Самый трудный вопрос и ответ на него

О последнем - замечательном - абзаце следует немного порассу­ждать. «Глава церковной иерархии - патр. Никон - хотел стать выше царя». Нечто подобное можно сказать и о митр. Исидоре, и о митр. Фи­липпе II - они не покорились московским самодержцам, сопротивлялись им; самодержцы, несомненно, думали о них (вероятно, и говорили): он хочет стать выше меня. Именно и буквально так думал и говорил о патр. Никоне царь Алексей Михайлович. Как, почему эти святители на это ре­шились? Потому, что они были митрополитами (предстоятелями) всея Руси и чувствовали за своей спиной всю Русь. Не часть, и не половину, а всю Русь. Предстоятели всея Руси иногда могли и иногда реша­лись и осмеливались конкурировать с самодержцами всея Руси.

После Никона патриархи московские сохранили свой титул, но далеко не сохранили его содержание. Они на деле были уже не пред­стоятелями всея Руси, а только ее «православной» части; у их власти и влияния появился «противовес» - многочисленное (не на бумаге, но фактически) упорное старообрядчество. То же можно сказать и о «Все­российском» Синоде; он был таковым только по названию, на бумаге. Императоры же были Всероссийскими и на бумаге, и наделе; они были императорами православных, старообрядцев, лютеран, мусульман, и т. д., и т. д. Их реальную власть над их неправославными подданными ни­кто не мог и не думал отменять или умалять.

На с. 281 я задал имп. Екатерине вопрос: «если «Никоновы» рефор­мы так плохи, как ты утверждаешь, так почему же ты их не отменишь?» Там же я и ответил за нее; думаю, что этот ответ удовлетворил не всех читателей. Она - хитрый человек и тонкий политик - понимала, ве­роятно, что: 1) цель реформы - сближение грекоязычных Церквей и русской Церкви - достигнута настолько, насколько она может быть достигнута, и дальнейших успехов в деле этого сближения ожидать не следует; 2) дело создания всеправославной монархии на обрывках мо­нархии турецкой движется, в общем, медленно, но верно (а как раз при имп. Екатерине даже и не медленно); 3) это движение не остановится и не прервется, если в России будет восстановлен старый обряд, так как в такой остановке не заинтересованы ни русские, ни «греки»; 4) цена, заплаченная Россией за новый обряд (эта цена - раскол) - несообразно велика. Так почему же не отменила? И ее предки и потомки - тоже? Потому что она и они чувствовали, и, отчасти, вероятно, понимали, что властвовать без конкурента (патриарха единой Церкви) - проще и спокойнее. И это было важнее, чем религиозное единство русского народа, которое после отмены реформ восстановилось бы в несколько лет и, вероятно, на очень долго. Вот главная причина того, что ни один из русских императоров не попытался вернуть всю Россию к старому обряду.

Хотя несомненно, что некоторых из них заботила трещина, рас­коловшая и разделившая русский народ; это видно даже из того, что единоверие было «сконструировано» при имп. Екатерине II и имп. Пав­ле I и впоследствии всегда поддерживалось государством несмотря на молчаливое неодобрение Синода. Единоверие имело, конечно, целью зарастить и загладить эту трещину (если бы оно удалось), или раско­лоть и ослабить старообрядчество (если бы не удалось). Реализовалось (отчасти) второе.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ИЗМЕНЕНИЕ ПЕРСТОСЛОЖЕНИЯ В РОССИИ, КАК ЗНАК СМЕНЫ ЭПОХ

Может быть, можно, в заключение, отступая несколько ат историче­ского повествования и обзора, взглянуть на перстосложение - «знамя» старообрядчества - совсем с другой стороны и отметить две особен­ности традиционного русского двуперстия: а) оно очень естественно, легко и удобно для руки при любом положении трех «второстепенных» перстов - соединены ли они концами, или просто прижаты к ладони (большой палец сверху), или мизинец отставлен; б) оно - при любом положении трех «второстепенных» перстов - очень красиво, что под­твердит любой художник, интуитивно чувствующий, независимо от об­ладания какими-либо - старообрядческими или новообрядческими или атеистическими или агностическими - убеждениями или исторически­ми знаниями, красоту жеста. Обе эти особенности отсутствуют у имя- нословного перстосложения, которое и в реальности (если выполнено правильно), и на иконах (если изображено правильно) выглядит напря­женно, неестественно, вычурно, «вымышлено» именно потому, что оно в реальности сложно, трудно и неудобно; оно и, действительно, вымыш­лено (см. с. 152) и, объединяя все это, - некрасиво. Отсутствуют они и у триперстного сложения; выглядит оно (сравнительно с двуперстным) сжатым, прячущимся, робким, «скукоженным», «старушечьим» и оно тоже некрасиво. Оно (если выполнять его правильно) и неудобно, пото­му что трудно долго держать безымянный перст и мизинец прижатыми к ладони без помощи большого пальца. Из-за этого неудобства безы­мянный перст и мизинец стремятся разогнуться (но полностью выпря­миться не могут, так как ограничены тремя «основными» сложенными воедино перстами) и все перстосложение почти превращается в пяти- перстную щепоть - вялое (в отличие от современного католического) пятиперстие.

Вообще, если смотреть на двуперстие с точки зрения эсте­тической, то оно производит впечатление обряда, имеющего «зя плечами» двух-тысячелетнюю церковную древность, и имен­но поэтому столь совершенного и лаконичного; так оно и есть в действительности (см. с. 140). Таковы же и другие древние обряды, которых можно назвать очень много в разных областях церковной жиз­ни, например: каждение, устройство полукруглой алтарной апсиды под четверть-сферической конхой, возжжение свеч и лампад, правильно со­вершенный земной или поясной поклон, устройство епископского (как католического, так и православного) посоха и мн. др. Ни о триперстии, ни, тем более, о имянословии этого сказать нельзя. Простотой, лаконич­ностью и изяществом может поспорить с двуперстием только современ­ное латинское пятиперстие, правда, вовсе не древнее, но рожденное ты­сячелетней эволюцией, а не ломкой; впрочем, русское двуперстие, как показано на с. 138, тоже нормально, без ломок, эволюционировало.

Художник, чувствующий красоту жеста, видит, что двуперстие кра­сиво, а троеперстие и имянословие - нет. Поэтому, а не из-за старооб­рядческих убеждений или симпатий или историко-искусствоведческих изысканий, в конце XX в., когда многие художники - талантливые и не очень, опытные и не очень, верующие и не очень, трудолюбивые и не очень - стали, не испытывая (в отличие от до-советских времен) огра­ничений со стороны официальной церковной цензуры, писать иконы, эти новые иконы демонстрируют исключительно традиционное русское двуперстие и, надо отметить, в основном, написанное прочувствованно и правильно. Впрочем, есть еще одна причина такого предпочтения дву­перстия современными художниками - простота; его легче писать, чем триперстие и имянословие; легче писать, возможно, потому, что легче и складывать.

Художник конца XX в. чувствует простоту и красоту жеста - а чув­ствовали ли эту красоту (и - шире - красоту церковного обряда вообще) русские люди до и во время патриаршества Никона? Кто, глядя на древне­русские церкви и иконы, ответит - нет? Чувствовали, и даже в самой выс­шей степени; эстетическое восприятие Mipa вообще и богослужения (как важнейшего, что есть в Mipe) в особенности, характерно для христианских средних веков вообще и средневековой Руси в особенности. Поэтому замена самого любимого и самого распространенного обряда - пре­красного и древнего перстосложения - нововымышленным и не­красивым есть следствие и знак крушения (лучше сказать - ломки) в середине XVII в. всей эстетической системы русского человека. Средние века кончились, а Новое время началось в России именно тогда, а не при Петре, как считают обычно. Петровское брадобри- тие, курение, нюхание табака с последующим чиханием, парики, за­вивка, пудра, румяна, короткие камзолы, корсеты, мушки, отнимающие пол-дня прически, перетянутые в талии платья и кринолины - прямое и неизбежное продолжение принятия троеперстия; в дальнейшем про­должении этой дороги (может быть, в ее конце?) столь же неизбежны бороды, выбритые самым удивительным фасоном и иногда похожие на бородавки; сигареты, воткнув которые в рот взрослые люди становят­ся похожими на младенцев с сосками; «неотъемлемые» бутылки или аллюминиевые банки с пивом; фальшивые богатырские плечи мужских пиджаков (на очень хилых реальных плечах) и даже женских платьев; узкие джинсы; черные или зеркальные очки (ужасная, в сущности, вещь, лишающая человека живых глаз - зеркала души); купальные ко­стюмы; футболки; юбки узкие или короткие или с разрезом или с пра­вым боком длиннее левого (или наоборот) или спереди длиннее, чем сзади (или наоборот) или с подолом, выстриженым углами (как собаки рвали) на манер средневековых шутовских кафтанов; ботинки и туфли с носками, длинными и острыми как дореволюционный русский штык или квадратными как «хрущевский» шкаф; каблуки, не свалиться с которых

- дело большого опыта, искусства или даже таланта; женские стриже­ные или бритые головы (я видел женскую голову, выбритую наполовину

- спереди -, а сзади украшенную длинными распущенными волосами); выбритые и нарисованные брови; «химия»; мужская прическа «гребеш­ком» (а однажды я видел даже и женскую) или тремя «гребешками» или «кольцом» или гладко выбритая голова с длиннейшим «хвостом» на за­тылке (увидев в иллюстрированной до-никоновской книге изображение бесов, я был, не преувеличивая, поражен сходством их причесок с не­которыми современными); женская закрывающая один глаз или (сам видел) с двумя 10-сантиметровыми рогами; белые или кроваво-красные или тускло-синие губы; синие или розовые или оранжевые или зеленые или фиолетовые или полосатые или с выбритыми «тропинками» во­лосы; семафороподобные женские лица, напоминающие о боевой рас­краске ирокезов и делающие женщин похожими одна на другую более, чем какие-либо другие ухищрения моды; наклеенные нереальной длины ресницы и страшные ногти, очень пригодившиеся бы хищному зверю; татуировка на руках, ногах, животах, спинах и бритых головах (мне до­велось увидеть даже ангельские крылья, бесстрашно вытатуированные на женской спине); серьги в бровях, в губах, в щеках, в подбородке и в пупке, а в носу серьги и даже большие массивные кольца на манер бы­чьих (я видел и булавки в бровях, и даже серьгу в языке); цепи на манер подвижническо-отшельнических (или арестантских?), раскачивающие­ся и звякающие вокруг юного модника; красные или синие, или белые, или зеленые, или пятнистые, или полосатые, или украшенные звездами ногти на руках и на ногах.

В сравнении со всеми этими невероятными и немыслимыми, казалось бы, оригинальничающими и соревнующимися одно с другим безобразиями какими прекрасными представляются древнерусские мужчины и женщи­ны! Они были прекрасны (чувствуя, что чем дальше отойти от природы, тем хуже) не потому, что их стиль одежды, обуви и прически был изобретен и продиктован лучшими заграничными или доморощенными модельерами, дизайнерами и визажистами, но потому, что таково было их собственное эстетическое чутье; следовательно, оно было в высшей степени тонким. Многие современные модники (конечно, не только русские) похожи на древнерусских бесов, а на кого были похожи (благодаря традиционной прическе) древнерусские мужчины и женщины? На античные божества! Такой же путь прошло, начиная с XV в., европейское м1роощущение, но медленно и мирно; русское средневековое м1рооощущение продержалось на 200 лет дольше, но зато рухнуло кроваво и сразу.

Существует мнение, что в середине XVII в. эстетическая система русского человека была сломана или рухнула потому, что к этому вре­мени она себя исчерпала (изжила) и, если бы сохранялась и впредь, была бы бесплодна, и русские не творили бы произведений искусства и ремесел, по красоте подобных средневековым. Северно-русские де­ревянные храмы (прекраснейшие из дошедших до нас построены в XVIII в. в премущественно старообрядческих областях), старообряд­ческие иконы, пение, книги (их переплеты, почерки и иллюстрации), сказки, духовные стихи и т.п. (все это создано после раскола) ясно по­казывают, что это мнение - неверно. Да и в психологическом аспекте ясно, что такой душевный подъем и напряжение всех душевных сил, какие испытывали старообрядцы во все время репрессий, то есть с середины XVII по начало XX вв. не могли не создать выдающихся (в мировом масштабе) произведений (и даже целых новых направле­ний) в науке (богословской), архитектуре и искусстве. Старообрядцы поддерживали и продолжали развитие древнерусских архитектуры и искусств в прежнем их русле в течение 250 лет; но невозможно столь долго поддерживать руками мертвое тело, не давая ему стать тленом и прахом, и имитируя жизнь румянами и духами! Следовательно, эта система была разрушена искусственно, не умерла своей смертью от старости, переутомления и неизличимых болезней, но была в сере­дине XVII в. убита, кроме ее части, спасшейся под защитой обре­ченных властями на предуготовленное им полное уничтожение старообрядцев.