народные легенды о том же Разине или Пушкине. Хотя часто граница между мифом и легендой стирается, как в былинах об Илье Муромце.

Тем не менее, миф – интерпретация серьезная, которой верят и жертвуют собой и другими, но, умирая, он превращается в сказку, изначально встречаемую неверием и насмешкой.

Впрочем, сегодня силой пропаганды творятся такие фантазии якобы естественных событий, которые не отличаются от сверхъестественных, – так что в них многие не верят и тоже именуют мифами, отличая эпитетом социальные, – о явлениях политических, экономических, культурных и т.п. Таков, к примеру, миф о бревне, которое Ленин переносил на одном из субботников. Воспоминаний участников субботника, которые лично помогали вождю нести это бревно, зарегистрировано больше тысячи. Или фантастические мифы Бермудского треугольника, где на самом деле просто встречаются теплые и холодные ветры и течения и оттого часты ураганы и вскипания с изогнутого океанского дна пузырьков оттаявшего метана, аномальные электризации и магнитные бури.

– Почему же вы верите рассказам о том, что, например, был Овидий или Степан Разин, а что был Христос-чудотворец, не верите? – возражает мистик. – Ведь Овидия или Разина вы тоже не видели и не можете увидеть. Разве не так же сомневается наука в “существовании многих исторических личностей, например, Гомера или Сократа"? (Б.С.Б., с.15).

В самом деле, почему?

О возможности в прошлом или далеком того, что мы сами не видели, мы судим понастоящему: что противоречит законам (не фактам, которые здесь могут отсутствовать, а законам), утверждаемым нашим сегодняшним опытом, то мы отвергаем, говорим: это невозможно. Именно по этому принципу мы проверяем свидетельства исторических хроник. Мы не верим ни одному фантастическому свидетельству Геродота, хотя и не жили в его время. Конечно, и здесь возможны ошибки. Когда наука считала гипноз шарлатанством, мы не верили ни единому историческому свидетельству о нем. Знание прошлого определяется знанием настоящего.

У Льва Толстого деревенские мужики подняли на смех солдата, сказавшего, что на Казбеке снег и летом не тает. Почему же не поверили? Потому что наблюдали одну закономерность: у них в лесостепи снег на буграх тает, прежде чем в лощинах. Атут не бугор, а целая гора. Об атмосфере и космическом холоде они, понятно, не могли знать. Знание далекого определяется знанием доступного.

Люди, не видавшие никогда чуда Гималаев: гóры, вырезанные из алого, синего, желтого, фиолетового и сотен других светов, – на выставках Рериха решительно заявляют: Рерих – чепуха! Так не бывает”. Если не только не бывали в Гималаях, то еще и пло­хо знают возможности воздушной оптики.

Во многом прошлое – только гипотезы, как и будущее.

Поэтому даже и возможное – “достоверное” – мы принимаем за быль, только когда располагаем согласными показаниями многих свидетелей или их записей и вещественными доказательствами. О прошлом судим по его следам в настоящем – фактам. Ведь прошлое переходит в настоящее не только музейными археологическими черепками или скелетами динозавров. Все геологические отложения и все видимое нами небо давно сместившихся или угасших звезд – вся структура существующего есть следствие минувшего. Хотя, конечно, ни наличный мир, ни наши воспоминания, фотографии и т. п. не есть сами те прошлые вещи, но знание законов превращений позволяет по настоящим следствиям судить о прошлых причинах. Так, физика изучает закономерности движения и изменения микрочастиц, для непосредственного восприятия чрезмерно малых и быстрых, буквально по их следам.

Но даже и возможное – соответствующее естественным законам, и подтвержденное свидетелями и вещами мы, тем не менее, не принимаем, если показания очевидцев подменяются пересказами с чужих слов, и подвергаем сомнению, когда видим пристрастность свидетелей – их “заинтересованность”: выгодность им обмана (корысть), или возможность самообмана, или коллективного мифотворчества

Уличительные доказательства – улики, принимаются лишь тогда, когда доказана исключенность всякого иного их происхождения, кроме как от доказываемого события.

Так критичен заочный суд и следователей, и судей, и историков, и исследователей микрочастиц, и ревизоров, и всех опытных людей. Если они не хотят быть обманутыми. В отличие от детской доверчивости.

Что Овидий и Степан Разин были насамом деле, об этом мы име­ем письменные доказательства и документы их современников и мно­гие вещественные памятники.

А согласны ли рассказы о Христе с приметами правды?

Вопрос об историческом существовании Христа решается учеными различно: одни допускают возможность подобной исторической личности, другие отрицают, но то или другое решение принципиального значения для оценки христианства не имеет: и в том, и в другом случае чудеса Иисуса Христа невозможны по определению как противоречащие естественным законам.

Возможен лишь Христос-нечудотворец. Сын плотника, экзальтированный агитатор бедняков, гонимый и замученный властями. Таким его представляли популярные в 19 веке Д.Ф.Штраус и Ж.Ренан – одним из идеализированных самозваных пророков – мессий, которыми кишела в первые века несчастная Палестина.

Современный известный американский поборник гуманизма и демократии П.Куртц допускает возможность даже иллюзии его воскресения: если он болел плевритом, то распятый с поднятыми руками на кресте мог задохнуться и потерять сознание, а, когда стражники приняли его за умершего и для верности проткнули ему копьем грудь, то гнойная жидкость из легких вытекла (как бывает при медицинской пункции), дыхание вернулось, и после похорон он очнулся, выбрался из пещеры и, явившись к своим поклонникам, безумно удивил их (а, может быть, и себя?). Такое исключительное событие, конечно, не противоречило бы естественным законам.

Но и о Христе, даже нечудотворце, нет никаких ни вещественных доказательств, ни письменных упоминаний современников, а от Христа нет ни единого слова, написанного им самим. Евангелия же, очевидно, пристрастны, писать их начали много десятилетий спустя и потом несколько веков переделывали. Сами церкви, и православные, и католические, и протестантские, давно признают, что Священное писание произошло из устного предания. (См. “Журнал Московской патриархии”, 1961, № 10, с. 61-62).

Притом евангельские сведения о Христе настолько противоречивы, что отвергают друг друга.

Позволим себе повторить вкратце некоторое из этих показателей неисторичности Христа, в наше время общеизвестных.

По Библии восстановить историю Христа нельзя. В одних Евангелиях говорится об очень важных событиях, о которых даже не упоминается в других. Больше того, Евангелия дают взаимоисключающие сведения о рождении, жизни и смерти Христа. Например, по Матвею родословная Христа насчитывает от царя Давида 28 поколений, а по Луке – 42 поколения. У Матфея рассказывается об избиении в Вифлееме 14 тысяч младенцев, учиненном по приказу Ирода, хотевшего убить новорожденного Иисуса. Родители с маленьким богом спасаются бегством в Египет, нов Евангелии от Луки никакого избиения младенцев не было, наоборот, на 40 день Христа приветствовали в иерусалимском храме – в честь этого события церковь установила праздник Сретения – встречи. Евангелисты плохо знали Палестину. По Матфею, в Вифлееме солдаты Ирода избили 14 тысяч младенцев, а известно, что в этом городке всех жителей в те времена было не больше двух тысяч. Суд над Христом происходит на пасху, но в Иерусалиме в праздник было запрещено творить суд. И пр., и пр.

Расхождение в родословных Христа церковная апологетика пытается объяснить (см. Гурьянов Н., 79-80) разными способами ее исчисления у древних евреев: по природе или по закону, когда место умершего бездетным иудея занимал его брат. Но множества остальных евангельских про­тиворечий она и не пробует разрешить даже в сочинениях, специально посвященных историческим свидетельствам об Иисусе Христе. Их лишь оправдывают тем, что это воспоминания и воспоминания разных людей и что это только “ничтожные” (Осипов. А.И., с.123) расхождения "в деталях", обычные в свидетельских показаниях. "Буквальное совпадение показаний” наво­дило бы на подозрение о сговоре. (Гурьянов Н. с. 75-76). По более решительному заявлению, "противоречия в текстах евангелий, на которое так любят ссылаться антирелигиозники, не имеют сколько-нибудь существенного, и тем более решающего значения для христианской веры. В каждой науке есть свои нерешенные проблемы" (Б.С.Б., с.19).

Ничего себе “мелочи” – о жизни и смерти многих тысяч людей. Евангельские противоречия – вовсе не детали, или "пятна на солнце", которое все-таки “изливает потоки живительного тепла", они касаются очень важных событий. А поскольку речь идет об оценке евангелий в качестве доказательства историчности Христа, то такие противоречия в них означают не какие-то "неразрешенные проблемы любой науки", а просто несостоятельность доказательства.

И не только жизнь Иисуса, даже суть его учения не может быть установлена из одних евангелий, насколько они противоречат одно другому, и даже самим себе. Вот наиболее известнее несогласия.

Проповедуя непротивление злу, евангельский Христос сам злобится на фарисеев лишь за нестрогое соблюдение традиций и проклинает селения, которые не хотели признать его богом. По Матфею, Христос благовестит: "Блаженны миротворны, ибо они будут наречены сынами божьими". (5,9), а в другом месте: "Не мирпришел я принести, но меч". (10,34). "Царство небесное силою борется, и употребляющие усилия восхищают его". (11,12). И по Луке: “Врагов же моих, тех, которые не хотели, чтобы я царствовал над ними, приведите сюда и избейте предо мной”. (19, 27). В одном месте: "Не про­тивься злу". (Матфей, 5,30), а рядом: "Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь". (Матфей, 7,19).

В одном месте: "Никто не может служить двум господам". "Не можете служить богу и мамоне". (Матфей, 6,24), а в другом: "Отдайте кесарево кесарю, а божие богу". (Матфей, 22,21).

B одном: "Не судите, да не судимы будете". (Матфей, 7, 1), а в другом: "Сядете и вы на двенадцати престолах судить двенадцать колен израилевых". (Матфей, 19, 28). И все это в одном и том же евангелии.

По Марку, Христос благовестит: "И во всех народах прежде должно быть про­поведано евангелие". (43,10), а по Матфею: “На путь к язычникам не ходите и в город самарянский не входите". (10,5)

По Марку: “Почитай отца своего и мать свою". (7, 10), а по Луке: "Если кто приходит ко мне, и не возненавидит отца своего, и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть моим учеником”. (14, 26).

Чему же учил Христос: миру или войне? непротивлению злу или борьбе со злом? Служить богатству и государству или отрицать богатство и государство? Судить людей или не судить? Проповедо­вать или молчать? Почитать своего отца и мать или ненавидеть?

Боговдохновенное Священное писание, созданное пророками и апос­толами по “озарению от святого духа", так противоречиво, что в нем находили себе оправдание и тот, кто бьет, и тот, кто терпит битье, – самые противоположное учения: и инквизиторы, сжигавшие еретиков, и еретики, горевшие на костре, и священники, благословляющие войну, и баптисты, отказывающиеся служить в армии.

Христиане сами хорошо знают об этих противоречиях евангелий и еще со времен Абеляра прибегают к их инотолкованию, но тем самым они признают, что даже для них евангелия сами по себе не могут быть доказательством.

В других частях Нового завета об Иисусе Христе сказано еще неяснее, чем в евангелиях, да и мало. "Апокалипсис” ("Откровение Иоанна Богослова") ни разу даже не упоминает Иисуса Христа и евангелий. Одни фантасмагории о близкой гибели грешного мира, о страшном суде и чудесном возникновении на обновленной земле нового прекрасного Иерусалима. С Христом в нем стали отождествлять агнца, будто бы закланного при сотворении мира. У этого ягненка семь звезд "в руке", "семь рогов и семь очей", а из уст торчит меч.

Что новозаветные евангелия и послания – позднейшие выдумки, говорит и то, что, кроме них, признанных церковью, в первые века христианства существовало еще несколькодесятков других, непризнанных церковью (апокрифических) христианских сочинений, но и они столь же противоречивы и сказочны.

Писатели же начала 1 века, когда по евангелиям творил свои чудеса Христос, ниодин из тогдашних писателей об Иисусе Христе даже не упоминает.

По евангелиям спаситель творил чудеса, кото­рые видели по 5-6 тысяч народу, "но самое большое чудо в том, что никто из современников не заметил такого великого чудотворца”. Евангелисты говорят, что когда Христа распяли, наступило трехча­совое (!) солнечное затмение (Лука, 23, 44-45). Но оно не отмечено ни в одной книге того времени. Еврейский полководец Иосиф Флавий (37- 95 годы) написал подробную "Историю Иудеи". Христианские богословы были так обеспокоены тем, что Флавий молчит о Христе, что пошли на подлог – вписали туда несколько строк о Христе. Но сделали это так неумело, что подлог сразу виден: поклоннику Мои­сея они вложили в уста похвалу Христу и вставили это в такое место, что нарушили весь смысл речи, Кроме того, христианский бого­слов 3 века Ориген осуждает Флавия именно за то, что тот ни разу не упоминает Христа. Следовательно, в 3веке этой вставки еще не было. Константинопольский патриарх 4 века Фотий поражал­ся тому, что о Христе молчит и другой еврейский историк 1 века Юст Тивериадский, произведения которого до нас не сохранились. Ни слова о Христе нет и у римского писателя 1 века Плиния Стар­шего, который описывал иудейских сектантов. Эти историки писали о разных палестинских мелочах, о бунтовщике Тевре и т.п. и ни слова о Христе.

Свидетельство же Тацита и Плиния Младшего, если даже оно не вставка поздних христиан, дано не современниками, а во 2 веке, через 80 лет после евангельских событий – по слухам, когда хрис­тианские секты довольно распространилисьпо империи.

Вот из чего видно, что о жизни Христа нет никаких достоверных исторических доказательств.

1.6. Вера и сомнение обобщений.

Не находя практических доказательств сверхъестественному, богословие подвергает сомнению сам принцип науки судить о далеком, прошлом и будущем по практике настоящего, – принцип закона – обобщение об однородности действия всех однородных вещей.

Исходя из того, что далекое, прошлое и будущее недоступны практике настоящего, заимствуя у Канта идею о не надежной несомненности, а всего лишьвероятности всякого индуктивного заключения – “от частей к целому": простое накопление опыта – индукция – не доказывает всеобщности законов (Vries I. de, S.110; Karisch R., S. 35-39, 48-49) – богословие объявляет суд о далеком, прошлом и будущем по практике настоящего не более, чем бездоказательной верой: "Вера в принцип единообразия или принцип закономерности природы, которая состоит в том, что законы природы действуют всегда и везде одинаково…, что прошедшее и будущее похожи на настоящее, недоказуема. В самом деле, в прошлом у нас очень ограниченный опыт, а будущего мы совсем не знаем. Точно также и в пространственном отношении наш опыт очень ограничен. Поэтому принцип закономерности природы, на котором построена вся наука (естествознание), является априорной предпосылкой, основанном на вере”. (Б.С.Б., с.349-350; то же А.И.Осипов, с.155-157, 192,).

Что ж, вера – не монополия мистики.

Вера – всего лишь наше отношение к чему-либо, и эмоциональное, и практическое, а именно, вера –это восприятие истинности идей, – того, что составляет их практический смысл, без чего они бессмысленны, кроме предположений, про которое пока не известно, истинны они или ложны.

Психо­логически вера – особое состояние сознания, предрасполагающее к такой эмоциональной и практической реакции на идею, которая согласна с ее содержанием, обиходно говоря, вера – готовность следовать идее на практике. Как сомнение – опасение последовать идее. Верить мысли – значит просто воспринимать ее как образ действительно (и, стало быть, практически) существующего и потому радоваться или огорчаться, успокаиваться или пугаться и переходить к вытекающему из нее действию или бездействию, если она имеет к нам практическое отношение. Верить, что вы можете опоздать на поезд, – значит просто торопиться. Верить, что вы уже опоздали, – значит остаться на месте. Верить, что между какими-то городами ходит поезд, – значит, оказавшись там, при надобности воспользоваться им.

Вот почему без веры невозможно ни познание, ни практика. Не веря мысли, нельзя ей следовать. Без веры людям невозможна и общественная жизнь. Вера – то, что связывает познание и практику. Но сама вера вызывается познанием и практикой. Даже вера на слово без доказательств, свойственная доверчивым наивным людям, – так называемая "слепая вера" вызывается практикой, а именно ограниченностью ее, прежде всего недостатком общественного опыта разочарований и обманов. Но в пределах своего ограниченного опыта даже слепая вера принимается обоснованной. Вера вовсе не проти­воположна доказательству, а, напротив, требует доказательств ло­гических, уличительных, а в основе – практических.

В всех обобщениях есть вера. Обобщение состоит в распространении обнаруженных в практике настоящего единообразий на однородные вещи далекого, прошлого и будущего, иначе говоря, обобщение состоит в вере в то, что и в далеком, прошлом и будущем однородное будет действовать однородно - так же, как в настоящем. Соответственно сущность гипоте­зы по аналогии – в распространении обнаруженных единообразий уже на подобные вещи.

И, разумеется, вера обобщений выводит нас за границы приведшей к ним практики; обобщение – выход из опыта в неиспытанное (“экстраполяция”) и, если мир бесконечно разнообразен, то заопытность обобщений создает возможность и даже неизбежность в них ошибок – обнаружений существенных отличий в вещах, принимаемых пока за однородные. Наука считала атомы неделимыми, и это было эксперимен­тально обосновано, пока не столкнулась с радием и ураном. Звезды казались вечными, пока не обнаружились вспышки новых звезд. Даже обыкновенная вода преподносит сюрпризы: опыт приучил нас, что она замерзает в земных условиях при нуле градусов Цельсия; но вот оказывается, что вода, полученная конденсацией пара в микронных и миллимикронных кварцевых капиллярах, остается жидкой даже при -40°С. Подобные примеры неисчислимы.

Вся история науки есть история ограничения и дополнения обобщений. Поскольку они распространяются на бесконечность лишь того же рода вещей, в обобщении бесконечность едина с ограниченностью (1.2.)..

Но ведь мы и не полагаем обобщения окончательными и всё объявшими истинами. Напротив: расширяя знание за границы опыта, мы заранеедопускаем возможность в обобщении неизвестных нам упущений и, стало быть, совершенно свободны от слепой веры обобщениям. Заблуждение – такой же непременный элемент познания, как и истина. Заблуждение – это истина, которая перестала соответствовать изменившимся обстоятельствам, чего мы еще не заметили.

Как рефлексы – прирожденные или приобретенные реакции живого существа – его приспо­собление к окружению – при изменении этого окружения из полезных становятся гибельными. Мышление – развитие животной психики, и оно сохраняет этот основной закон ее отношения с действительностью. Заблуждения возникают из истин, только поэтому они и могут нас обманывать.

Истина и заблуждение имеют один источник – действительность, лишь она их и разделяет. Встреча с непонятным и обнаружение ошибки в канонах оборачивается для познания открытием. Сознание, что физические границы обобщения – круг следующих ему явлений может указать только эксперимент, означает сознание качественной бесконечности – неисчерпаемости мира и, стало быть, того, что его законы не сводимы к известным.

Базис эксперимента – не только определенный уровень наших технических возможностей и знаний об исследуемом объекте, но еще открытие в нем непонятного – проблемы – и догадка или гипотеза об этом непонятном, то есть переход к теории.

Таким образом, выход за опыт есть начало и следствие опыта.

Как известно, подлинные научные таланты как раз и отличает бездогматичность мысли, беспокойное сомнение даже в аксиомах и даже в своем сомнении. Ньютон в подлинниках вовсе не так категоричен, как его ученики, которые в увлечении успехами теории, придали ей догматический характер. Как пошутил однажды Эйнштейн, открытия делают невежды, которые не знают о всем известной невозможности того, что они открыли.

И из всех философий материалистическая диалектика – лучшее выражение этой творческой смелости науки: исходя из ограниченности и относительности наших знаний, на место вечных неизменных истин она ставит процесс познания – бесконечное уточнение и углубление знания.

И, тем не менее, это не отменяет абсолютной истины.

1.7. Относительная абсолютность истины.

Неверна абсолютизация знание – воображение его безотносительно всеобщим, исчерпывающим и потому на веки неизменным, окончательным. Это догматизм. Всеведение – только идеал, к которому люди приближаются, но никогда не достигают. Но неверна и другая крайность, выводимая из отрицания догматизма, – абсолютизация относительности знания – релятивизм, обессмысливающий науку своим упущением из виду объективности (независимости от нашего произвола) истинности.

Урок человеческих блужданий в другом. Знание нужно рассматривать не само по себе, а вотнесённостикегообъекту. Выходя за пределы вызвавшей их практики, обобщения, однако, основаны на этой практике, оттого эта отнесенность истины делает ее абсолютной, точнее, образует противоединство относительности и абсолютности. Истина относительна, то есть существует только относительно определенных ее практикой обстоятельств, так сказать, обусловна, уместна, а за границами своих условий становится ложной, но в своей относительности истина абсолютна – окончательна, неопровержима и всеобща. Вечная истина о невечных обстоятельствах.

Вот почему абсолютно истинно все необъятное море констатации фактов, вроде знаменитой тривиальности: “Волга впадает в Каспийское море”. Поскольку факты отнесены к определенному пространству и времени.

Наоборот, абстракции, отвлеченные от отношения к своим конкретным условиям, (например, “кентавр вообще” – во всей бесконечности вселенной), оказываются недоступны проверке, – ни опровержению, ни доказательству. В самом деле, как обследовать всю вселенную, если она бесконечна?

Вот почему, как это ни кажется парадоксальным, абсолютно “неопровержимое” (в смысле – недоступное опровержению) недоступно также и доказательству, а потому находится вне науки. Четкая однозначная определенность смысла и условий суждения и благодаря этому его доступность опровержению – опровержимость (“фальсифицируемость”)(1.1), но, разумеется, не опровергнутость, а доказанность, – короче, не опровергнутое доказательство является признанным условием научности суждения.

Но с переменой условий именно обусловность истины ведет к ее превращению в ложь и – далее – к развитию истины, делает ее процессуальной и историчной. Поэтому абсолютно ложных идей не бывает. Ложная идея просто является превратнойистиной, не туда отнесенной.

Но границу будущих заопытных – иных условий – по их определению – невозможно знать заранее, до опыта ошибки. О границу закона мы спотыкаемся, лишь когда ее переступаем, угодив в иные условия.

Заопытность обобщений лишает их абсолютности, – именно тем, что не очерчивает их пространственные и временные границы; но заопытность необходима.

Чем? Устанавливая единообразия, относимые к однородным вещам и далекого, и прошлого, и будущего, только заопытность обобщения создает этим возможность предвидения, значит, и всей нашей практики.

С этой стороны вера в отдельный факт и вера в закон не различаются: обе означают ожидание определенного события в определенных обстоятельствах. Если бы знания лишь констатировали настоящее и недавнее, они бы были абсолютно истинны, но… и не нужны. Эмпиризм годен лишь для услады праздных созерцателей, а практиков лишает знания. Именно предвидение единообразий, позволяя людям рассчитывать последствия природных и своих действий, и составляет практическую ценность знания, – дает разум их делам.

Притом выход из опыта в неиспытанную нами старину или будущность совершается не без оснований: и не только потому, что он начинается из опыта, – в самой природе таков же ход: различия времен не вечны: будущее становится нынешним, а нынешнее прошлым. Ив этом ходе времен достижения труда и разума человека убеждают его, что обобщения ведут не только к ошибкам, но и к оправданиям.

Больше того, только потому, что обобщения состоят в установлении единообразий, относимых и к тому, что будет, они могут быть проверены практикой, которая ведь и существует лишь как становление.

Выход теории за пределы породившего её опыта – способность предсказывать будущий опыт – и служит её доказательством.

Без заопытности обобщений нет их проверки опытом.

Такова диалектика обобщения – противоречивое, но нераздельное единство в нем доказанности и предположения.

Фантазия и истина науки

Однако факты и их условия чрезвычайно разнообразны, так что их обобщение требует их сложного сравнения и переходит в теорию – силлогическую систему идей.

Поэтому истина существует не только относительно своих объективных условий. С другой стороны, истина существует в теории, которая четко оговаривает ее смысл, отношение к другим понятиям и к условиям. В результате в понятийной системе идеи и факты обретают целостность, то есть существуют только в теории, а вне ее лишаются своего смысла и обретают превратный смысл.

Истина в знании практических фактов – отдельных событий и не зависимых от нас устойчивых связей между ними – законов, убедились мы (1.6.-1.7.), устанавливается непосредственно нашим взаимодействием с этими объектами и является относительно абсолютной.

Но вот построение теорий идет несколько иначе.

Хотя научная теория строится на основе твердо установленных фактов, тем не менее, теории всегда являют в той или иной мере фантазии о том, что непосредственно не наблюдаемо: о всяких там эфирах, притяжениях, отталкиваниях и других силовых полях, электромагнитных волнах, атомах и прочих микрочастицах, о перемещениях атомов и электронов внутри молекул в химических реакциях и в живых клетках, о генах, о доисторических видах живого, о психических явлениях внутри чужой и, увы, непрозрачной головы, о внутризвездных процессах и т.д.

Эта фантазийность теоретических понятий заключается в соединении в них подобия объекту и отличия от него.

С одной стороны, в каждом научном понятии всегда оказываются добавления – домыслы того, чего в объекте нет, а с другой стороны, – упущения – упрощения, – говорят, понятие “идеализировано”. Так, нигде в мире не существует “точка”– объект, как ее определяет математика, – без длины, толщины и высоты. Или “тело”, как его мыслит механика, – лишенное материала, цвета и химических свойств. Или абсолютно “равномерное прямолинейное движение”. Или языковые единицы речи – фонемы, не меняющейся от интонации, соседства и тембра голоса. Или “организация”, как ее мыслят в социологии, – свободная от человеческих причуд.

А история науки показывает кому удручающее, кому радостное обстоятельство – с развитием нашей практики теории упираются в контрфакты и противоречия, переживают пугающие катаклизмы и трансформации, а в итоге сменяются новыми, и тут обнаруживается, что благодаря фантазийности на основе одних и тех же фактов и в согласии с ними возможно построение многих различных теорий. Например, корпускулярной теории света Ньютона, волновой теории света Гюйгенса и корпускулярно-волновой в квантовой механике.

Открытие в теориях фантазий и вариантов встревожило поклонников строгости науки и с тех пор питает их настороженный скептицизм к теориям и радостное торжество мистиков. По-релятивистски ссылаясь на превосхождение наукой своих собственных положений, они объявляют разум несовершенным и ограниченным, а мистические откровения равными или даже выше науки: вот видите, – радуются они, – научные теории скрывают в себе фантазии и заблуждения, стало быть, недостоверны, дают не то, что есть в мире на самом деле, а только представления ученых, в лучшем случае – временные гипотезы, а что именно в них истинно, что ошибочно, наперед неизвестно. Надежного критерия истины у науки нет, – уверяют нас. (См. Whitehead A.N., 1994, p.223-225; А.И.Осипов, с.155-159). И призывают, как диакон А. Кураев, учить школьников “гносеологии недоверия к науке” – всего-то, де, лишь гипотезе, – [ради доверия религии.]

Как же быть? Не лучше ли вовсе отказаться от всяких теорий? Ограничиться констатацией исключительно “позитивных” фактов? Именно такой проект укрепления строгости познания стал вдохновением позитивистов (См. сноска2 ).

На это рассчитывал уже Ньютон. “Гипотез я не сочиняю”, – гордо заявлял гений, насочинив в своей механике кучу всяких масс, сил притяжения, инерции, ускорений и множество других сущностей, ненаблюдаемости которых он не замечал, принимая свои умозрительные конструкции за наблюдаемые факты.

Массой он называл проявляющееся в весе и в инерции “количество” (букв. по-лат.) в теле материи, подразумевая количество “атомов”, но за их невидимостью благоразумно умалчивая чего именно.

Скорость – отношение длины пути ко времени движения, очевидно, – тоже непосредственно ненаблюдаема, а понятие о ней сложилось у людей еще до Галилея и Ньютона из сравнения движения разных объектов: которое быстрее, которое медленнее.

Еще сложнее явление ускорения. Понятие о нем Ньютон построил умозрительно из сравнения скорости того же объекта в начале и в конце пути а = , а поскольку ее изменение происходит незаметно для глаз, то положил его происходящим чрезмерно (“бесконечно”) малыми (для глаз) приращениями или убываниями (дифференциалами, на его языке “флюксиями”). А для этого построил целую новую математику их исчисления, где одни из этих “бесконечностей” сохраняются и складываются, а другие сокращаются, – из-за своей разной степени величины – “порядка малости”, – за что Дж. Беркли возмущенно ругал их “тенями усопших величин” и посоветовал физикам больше не упрекать богословов (Беркли был священником) за подсчеты того, сколько бесов умещается на кончике булавки.

Так, чем же является эта не наблюдаемая, а умозрительная конструкция ускорения? Фантазийным понятием или фактом? В современной науке оно используется как умозрительно открываемый факт. Факт, который тысячи лет всегда был у всех людей перед глазами, но никем не замечался, – потому что ее не видят, а выявляют анализом.



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-07; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.238.235.155 (0.034 с.)