ТОП 10:

Трансперсональный аспект Гештальта



 

«Без осознания нет и знания.»

Фритц Перлс

 

Гештальт-терапия, как вообще экзистенциальные тера­пии, обычно воспринимается как гуманистический подход. Однако это не все: поскольку процесс Гештальта отличает­ся от психоанализа, в нем заключается известный компо­нент фрейдизма, особенно в работе Фритца Перлса, в прошлом психоаналитика. Менее очевидным, однако более значительным, более характерным аспектом Гештальт-терапии является, строго говоря, аспект трансперсональный.

Под термином «трансперсональный» я имею в виду то, что лежит вне личности, «персоны», в смысле обусловлен­ного и индивидуального в личности. Это же было заложено в терминологии Юнга по отношению к содержанию коллек­тивного бессознательного в противовес к бессознательному «личному» и обычной осознанности. Несмотря на то, что к Гештальт-терапии чаще применяется определение «гума­нистическая», чем «трансперсональная», оба определения релевантны в современной системе психологической ком­поновки (т.е. они часто употребляются и в журнале, и в Ассоциации), что выражает тенденцию к ассоциированию трансперсонального больше с визионерством, измененным состоянием сознания и паранормальным, нежели с основой всего этого — с самой осознанностью. Между тем факт ос­тается фактом — осознанность трансперсональна. Или, ес­ли пользоваться более ранним термином,— духовна.

Это прослеживается в наиболее известных духовных традициях. Буддизм (от корня bodh — разбудить) не явля­ется особым состоянием сознания, это само сознание; озарение — это не состояние или содержание рассудка, но сам рассудок как таковой. Возможно, более выразителен здесь суфизм, выделяющий цель бодрствования от состояния ограниченного бодрствования, т.е. обычное сознание лежащее вне «духовных состояний». Они являются производны ми проявлениями самой сознательности и результатом столкновения трансперсонального с личностным (или, го­воря традиционно, духовного с эго) — обычно так объясня­ется тот факт, что «начинающий пьянеет от глоточка вина» (т.е. выражает избыток экстатичного и визинерского фено­мена в небольшом baraka, «духовной силе»).

Начинающий обычно старается получить больше от продуктивного феномена «духовного опьянения», чем от самой основы осознанности, это для него более доступно; Суфи приводит такой рассказ: он говорит о юноше, которо­го дервиш приводит к месту, где разверзлась земля, и нака­зывает ему спуститься под землю и принести железное огниво. Тот спускается и видит сверкающие сокровища, набирает золота и драгоценных камней. Затем видит огни­во и решает, что может взять и его тоже. Когда юноша поднимается наверх, то дервиш уже ушел, а сокровища превращаются в пыль. И только огниво остается. Это толь­ко начало рассказа, в котором говорится о волшебном огни­ве, с чьей помощью можно было находить сокровища, а юноша своей алчностью и недалекостью лишился такой возможности. Этот рассказ иллюстрирует соотношение между осознанностью и «сверкающими» состояниями со­знания. Осознание, подобно известной курице, несущей золотые яйца, является конечным трансперсональным со­кровищем, мы же этого не ценим.

Я думаю, что переход в эмфазе от ментального удовлет­ворения к осознанию может стать наиболее значительной характеристикой сегодняшних гуманистической и транс­персональной терапии, однако такой скачок в психотера­певтической практике чаще всего предвосхищает соответствующий скачок в теории, и таким образом (не­смотря на растущий интерес к медитации) трансперсональ­ная природа осознанности не выводится точно.

Гештальт—терапия обычно воспринимается как гумани­стический, а не трансперсональный подход, что является отражением отсутствия концептуального аппарата, однако в ней легко разобраться, если принять, что духовность в Гештальт-терапии есть, но скрыта от глаз. С таким «есть» я понимаю отрицание Перлсом обычной религиозности и неприемлемость теистического языка. (Как-то я поблаго­дарил его вдохновленную работу с нами, а он сказал: «На­верное, это единственный случай, где можно сказать: Слава Богу»). Его обычная практика реагирования на «ду­ховные» беседы (и на любые другие беседы) как на невро­тический симптом была довольно своеобразна, можно даже сказать, чрезвычайно духовна в том, что с ним нужно было общаться без всяких символических и идеологических под­порок. Я хорошо помню выражение лица одного священни­ка, в ответ на религиозные высказывания которого Фритц сказал: «Я чувствую себя отчужденным от вас вашим Бо­гом»,— и добавил: «Вы ставите Бога между собой и мною». Безусловно, он стремился к квази-универсальному услож­нению непосредственного действия в озарении данного мо­мента моделями отношения, призванными очертить истинную реальность. Многие затруднялись в признании в нем духовного руководителя после того, как он с сарказмом говорил об их сакральных верованиях, т.е. они считали его работу «антидуховной».

Духовность не является предметом идеологии, а транс­персональная природа подхода, ко всему прочему, еще и отвергает идеологические высказывания. Личные пережи­вания сатори Перлса (описанные в его автобиографии), его опыт медитаций (он мне как-то рассказал, когда мы жили в Эзалене, что медитирует по крайней мере по часу в день) служат фоном перевода или Гештальт-терапии — возмож­но, бессознательного — в современный эквивалент будди­стской практики.

Буддистская практика представляет собой выработку осознанности плюс мораль; то же самое и в Гештальт-тера­пии, хотя даже слово «мораль» может казаться таким же от нее далеким, как духовность. Поскольку терапевтический процесс в гештальтном подходе влечет за собой попытку ослабления того, что Карен Хорни (аналитик Перлса) на­зывает «тиранией долженствований», с чем ординарная мо­раль идет рука об руку, то этот подход может поначалу показаться не только антидуховным, но и аморальным. Од­нако при более глубоком исследовании он порождает кон­текст (особенно в своих групповых формах) для практики таких добродетелей, как смелость и аутентичность, являющихся сутью морального развития — вне специфических правил поведения. В самом деле, как я уже говорил, дейст­вия терапевта могут быть поняты, с одной стороны, как систематическое негативное усиление фальши и как под­держка изначального самовыражения.

Мораль можно понимать как межличностную работу традиционной духовности. Ранние учителя различных культов, должно быть, ясно себе представляли, насколько ментальное развитие может быть самообманом, если соот­ветствующая практика ведется без фундамента, направ­ленного на выход из таких отвратительных примеров поведения, которые называются «страстями»: не обмани, не укради, не убий или не причини зла — это восточные пути роста, которые представляют собой не просто мораль, поскольку они вписались в мозаику наших традиций, как в Патанджали, предваряя самадхи, или в буддистском Вось­меричном Пути Благородства, аспектами добродетельной жизни и благих намерений, которые происходят от пра­вильного взгляда на вещи, готовят почву для правильного суждения и концентрации. Трудно вообразить успешную попытку вести чистую, незапятнанную жизнь в таком тра­диционном смысле без процесса изменения личности, вы­зывающего сокращение дефицита требований и увеличение доверия к заблуждениям. При отсутствии соот­ветствующего ментального контекста в условиях авторита­ризма (которые оба являются нашим культурным фактом), мораль превращается в морализаторство, которое ведет не к увеличению трансцедентности дефицита (т.е. к непривя­занности) , а к репрессии.

Расцвет нашей некогда пуританской Америки был вы­зван падением репрессии, точно так же и со многими тера­пиями — в основе которых психоанализ, которые характеризуются не контролем поведения, а отказом от контроля; не сдерживанием, а выражением.

Гештальт-терапия до известных пределов (подобно другим современным терапиям) является путем к осозна­нию через экспрессию — не только вербальную, но и мо­торную, образную, говоря шире, художественную. Часто забывается, что Гештальтный подход привлекает менее значительные и менее выраженные элементы добровольно­го сдерживания: сдерживание навязчивых концептуализаций, манипуляций, неаутентичного поведения («игры»). Верно, в рамках Гештальта «все развивается» настолько, насколько это выражаемо, ее экспрессия, а не обыгрыва­ние, инсценировка, как в контексте управляемого пережи­вания, не является чем-то, что можно назвать правилом Гештальтам. В особенности потому, что манипуляционный, неаутентичный характер поведения неврастеническо­го вида бытия влечет попытку избегания определенных переживаний, терапевт должен настоять на уходе от подо­бных избеганий, «остаться с этим», как бы больно и и не­приятно это ни было. Перле считал, что наше осознание задавлено, потому что мы не принимаем свое страдание, т.е. терапевтический процесс обязательно задействует (как в духовных традициях, можно было бы добавить) элемент строгости. Можно сказать, что основная суровость является не потворством тому, что в духовных традициях называет­ся эго, а Перле называет «характером» и соотносит с систе­мой атрофированных фиксированных реагирований, мешающих органичному функционированию. По его мне­нию (что было в свое время непопулярным), идеальный человек должен быть вне характера, это можно передать как: «должен функционировать на трансперсональном уровне».

Поскольку Перле не был пламенным дуалистом — в том смысле, что отвергал «Предрассудок, что есть разделение», он говорил: «Наоборот: есть взаимозависимость обеих суб­станций, и ментальной, и физической», терминам душа или Высшая сущность он предпочитал слово организм. Для него «единство ментального и физического является истинно органичным». Его выбор терминологии (заимство­ванный у Смутса и Голдштейна), без сомнения, способст­вовал обобщенному впечатлению, что его подход скорее материалистичен, чем духовен (т.е. трансперсонален). Та­кое суждение легко развеивается, если повнимательней присмотреться к его пониманию осознанности (вместе с пониманием пространства и времени), принадлежащей триединой вселенной на разных уровнях организации. Бо­лее того, он говорит в книге «В мусор и обратно» *1:

«Материя, в моих глазах, Несет обличье Бога».

 

*1 «В мусор и обратно», Ф.С.Перлс. (Нью-Йорк, Бэнтам, 1971 г.).

 

И еще:

«Трехликий Бог — венец всему.

Его могучей силой Сотворена Вселенной суть...» *

 

Если моралью Гештальт—терапии является аутентич­ность и неманипуляция (собой или другим), то тренировка осознанности, по определению Симкина — это «Я и Ты, здесь и сейчас». Другими словами, это практика осознанно­сти в отношении (хотя иногда это может быть и отношением со своим внутренним «я»). В этом она отличается от будди­стской практики медитации или Випассаны, которая в своей основе является практикой осознания в изоляции. Являясь тренировкой осознанности (седьмой ипостасью Восьмеричного Пути Будды), т.е. трансперсональным про­цессом, практика осознания в отношениях может быть ха­рактеризована, как и вся Гештальт-терапия в целом, привнесением трансперсонального в межличностное, ин­терперсональное.

Культивация осознания «сейчас и теперь» в Гештальт-терапии идет рука об руку с другим вопросом, выделяемым традиционными психологиями, буддизмом в частности. Назовем это открытостью: знание того, что нам дано здесь и сейчас в наших полях переживаний, задействует основ­ной жест позволения — неугнетаемое принятие пережива­ния, которое, можно сказать, в свою очередь задействует отказ от стандартов и ожиданий. И поскольку такая откры­тость вскрывает ментальное содержание, она находится, опять-таки, в трансперсональной сфере. Она выражается в Гештальт—терапии по-разному, иначе, чем предписание быть осознанным без самоманипуляции. Сюда относится то, что Фритц Перле называл ( вслед за С.Фридландером) «творческая индифферентность». Под этим он понимал способность оставаться в нейтральной позиции, абстраги­руясь от концептуальной и эмоциональной полярных про­тивоположностей в ежеминутной игре осознания. Перле представлял замечательные возможности творческой ин­дифферентности для психотерапевта, способного оставать­ся на нулевой точке, не будучи вовлеченным в игры пациента. В нулевой точке я вижу отказ Гештальт-терапевта от вовлеченности в самом разгаре участия: в этом не только источник силы, но и его единственная самоподдер­жка.

Другим аспектом открытости в Гештальт—терапии, вне принятия переживания и отказа от попыток контроля его содержания, является принятие не—переживания: приня­тие «ничто». Этому Перле придавал такое значение, что описывал успешный терапевтический процесс, как про­цесс, «ведущий от стерильного вакуума к вакууму плодо­родному». Под «ничто» он имел в виду «ни-что», т.е. неясную недифференцированную осознанность; говоря о плодородном вакууме, он подразумевал, что быть запаниб­рата с такой недифференцированной осознанностью озна­чает иметь основу или фундамент для здоровой формации личности с ясным осознанием здесь и сейчас. Нередко Гештальт-терапевт может наблюдать последовательность ни­что— психологический взрыв, похожий на частичную смерть,— возрождение, и хотя Перле прекрасно понимал, что «умереть и возродиться не легко», это было именно тем трансперсональным процессом, в котором он видел суть терапии и даже смысл жизни. Его полнейшая вовлечен­ность в этот процесс отражена на картине, выполненной маслом, которую он оставил после себя: автопортрет, где он обнимает свой скелет.

Гештальт-терапия делит с буддизмом (и другими ду­ховными учениями) не только предписания добродетель­ных отношений и культивацию осознания, осознанность боли и смерти в частности; она также делит с древними прототипами свое олицетворение неистового гуру, буравя­щего и топчущего человеческое эго. Гессе отмечал, что есть учителя, внешне сострадающие, и учителя, чье сострада­ние говорит через удары палкой. Фритц, подобно архетип-ному учителю Дзена, держит в руках палку: он был мастером эго-редукции еще до того, как Оскар Ичазо ввел этот термин, его последователи культивировали такую спо­собность как само собой разумеющееся, о чем мы и не заду­мываемся как о технике.

Фритц походил скорее даже не на учителя Дзена, а на первобытных трансперсональных индивидов и лекарей — на шаманов. Шаманизм — это тоже одна из ролей Гештальт-терапевта: именно так он направляет переживания, являясь проводником сознания. Это также является ролью тех, кто работает с телесным осознанием, с фантазией или направляемой медитацией; можно сказать, что современ­ная терапия — это развитие шаманистического стиля во многих смыслах. Что делает роль Гештальт-терапевта осо­бенно шаманистской — это его многогранность, характе­ризуемая органичностью чувственности, эмоциональности, познания, взаимодействия и воображе­ния, сознательности, наконец.

Кроме этой роли направляющего переживания, Гештальт-терапевт несет на себе в большей или меньшей сте­пени влияние Фритца Перлса, а Фритц был шаманом не просто по своей роли, он был шаманом в интуиции, в своей научно-артистической ориентации, в комбинации силы и простоты, в изобретательности подходов и в нарушении традиций, в своей фамильярности с чертями и с ангелами и, может быть, что более важно, в своей Дионисианской рассудочности и в склонности подыграть. Наверное, он не был шаманом только когда писал о себе, как о «на 50 % божьим сыне с на 50 % сукиным сыном».Трансперсональ­ное в интерперсональном.

 

Глава вторая

Гештальт и Медитация — а также другое... *1

 

Когда несколько дней назад Джо спросил, о чем я буду говорить, я, в свою очередь, задал ему вопрос: «А можно мне говорить не о чем-то одном, а о многом?» Он согласил­ся, и теперь я благодарен ему, что из беседы получилась целая серия мини лекций.

Когда меня пригласили провести эти беседы с вами, у меня появилась идея прочесть отрывки из первой главы завершенной в 1970 году и потом потерянной книги, в ко­торую входила недавно опубликованная «Техника Гештальт-терапии». Так получилось, что у меня сохранилась копия под копирку этой главы, когда машинописный ори­гинал книги был отдан на ксерокопирование и там утерян, хотя часть его была опубликована Орнштейном в его анто­логии «Естество и Человеческое Сознание». Мне хотелось поделиться некоторыми своими выводами в дополнение к материалам о технике. Уже само заглавие скажет вам, по­чему: «О главенстве отношения и о передаче пережива­ния». Однако мне не хочется начинать представление материала с чтения, в особенности уже известного, поэтому я обращаюсь к другой своей идее.

Мне пришла мысль, в связи с данным приглашением, дополнить вышедшую отдельно книгу по технике. Как вы, вероятно, знаете, книга оканчивается главой «Техника ин­теграции», где я рассказываю о таких вещах, как проеци­рование, внутриличностные столкновения, инсценировка субличности.

 

1 Данная глава является отредактированной версией открытого адреса, напечатанного в «Гештальт-журнале» по случаю II ежегодной конференции по теории и практике Гештальт-терапии в Балтиморе в 1981 году Она была отредактирована для публикации в журнале редактором Джо Ваисонгом и напечатана в весеннем выпуске (5-1) «Гешталы-журнала» в 1982 году (Перепечатано с разрешения)

 

Мне всегда эта глава казалась незакончен­ной, и теперь, благодаря приглашению, я попытаюсь ее закончить. Должен сказать, мне всегда что—то мешало, то занятость, то лень.

Однако позвольте мне поговорить теперь о нашем пред­мете. Как вы знаете, внутриличностные столкновения час­то принимают форму столкновения «обвинителя» и «обвиняемого», или сверхэго с подэго. Мне нравится терми­нология Фритца, она предлагает описательный характер терминов вне зависимости от выводов теории инстинктов и использует признание реактивного («анти-обвинитель») аспекта «обвиняемого». Однако не стоит придавать большо­го значения терминологии. Очевидно, что расхождение во мнениях аналитиков по поводу терминологии столь же по­лярно, как и при рассмотрении взаимоотношений родителя и ребенка.

Так вот, когда вы выполняете подобные столкновения, иногда в результате получается, что подсущность старается избавиться от своего противника. «Обвиняемый» говорит: «Иди к черту»,— и проблема вроде бы решена. Я полагаю, что это лишь временное решение, это выражение ре-балан­са психики. И я не верю, что такое решение окончательно. Я верю больше в интеграцию личности, чем в это: то есть в достижение функционирования, в котором энергии, кри­сталлизованные в подобных конфликтующих сущностях, сливаются вместе.

Приглашение расколотых надвое личностей в одном ин­дивиде к разговору друг с другом, безусловно, является шагом к интеграции, и этому много примеров. Однако наи­более важным в психотерапии вопросом является то, как мы реализуем интеграцию. Вместо того, чтобы разбирать эту проблему на техническом уровне, давайте здесь и в других случаях обратимся к ее пониманию и отношению, к тому, что делать, а не как делать. Здесь большую роль играет уже сама цель интеграции, осознав ее, нам легче выбрать ту или иную технику, в зависимости от намерения. Я часто пользуюсь аналогией: «Представьте, что вам обоим суждено навсегда жить в одной лодке, вы навсегда заклю­чены в. одно тело. Можно ведь договориться? Можете при­думать, как вам облегчить свою жизнь друг с другом?» Если, когда агрессия и боль уже обсуждены, вы предположите, что обвинитель и обвиняемый будут навсегда скова­ны одной цепью или что им придется всю жизнь прожить в одной комнате, это может внести интеграционную ориен­тацию в их диалог.

Кроме того, необходимо коснуться природы суперэго, что может быть полезным. Как вам известно, суперэго ин­терпретировалась Фрейдом как величина интроективная. Первой концепцией суперэго было: «Мы должны относить­ся к себе так, как нас первоначально создали.» Затем наи­более уважаемый учитель Фритца Перлса сформулировал другую интерпретацию суперэго: суперэго есть результат идеализации наших ранних стратегий в совладании с окру­жающим. Мы идеализируем кротость, мы идеализируем крутость, мы идеализируем холодность и так далее. В це­лом мы делаем добродетели из наших стратегических нужд.

Я хочу предложить вам еще один взгляд на суперэго: совершенно совместимый и внутренне присущий и интро-ективным, и стратегическим взглядам. Считаю важным от­метить: можно сказать, что обвинитель по своей сути является способом нашей самозащиты, то есть в этом плане самосозидающий родитель. Итак, суперэго на самом деле желает помочь. Обвинитель деструктивен только в том, что не принимает во внимание реальность ситуации всего ин­дивида. Обвинитель командует обвиняемому, чтобы все не^ медленно стало по-другому, что невозможно. Но в глубине души он желает помочь.

Большая часть из того, что происходит во время эффек­тивной Гештальт—терапии, может рассматриваться как трансмутация энергий.

Обычно процесс напоминает изгнание бесов, где акт экспрессии служит для того, чтобы внести осознание в глу­бинную мотивацию, находящуюся под внешней, мотива­цию, являющуюся органичной, внешне же истолковывающуюся превратно. То же относится и к, так сказать, предопределенности суперэго при успешной тера­пии. Короче говоря, его, суперэго, «обвинительный», де­структивный аспект может быть изведен, когда осознается его глубинное намерение в виде самосозидающего родите­ля, т.е. помогающего союзника.

Я пришел к этому, вчитываясь в брошюру аргентинско­го психотерапевта Норберто Леви, озаглавленную «От Са­моотречения к Самоподдержке». Он хорошо развивает эту идею трансмутации энергии, трансмутацию самоотрече­ния до тех пор, пока она не становится достаточно «интел­лигентной», чтобы стать первоначальным намерением. Идея представлена в виде рисунков или, точнее, двумя наборами рисунков, которые я здесь привожу. На первом рисунке человек выходит из дома на работу с портфелем, он так торопится, что аж пот струится из всех его пор, часы за ним показывают, что ему следует поторопиться. Затем он в автобусе, окруженный столь же несчастными людьми. Потом он показан на работе со своим шефом, который ты­чет ему пальцем. Следуют другие, такие же эпизоды, пока он не попадает домой и не ложится в кровать спать и видит сон. Ему снится, что он на пляже с прекрасной девушкой . Ему снится, что он за своим столом и указывает на что-то своему подчиненному. А потом наступает момент, когда его снящаяся сущность глядит вниз и видит его спящее тело... заглядывает в него... и видит содержание всех предыдущих картинок. Он видит, как уходит на работу, едет в автобусе, видит себя за рабочим столом, заваленным бумагами. Ему настолько это омерзительно, что он стреляет в того парня там, внизу. На последнем рисунке у человека на кровати из виска струится кровь.

Здесь у нас смысл «пыточной игры» обвинителя, как назвал ее Фритц. Тут боль, и мы хотим избежать ее. Мы создаем прекрасный образ себя в воображении, который не страдает, который совсем другой,— это фальшивая, но за­мечательная идентичность. И вот эта грандиозная, горде­ливая идентичность — наш двойник — смотрит сверху вниз на реальность индивида, она ему не нравится, и он становится либо самоубийцей, либо хроническим убийцей.

На другой картинке показано, как кто-то проваливает­ся в колодец, сильно ударяется, старается выбраться. На­прасно. Он снова падает и опять ударяется. Теряет сознание. К нему приходит видение. В видении к нему яв­ляется кто-то на помощь.Кто-то с его внешностью хочет спасти его, лежащего на самом дне колодца показывает ему то, что на картинке выражено не словами, а рисунком ко­лодца с боковым ходом. Он приходит в себя. «Ага!» Подыма­ется и находит привидевшийся ему лаз. И через узкий проход поднимается наверх.

Психологически тождественная сущность — «эго—иде­ал», если так вам больше подходит — является альтер-эго главного героя в обоих случаях (хотя в первом выполняет

роль репрессанта), в контексте принятия переживания яв­ляясь «самопомогающей».

Другую часть гештальтного коллажа, который я пред­ставляю вашему вниманию, я описал Джо по телефону как «Гештальт, Медитация и Вожделение». Не знаю, насколько мне удалось все передать. О медитации и Гештальт-терапии говорить можно много. Точно так же можно многое сказать и о Гештальте и вожделении. Это интересная полярность, медитация и вожделение.

Медитация вне жела­ний — это концентрация, которая без необходимости здесь не требуется, чтобы что-то было так, а это по-другому. Вожделение же, наоборот, вызывает интенсификацию же­ланий, даже, можно сказать, прославление желаний. Об этой полярности можно думать двояко. Одной из ее сторон можно приписать положительную характеристику: «Меди­тация — это хорошо: это непредвзятость, настоящая философия. Вожделение же — это страсть, которую нужно по­бороть; вожделение — это оральная агрессия, неудовлет­воренность, эссенция невроза». Такую постановку вопроса легко защитить: непредвзятость — это один из факторов духовного роста. Взрослеющий становится менее зависи­мым по сравнению с ребенком, менее требующим, менее оральным, более самоподдерживающим.

Однако в другом смысле слова, показанном Ирвингом Стоуном в биографии Ван Гога «Вожделение к жизни», это слово выступает с положительным значением. Наиболее интересное, что можно сказать о Гештальте, как о своеоб­разном пути роста среди прочих, новых и старых, это то, что он несет в себе полярность ментальной направленности внутрь себя и экспрессивности, или, если хотите, непредв­зятость и желание. Это не самоцель, и об этом нужно посто­янно помнить, это терапевтический процесс.

Позвольте мне сначала детально разобрать первую часть нашего предмета «Гештальт и Медитация».

Между Гештальт-терапией и медитацией существует много точек соприкосновения. В некотором смысле можно сказать, что Гештальт-терапия является медитацией в межличностном выражении. Общей чертой является то, что Гештальт — это тренировка осознанности, а главный компонент медитации — это культивирование осознанно­сти. Практика внимания к текущему переживанию, погру­жение осознанности в здесь и сейчас также являются общими чертами. Однако медитация обычно практикуется в изоляции, в то время как Гештальт-терапия протекает в общении, медитационные традиции знают состояния за­предельного осознания, т.е. за пределами здесь и сейчас: осознание, ретрофлективное на само себя, поглощающее себя, растворяющее в состояние сознания без объекта — сознание без субъекта, «недвойственная осознанность», суньята, познание «основы Бытия».

Существует множество техник медитации, каждая с различной фокусировкой. Из классического репертуара ничто так не соответствует Гештальт—терапии, как форма, называемая Випассана — королевский путь озарения в раннем буддизме (нынешняя Тхеравадана). Випассана в основе своей состоит из практики осознания здесь и сейчас в сидящем положении с закрытыми глазами. Эмфаза имеет место во время практики осознания телесных ощущений.

Не думаю, что Фритц Перле особенно много знал о Хинаяна буддизме, однако именно он открыл заново важность «вхождения в ощущения» и неосознанно создал интерпер-сонное продолжение древней техники.

Другой общей чертой медитации и Гештальт-терапии является отказ от концептуализации. Это приближает Гештальт к Дзену, о чем говорил в пятидесятые Эмиль Вейсе и о чем хорошо знал Фритц.

Далее есть еще относящаяся сюда концепция функцио­нирования — без раздумий или действие без осмыслива­ния. Это действие без «просчитывания»совершаемого, что является еще одним продолжением сидячей медитации, олицетворяемой традиционными формами наподобие Тай Чи.

Кроме этих достаточно формальных параллелей между медитацией и Гештальтом существуют и менее внешне выраженние. Помнится, как я выходил с курсов Фритца раз­мышляя, каким сокровищем являются Фритцевы «Ну, и что с того». В разыгравшейся драме у него слетали с губ волшебные слова: «Ну, и что с того». Можно ли более ко­ротко выразить всю несущественность драмы, осознание, что страдания создают проблемы для нас же самих.

Медитация является самым непосредственным спосо­бом, каким можно работать с рассудком напрямую, вне содержания. Она предполагает изменение отношения. И Гештальт такой же в наиболее созидательном смысле. Как раз это я и наблюдал в работе Фритца. Находясь с кем-то, будучи раскованным, понимая жгучие проблемы оппонен­та, скажем так, понимая, куда клонит дисфункциональное отношение оппонента, добродетелью «творческой индиф­ферентности», о которой он говорил и проводником которой он являлся, он сам по себе уже был лекарством, передаю­щим другому отношение к переживанию, возможность дру­гого образа бытия. Нечто вроде: «Перед лицом осознания, перед лицом того, что здесь и сейчас, перед лицом болез­ненных ощущений, перед лицом боли в вашей жизни, даже перед лицом болезненных эмоций почему бы не повернуть все к лучшему?» Не с вводящим в самообман оптимизмом, но с более функциональной позиции удовольствия от дис­комфорта. Не знаю, удастся ли мне самому встретиться с тем, что я тут говорю. Это как рольфинг.Самое полезное в рольфинге то, что вы учитесь расслабляться в боли. Это не то же самое, что расслабиться в удобном кресле, и особенно если рольфирует вас Ида Рольф. Она пользуется своими локтями самым варварским способом, вместе с тем являясь самой добрейшей инкарнацией земной матери. Она вдыха­ет в вас веру, наполняет чувством, что знает свое дело. Такова та часть терапии, которую я видел. У Гештальта много с этим общего. В прохождении через боль путем «Ну, и что с того». В медитации именно элемент отрешенности является самым главным.

Кроме этого, медитация нацелена на самоподдержку, как и Гештальт, хотя медитация здесь идет дальше, доходя до такой степени самоподдержки, где можно отказаться от всего. Она вводит вас в такое состояние рассудка, которое обходится без поддержки и не нуждается в ней. Весь пара­докс в том, что если вы отбрасываете поддержку, то не падаете, а начинаете парить. Буддизм и Таоизм говорят об отказе от всех поддержек, внешних и внутренних, они на­ходят поддержку в пустоте. Но это только внешне кажется пустою, на самом деле эта пустота плодородна.

Можно сказать, что это является центром нашего истин­ного бытия. Внешние слои составляют наш характер. Наша внешняя сущность является системой фиксированных (и таким образом частично выходящих из игры) реагирова­ний, которые мы называем «своей личностью». И поскольку мы идентифицируемся со своей личностью, то являемся «малыми сущностями» или «малым рассудком». Как пишут мистики, наше «эго» — как сказал Фритц в книге «Эго, Желание,Агрессия» — мешает органичной саморегуля­ции.

Позвольте вставить сюда некоторые дополнения по по­воду «бытия самим собой» прямо относящегося к данной дискуссии. Возможно, вы знаете, что Пол Гудмэн не осо­бенно утруждал себя концептуализацией, в этом отноше­нии я не разделяю его взглядов, думаю, что и другие гештальтисты также. Когда теоретики не выделяют аутен­тичность, то она, так сказать, зависает «в воздухе». Вот вам иллюстрация: недавно по дороге из аэропорта Дно Ваисонг как раз говорил мне, насколько Фритц помогает другим тем, что всегда остается самим собой, и как часто получа­ется, что вместо следования его примеру в старании быть самим собой некоторые становятся Фритцем. Другой при­мер: несколько лет тому назад я интервьюировал Джима Симкина для видеофильма «Запись Гештальт-терапии» и задал такой вопрос:

«Считаетели вы принцип "бытия самим собой" важным для Гештальт-терапии?»

«Важнейшим»,— последовал ответ.

Теория психотерапии вообще есть нечто, что всегда за­паздывает, это касается и Гештальта. Жизнь, подобно ис­кусству, несет в себе больше, чем может охватить теория. В данном случае теория эмфатирует формирование Геш­тальта, оставляя на задворках понятие подлинности, не­смотря даже на то, что все в субкультуре Гештальта внутренне хорошо знакомы с этим вопросом. Я считаю, что «бытие самим собой» — более фундаментальный теорети­ческий аспект для Гештальта, чем «формация Гештальта», которая, кроме всего прочего, является просто одной из многочисленных метафор, которыми можно пользоваться для изменения потока сознания. Фриц был чем-то вроде шамана, а в этом настоящим ловкачом. Безусловно, для академического признания Гештальт-психология была сильным союзником, и достаточно впечатляще звучала формулировка: «То, чем являлась ассоциационная психо­логия для психоанализа Фрейда, там же самым Гештальт-психология является для меня». Однако в теоретическом плане это было незаметно, «а король-то голый», и до сих пор на сказочную связь Гештальт-психологии с Гештальт-терапией смотрят с сомнением.

Медитацию можно описать как движение к своему цен­тру, к прекращению рассмотрения своего характера. Одна­ко, используя выражение «быть самим собой», мы не столько подразумеваем «быть застывшим», сколько «быть в действии», в Гештальт-терапии есть элемент наиболее когерентный с духом медитации, но который старые школы медитации упорно не замечали: это выражение свободы. Медитация, конечно же, ищет развития внутренней свобо­ды, можно сказать, психологической приемлемости, от­крытости процессу и восприятию. Однако, существует еще и внешняя свобода, которую можно принять за доказатель­ство открытости. (Мы можем передать то, что можем при­нять). Это является не просто свободой вербальной коммуникации, это свобода экспрессии, свобода эмоцио­нальной коммуникации.

В этом Гештальт и медитация чудесно дополняют друг друга, медитация увеличивает внимание, Гештальт-экспрессию. Но обе держатся на единой основе — как и сама жизнь: осознанность и спонтанность. Что такое спонтан­ность? Это можно определить, выяснив, чем она не являет­ся: это не импульсивность, это не просто выражение необходимостей и эмоций. Вопрос спонтанности возвраща­ет нас опять к бытию самим собой. Идея бытия искренним с самим собой подразумевает, конечно же, наличие «себя», своей сущности. Если такой термин что-то и означает, то это должно быть противоположностью структуры характе­ра, необусловленным и внутренне органичным.

В обычной практике задается вопрос, по отношению к чему должна быть искренная сущность, «самость». То есть, я хочу сказать, что вопрос спонтанности неотделим от воп­роса интеграции. Пока существуют подсущности, подлич-ности со всеми своими ограничениями, не может быть той самой «самости», по отношению к которой нужно быть ис­кренним. Пока существует «характер», существуют и за­щитная структура и подсущности. Единственное, что может быть названо «самостью» — это интегрированная целостность, именно так этот термин и использовал Фритц в последние годы своей жизни, когда говорил об обвините­ле/обвиняемом и негласном свидетельстве самости. Немая самость едва ли просто есть, поскольку разделена на фраг­менты. Процесс лечения можно рассматривать как рас­плавление частей в органичное функционирование.







Последнее изменение этой страницы: 2016-12-27; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.235.45.196 (0.014 с.)