Потапов взял тетради. Он прошел несколько шагов и остановился перед Батарцевым.

Потапов (негромко Батарцеву). Зачем же вы начали, Павел Емельянович?
Б а т а р ц е в. Что — зачем я начал?
Потапов. Стройку зачем начали?
Батарцев (усмехнувшись). Вы, наверное, думаете, если я управляющий, я уже все могу? У меня был приказ. Был план!
Потапов. И вы не сопротивлялись?
Батарцев. Чему я должен был сопротивляться?
Потапов. Ну, чтоб не начинать в таких условиях. Вы же знали наперёд, чем дело кончится.
Батарцев. Сопротивлялся, товарищ Потапов, как же вы думаете! Конечно, сопротивлялся!
Потапов. А как вы это делали, Павел Емельянович?
Батарцев. В главке разговаривал, с руководством главка: втолковывал, доказывал! Матом даже ругался! Потапов. А они?
Батарцев. А они меня по спине хлопали: ничего-ничего, всё будет нормально...
Потапов. А вы?
Батарцев (уже раздражаясь). Что я?!
Потапов. Но вы же могли поставить вопрос ребром, в крайнем случае — написать заявление: или отодвиньте начало строительства, пока не будет всё, что положено, или сымайте с должности.
Комков. А ты, оказывается, Потапов, наивный парень! Ну и сняли бы Павла Емельяновича. Пришёл бы другой и начал!
Потапов. Не скажи! Когда вопрос ребром ставится, поди начинают думать. Прояснение в мозгах происходит, когда вопрос ребром ставится.
Л ю б а е в. Ну, это ж несерьёзно, Василий Трифонович! Заявление... ребром... Вы опять рассуждаете с горки бригадира.
П о т а п о в. А вы гляньте, что получается, Роман Кириллович! Павел Емельянович — со своей горки — говорил тут, что у меня простои потому, что в стране с планированием плохо. А я вот вижу — со своей горки,— что именно Павел Емельянович тем, что начал стройку, когда её начинать нельзя было, это самое планирование и запутал. (Батарцеву.) Тут крупная промашка с вашей стороны, Павел Емельянович... (Кладёт тетради на стол.)
Батарцев (Потапову, мягко). Вот здесь сидит начальник ваш — Виктор Николаевич. Вы уже поняли, что относится он ко мне далеко не дружелюбно. Но даже он вам скажет, как я не хотел тогда начинать стройку. В чём угодно я грешен, но только не в этом.
Черников. Лев Алексеевич, разрешите?

Соломахин кивает.

Я не собирался говорить, по уж раз меня призывают в свидетели скажу. (Встаёт.) Вы неточно выразились, Павел Емельянович. Это неправда, что вы не хотели начинать стройку. Вы хотели не хотеть! Понимаете? Эмоций было много, а практических шагов ноль... Вы помните — три гола назад, примерно на этом месте, где мы сейчас сидим, стояли вы, я, Григорий Иванович и Айзатуллин. Эта земля тогда еще не нюхала бетона. Ничего еще не было: ни хорошей работы, ни плохой работы. Просто была земля, и стояли четыре, человека, которым поручили на этой земле построить комбинат. Я хорошо помню ваши слова. «Ребята,— сказали вы тогда,— это же так здорово, что мы начинаем строить на совершенно новом месте!» Сейчас самое главное — всё продумать, все учесть, самое главное, вы говорили тогда, правильно начать стройку. Как и сегодня, вы говорили, что начало стройки — это ген. И добавили: я вас уверяю, все беды строительства оттого, что неумно, необдуманно начинают. Не конец — делу венец, сказали вы тогда, а начало! И еще крикнули громко, на весь лес: на-ча-ло! Вы говорили тогда: я клянусь вам — до тех пор пока мы не проложим по всей площадке подземку, пока не сделаем все дороги, ни один объект, ни одна стена не будет начата!.. А потом, полгода спустя,— вы помните? Когда уже начали, когда уже все пошло не туда, но еще можно было исправить положение... вы помните, мы сидели у вас дома до двух часов ночи. Договорились: чёрт с ними, с квартальными показателями, с прогрессивками, с премиями,— надо решать главное: пуск! «Клянусь тебе, Виктор Николаевич,— сказали вы,— что больше ни одного нового объекта начинать не будем!» И я в очередной раз поверил: нет, все-таки Павел Емельянович — это Павел Емельянович! А через неделю телефонограмма: приступить к строительству нового объекта!.. Как будто и не было ночного разговора. Я позвонил: «Павел Емельянович, как же так?» — «Виктор Николаевич, дорогой мой, не волнуйтесь, надо с этим кварталом расправиться, а потом уже все будет по другому». Но я вам тогда еще верил. Верил, что ничего страшного, как вы говорили, что все уладится, как вы говорили, что главное сейчас — не портить отношения с главком, как вы говорили. Я думал, «не портить отношения с главком» — это ваша тактика, а это оказалось вашей стратегией, Павел Емельянович... Да, мне несколько обидно, чтo вы решили не назначать меня главным инженером. Но вы знаете, Павел Емельянович, мне больше обидно не за себя, а за вас. Вы сами предложили мне эту должность, вроде поддерживали мои идеи, мои планы перестройки работы треста... Но стоило Иссе Сулеймановичу сказать «нет» — и вы пошли на попятную. Не потому, что вы Иссу Сулеймановича цените и уважаете больше, чем меня. Нет. А потому, что Исса Сулейманович вписывается в вашу стратегию. Потому, что его знаменитая пословица: «Я перед главком отчитываюсь за каждый квартал в отдельности, а за всю жизнь сразу» — это в конечном счёте и ваша пословица, Павел Емельянович... Вы сложный человек. Это правда. И это меня всегда подкупало. Но теперь я знаю: сложность — это не качество. Это всего лишь структура, сложный может быть и хорошим, и плохим... Вы виноваты, Павел Емельянович, в том, что мы тогда так начали стройку. И в том, что мы ее сейчас так заканчиваем! (Кончил говорить, но не садится и в упор продолжает смотреть на Батарцева, ожидая ответа.)