ТОП 10:

ГЛАВА IV СКЕПТИЧЕСКИЕ СОМНЕНИЯ ОТНОСИТЕЛЬНО ДЕЯТЕЛЬНОСТИ УМА



 

Часть 1

Все объекты, доступные человеческому разуму или исследованию, по

природе своей могут быть разделены на два вида, а именно: на отношения между

идеями и факты. К первому виду относятся такие науки, как геометрия, алгебра

и арифметика, и вообще всякое суждение, достоверность которого или

интуитивна, или демонстративна. Суждение, что квадрат гипотенузы равен сумме

квадратов двух других сторон, выражает отношение между указанными фигурами;

в суждении трижды пять равно половине тридцати выражается отношение между

данными числами. К такого рода суждениям можно прийти благодаря одной только

мыслительной деятельности, независимо от того, что существует где бы то ни

было во вселенной. Пусть в природе никогда бы не существовало ни одного

круга или треугольника, и все-таки истины, доказанные Евклидом, навсегда

сохранили бы свою достоверность и очевидность.

Факты, составляющие второй вид объектов человеческого разума,

удостоверяются иным способом, и, как бы велика ни была для нас очевидность

их истины, она иного рода, чем предыдущая. Противоположность всякого факта

всегда возможна, потому что она никогда не может заключать в себе

противоречия, и наш ум всегда представляет ее так же легко и ясно, как если

бы она вполне соответствовала действительности. Суждение Солнце завтра не

взойдет столь же ясно и столь же мало заключает в себе противоречие, как и

утверждение, что оно взойдет-, поэтому мы напрасно старались бы обосновать

его ложность демонстративным путем: если бы последнюю можно было обосновать

демонстративно, это суждение заключало бы в себе противоречие и не могло бы

быть ясно представлено нашим умом.

Поэтому, быть может, небезынтересно будет исследовать природу той

очевидности, которая удостоверяет нам реальность какого-либо предмета или же

наличие какого-либо факта, выходящего за пределы непосредственных показаний

наших чувств или свидетельств нашей памяти. Нетрудно заметить, что этой

частью философии мало занимались и древние, и новые мыслители; поэтому

сомнения и ошибки, которые могут возникнуть у нас в ходе столь важного

исследования, будут тем более извинительны, что мы идем по столь трудному

пути без всякого проводника или путеводителя; они даже могут оказаться

полезными, ибо возбудят любознательность и поколеблют безотчетную веру и

убежденность, которые пагубны для всякого размышления и свободного

исследования. Открытие недостатков в общераспространенной философии, если

таковые найдутся, я думаю, не вызовет уныния, а, наоборот, послужит, как это

обычно и бывает, побудительной причиной к отысканию чего-нибудь более

полного и удовлетворительного, чем то, что до сих пор было предложено

публике.

Все заключения о фактах основаны, по-видимому, на отношении причины и

действия. Только это отношение может вывести нас за пределы свидетельств

нашей памяти и чувств. Если бы вы спросили кого-нибудь, почему он верит в

какой-либо факт, которого нет налицо, например в то, что его друг находится

в деревне или же во Франции, он привел бы вам какое-то основание, и

основанием этим был бы другой факт, например письмо, полученное от друга,

или знание его прежних намерений и обещаний. Найдя на пустынном острове часы

или какой-нибудь другой механизм, всякий заключит, что когда-то на этом

острове побывали люди. Все наши рассуждения относительно фактов однородны: в

них мы постоянно предполагаем, что существует связь между наличным фактом и

фактом, о котором мы заключаем на основании первого; если бы эти факты ничто

не связывало, наше заключение было бы совершенно необоснованным. Если мы

слышим в темноте внятный голос и разумную речь, это убеждает нас в

присутствии какого-то человека. Почему? Потому что эти факты суть проявления

человеческой организации, тесно с нею связанные. Если мы проанализируем все

остальные подобные заключения, то обнаружим, что все они основаны на

отношении причины и действия, близком или отдаленном, прямом или косвенном.

Тепло и свет суть сопутствующие друг другу действия огня, и одно из

этих действий может быть законно выведено из другого.

Поэтому, если мы хотим решить для себя вопрос о природе очевидности,

удостоверяющей нам существование фактов, нужно исследовать, каким образом мы

приходим к познанию причин и действий.

Я решаюсь выдвинуть в качестве общего положения, не допускающего

исключений, то, что знание отношения причинности отнюдь не приобретается

путем априорных заключений, но возникает всецело из опыта, когда мы

замечаем, что отдельные объекты постоянно соединяются друг с другом.

Покажите какой-нибудь объект человеку с самым сильным природным разумом и

незаурядными способностями: если этот объект будет для него совершенно нов,

то, как бы он ни исследовал его доступные восприятию качества, он не в

состоянии будет открыть ни его причин, ни его действий. Если даже

предположить, что Адам с самого начала обладал в высшей степени совершенным

разумом, он не смог бы заключить на основании текучести и прозрачности воды,

что может в ней захлебнуться, или на основании света и теплоты огня, что

может в нем сгореть. Ни один объект не обнаруживает в своих доступных

чувствам качествах ни причин, его породивших, ни действий, которые он

произведет; и наш разум без помощи опыта не может сделать никакого

заключения относительно реального существования и фактов. Все охотно

согласятся с положением, что причины и действия могут быть открыты не

посредством разума, но посредством опыта, если применить это положение к

таким объектам, которые, насколько мы помним, некогда были нам совершенно

незнакомы, ибо мы должны учитывать свою полную неспособность предсказать в

то время, что именно могло быть ими вызвано. Дайте два гладких куска мрамора

человеку, не имеющему понятия о естественной философии, и он никогда не

откроет, что эти куски пристанут друг к другу так, что будет стоить больших

усилий разъединить их по прямой линии, тогда как при давлении сбоку они

окажут весьма малое сопротивление. Легко соглашаются и с тем, что явления, в

малой степени соответствующие обычному течению природы, мы узнаем лишь путем

опыта; так, никто не воображает, будто взрыв пороха или притяжение магнита

могли быть открыты посредством априорных аргументов. Точно так же, когда

какое-нибудь действие зависит, по нашему предположению, от сложного

механизма или скрытого строения частей, мы не затрудняемся приписывать все

свое знание этого действия опыту. Кто станет утверждать, что он в состоянии

указать последнее основание того, что молоко или хлеб является подходящей

пищей для человека, а не для льва или тигра?

Но та же истина на первый взгляд, возможно, не покажется столь же

очевидной по отношению к явлениям, знакомым нам с момента нашего появления

на свет, вполне соответствующим всему течению природы и зависящим, по нашему

предположению, от простых качеств объектов, а не от скрытого строения

их частей. Мы склонны воображать, что были бы в состоянии открыть такие

действия без опыта, благодаря одной лишь деятельности нашего разума; мы

думаем, будто, оказавшись внезапно перенесенными в этот мир, мы сразу могли

бы заключить, что один бильярдный шар сообщит другому движение путем толчка

и нам не нужно было бы ждать этого явления, чтобы с достоверностью судить о

нем. Таково уж влияние привычки: там, где она сильнее всего, она не только

прикрывает наше природное невежество, но и скрывается сама и как бы

отсутствует потому только, что проявляется в самой сильной степени.

Но чтобы убедить нас в том, что мы узнаем все законы природы и все без

исключения действия тел только путем опыта, быть может, будет достаточно

следующих рассуждений. Если бы нам показали какой-нибудь объект и предложили

высказать, не справляясь с предшествующими наблюдениями, свое мнение

относительно действия, которое он произведет, каким образом, скажите мне,

должен был бы действовать в таком случае наш ум? Он должен был бы выдумать

или вообразить какое-нибудь явление, которое и приписал бы объекту как его

действие; но ясно, что подобное измышление всегда будет совершенно

произвольным. Наш ум никоим образом не может найти действия в предполагаемой

причине, даже посредством самого тщательного рассмотрения и

исследования,-ведь действие совершенно отлично

от причины и поэтому никогда не может быть открыто в ней. Движение

второго бильярдного шара - это явление, совершенно отличное от движения

первого, и в первом нет ничего, что заключало бы в себе малейший намек на

второе. Камень или кусок металла, поднятый вверх и оставленный без

поддержки, тотчас же падает, но если рассматривать этот факт a priori, то

разве мы находим в данном положении что-либо такое, что могло бы вызвать у

нас идею движения камня или куска металла вниз скорее, чем идею его движения

вверх или в каком-нибудь ином направлении?

Но если воображение или измышление любого единичного действия в

отношении всех явлений природы произвольно, коль скоро мы не принимаем во

внимание опыт, таковыми же мы должны считать и предполагаемые узы, или

связь, между причиной и действием, связь, объединяющую их и устраняющую

возможность того, чтобы следствием данной причины было какое-нибудь иное

действие. Если я вижу, например, что бильярдный шар движется по прямой линии

к другому, и если даже, предположим, мне случайно приходит в голову, что

движение второго шара будет результатом их соприкосновения или столкновения,

то разве я не в состоянии представить себе, что сотня других явлений может

точно так же быть следствием этой причины? Разве оба этих шара не могут

остаться в абсолютном покое? Разве не может первый шар вернуться по прямой

линии назад или отскочить от второго по какой угодно линии или в каком

угодно направлении? Все эти предположения допустимы и мыслимы. Почему же мы

станем отдавать предпочтение лишь одному из них, хотя оно не более допустимо

и мыслимо, чем другие? Никакие априорные рассуждения никогда не смогут

доказать нам основательность этого предположения.

Словом, всякое действие есть явление, отличное от своей причины. В силу

этого оно не могло бы быть открыто в причине, и всякое измышление его или

априорное представление о нем неизбежно будет совершенно произвольным; даже

после того как это действие станет известно, связь его с причиной должна

казаться нам столь же произвольной, коль скоро существует много других

действий, которые должны представляться разуму столь же допустимыми и

естественными. Итак, мы напрасно стали бы претендовать на то, чтобы

определить (determiner) любое единичное явление или заключить о причине и

действии без помощи наблюдения и опыта.

Все это может объяснить нам, почему ни один разумный и скромный философ

никогда не претендовал на то, чтобы установить последнюю причину

какого-нибудь действия природы или же ясно показать, как действует та сила,

которая порождает какое-либо единичное действие во вселенной. Общепризнанно,

что предельное усилие, доступное человеческому разуму,-это приведение начал,

производящих явления природы, к большей простоте и сведение многих частных

действий к немногим общим причинам путем заключений, основанных на аналогии,

опыте и наблюдении. Что же касается причин этих общих причин, то мы напрасно

будем стараться открыть их; мы никогда не удовлетворимся тем или другим их

объяснением. Эти последние причины и принципы совершенно скрыты от нашего

любопытства и от нашего исследования. Упругость, тяжесть, сцепление частиц,

передача движения путем толчка-вот, вероятно, последние причины и принципы,

которые мы когда-либо будем в состоянии открыть в природе; и мы должны быть

счастливы, если при помощи точного исследования и рассуждения сможем

окончательно или почти окончательно свести частные явления к этим общим

принципам. Самая совершенная естественная философия лишь отодвигает немного

дальше границы нашего незнания, а самая совершенная моральная или

метафизическая философия, быть может, лишь помогает нам открыть новые

области такового. Таким образом, убеждение в человеческой слепоте и слабости

является итогом всей философии; к этому итогу мы приходим вновь и вновь,

вопреки всем нашим усилиям уклониться от него или его избежать.

Даже геометрия, признанная помочь естественной философии, не в

состоянии исправить этот недостаток или привести нас к познанию последних

причин, несмотря на всю точность рассуждений, которой она по справедливости

славится. В любом разделе прикладной математики исходным является

предположение, что природа установила для всех своих действий определенные

законы; абстрактные же рассуждения применяются в ней или

для того, чтобы помочь опыту в открытии этих законов, или для того,

чтобы определить их влияние в частных случаях, там, где оно обусловлено

точной мерой расстояния и количества. Так, один из законов движения,

открытый на опыте, гласит, что момент, или сила, движущегося тела находится

в определенном соотношении с его совокупной массой и скоростью;

следовательно, небольшая сила может преодолеть величайшее препятствие или

поднять величайшую тяжесть, если при помощи какого-нибудь приспособления или

механизма мы сможем увеличить скорость этой силы настолько, чтобы она

превозмогла противодействующую ей силу. Геометрия оказывает нам помощь в

приложении этого закона, доставляя точные измерения всех частей и фигур,

которые могут входить в состав любого рода механических устройств, но

открытием самого закона мы обязаны исключительно опыту, и никакие

абстрактные рассуждения ни на шаг не приблизили бы нас к знанию этого

закона. Когда мы рассуждаем a priori и рассматриваем объект или причину лишь

так, как они представляются ему независимо от всякого наблюдения, они не

могут вызвать в нас представление (notion) определенного объекта, каковым

является действие этой причины; тем менее могут они показать нам неразрывную

и нерушимую связь между причиной и действием. Человек должен был бы

отличаться чрезвычайной проницательностью, чтобы открыть при помощи

размышления, что хрусталь есть продукт тепла, а лед - холода, не

ознакомившись предварительно с действиями этих качеств.

Часть II

Но мы еще не получили удовлетворительного ответа на первый из

поставленных нами вопросов. Всякое его решение возбуждает новый вопрос,

столь же трудный, как и предыдущий, и ведет нас к дальнейшим исследованиям.

Когда спрашивают, какова природа всех наших заключений относительно фактов,

то самым надлежащим ответом является, по-видимому, следующий: они основаны

на отношении причинности. Если далее спрашивают, что лежит в основании всех

наших рассуждений и заключений касательно этого отношения, то можно ответить

одним словом: опыт. Но если дух пытливости и тут не оставит нас и мы

спросим, что лежит в основании всех заключений из опыта, то это приведет нас

к новому вопросу, разрешить и прояснить который, возможно, будет уже

труднее. Философам с их претензией на высшую мудрость и полноту знаний

приходится тяжко, когда они встречают людей пытливого ума, которые вытесняют

их из всех тех укромных мест, куда они скрываются, и которые в конце концов

непременно приводят своих противников к какой-нибудь опасной дилемме. Лучшее

средство предотвратить такой конфуз состоит в том, чтобы быть скромными в

своих притязаниях и даже самим заняться выявлением трудностей прежде, нежели

они будут нам указаны. Таким образом мы сможем самому нашему незнанию

придать характер достоинства.

В этой главе я удовольствуюсь легкой задачей и буду претендовать лишь

на то, чтобы дать отрицательный ответ на предложенный выше вопрос. Итак, я

говорю, что даже после того, как мы познакомились на опыте с действием

причинности, выводимые нами из этого опыта заключения не основываются на

рассуждении или на каком-либо процессе мышления. Этот ответ мы должны

постараться объяснить и обосновать.

Нужно сознаться, что природа держит нас на почтительном расстоянии от

своих тайн и предоставляет нам лишь знание немногих поверхностных качеств

объектов, скрывая от нас те силы и начала, от которых всецело зависят

действия этих объектов. Наши чувства знакомят нас с цветом, весом и

плотностью хлеба, но ни чувства, ни разум никогда не могут ознакомить нас с

теми качествами, которые делают хлеб пригодным для питания и поддержания

человеческого организма. Зрение или осязание дает нам представление о

действительном движении тел; что же касается той чудесной силы, или мощи,

которая готова постоянно переносить движущееся тело с одного места на другое

и которую тела теряют лишь путем передачи ее другим телам, то о ней мы не

можем составить себе ни малейшего представления. Но, несмотря на это

незнание сил и начал природы, мы, видя похожие друг на друга чувственные

качества, всегда предполагаем, что они обладают сходными скрытыми силами, и

ожидаем, что они произведут действия, однородные с теми, которые мы

воспринимали прежде. Если нам покажут тело одинакового цвета и одинаковой

плотности с тем хлебом, который мы ели раньше, то мы, не задумываясь,

повторим опыт, с уверенностью предвидя, что этот хлеб так же насытит и

поддержит нас, как и прежний; основание именно этого духовного, или

мыслительного, процесса мне бы и хотелось узнать. Все признают, что нет

никакой известной нам связи между чувственными качествами и скрытыми силами

и что, следовательно, наш ум приходит к заключению об их постоянном и

правильном соединении не на основании того, что знают об их природе. Что же

касается прошлого опыта, то он может давать прямые и достоверные сведения

только относительно тех именно объектов и того именно периода времени,

которые он охватывал. Но почему этот опыт распространяется на будущее время

и на другие объекты, которые, насколько нам известно, могут быть подобными

первым только по виду? Вот главный вопрос, на рассмотрении которого я считаю

нужным настаивать. Хлеб, который я ел раньше, насыщал меня; другими словами,

тело, обладающее известными чувственными качествами, обладало в то время и

некоторыми скрытыми силами,-но следует ли отсюда, что другой хлеб точно так

же должен насыщать меня в другое время и что сходные чувственные качества

должны быть всегда связаны со сходными скрытыми силами? Вывод этот,

по-видимому, вовсе не является необходимым. По крайней мере мы должны

признать, что наш ум выводит здесь какое-то заключение, что здесь делается

некоторый шаг вперед, совершается известный мыслительный процесс и

осуществляется вывод, который должен быть объяснен. Два суждения: Я заметил,

что такой-то объект всегда сопровождался таким-то действием и Я предвижу,

что другие объекты, похожие по виду на первый, будут сопровождаться сходными

действиями-далеко не одинаковы. Если вам угодно, я соглашусь с тем, что одно

из этих суждений может быть на законном основании выведено из другого; и

действительно, я знаю, что оно всегда выводится из него. Но если вы

настаиваете на том, что этот вывод делают с помощью цепи заключений, то я

попрошу вас указать эти заключения. Связь между данными суждениями не

интуитивная: здесь требуется посредствующий член, дающий нам возможность

сделать такой вывод, если только этот вывод вообще можно получить путем

рассуждения и аргументации. Но я должен сознаться, что совершенно не

постигаю, что это за посредствующий член. Указать его обязаны те, кто

утверждает, что он действительно существует и является источником всех наших

заключений о фактах. Это отрицательное доказательство с течением времени

должно, конечно, стать безусловно убедительным, если только многие

проницательные и способные философы будут проводить исследования в указанном

направлении и ни один из них не сумеет открыть связующее суждение, или

посредствующую ступень, которая помогает уму прийти к данному выводу. Но так

как вопрос этот еще новый, то не всякий читатель станет доверять своей

проницательности настолько, чтобы заключить, что известный аргумент в

действительности не существует, на основании только того, что он ускользает

от исследования. В силу этого нам, может быть, следует взяться за более

трудную задачу и, перечислив все отрасли человеческого знания, постараться

доказать, что ни одна из них не может доставить требуемого аргумента.

Все умозаключения могут быть разделены на два вида, а именно: на

демонстративные, или касающиеся отношения между идеями, и моральные,

касающиеся фактов и существования. Что в рассматриваемом случае мы имеем

дело с демонстративными аргументами, как будто очевидно, ибо нет ничего

противоречивого в предположении, что порядок природы может измениться и

объект, с виду подобный тем, с которыми мы ознакомились на опыте, может

сопровождаться иными или противоположными действиями. Разве я не могу ясно и

отчетливо представить себе, что тело, падающее с облаков и во всех других

отношениях похожее на снег, однако же, имеет вкус соли или обладает

жгучестью огня? Есть ли более понятное суждение, чем следующее: Все деревья

будут цвести в декабре и январе, а терять листву в мае и июне? Но то, что

понятно и может быть ясно представлено, не заключает в себе противоречия, и

ложность такого суждения никогда не может быть доказана при помощи каких бы

то ни было демонстративных аргументов или отвлеченных априорных рассуждений.

Поэтому если какие-либо аргументы располагают нас к тому, чтобы

доверять прошлому опыту и считать его мерилом нашего суждения о будущем, то

эти аргументы согласно приведенному выше разграничению могут быть только

вероятными, или же относящимися к фактам и реальному существованию. Однако

ясно, что в данном случае подобного аргумента у нас нет, если только считать

наше объяснение указанного вида умозаключения удовлетворительным и веским.

Мы сказали, что все аргументы, касающиеся существования, основаны на

отношении причинности, что наше знание этого отношения вытекает

исключительно из опыта и что наши заключения из опыта основаны на

предположении, что будущее будет соответствовать прошедшему. В силу этого

стараться доказать последнее предположение с помощью вероятных, или

касающихся существования, аргументов-значит явно допускать круг в

доказательстве, принимая за доказанное то, что как раз и составляет спорный

пункт.

В действительности все аргументы из опыта основаны на сходстве, которое

мы замечаем между объектами природы и которое побуждает нас к ожиданию

действий, похожих на действия, уже наблюдавшиеся нами в качестве следствий

из данных объектов. Конечно, только глупец иди сумасшедший когда-либо

решится оспаривать авторитет опыта или отвергать этого великого руководителя

человеческой жизни; но философу, без сомнения, может быть разрешена по

крайней мере такая доля любознательности, чтобы он мог подвергнуть

исследованию тот принцип человеческой природы, который придает опыту столь

могущественный авторитет и позволяет нам извлекать пользу из сходства,

дарованного природой различным объектам. От причин, внешне сходных, мы

ожидаем сходных же действий; в этом суть всех наших заключений из опыта.

Между тем очевидно, что, если бы это заключение делал разум, оно было бы

столь же совершенным с самого начала, основываясь на одном примере, как и

после длинного ряда опытов. Однако дело здесь обстоит совершенно иначе.

Никакие предметы не обладают большим сходством, чем яйца, но никто на

основании этого внешнего сходства не ожидает найти у всех яиц одинаковый

вкус. Лишь после длинного ряда единообразных опытов определенного рода мы

достигаем твердой уверенности и отсутствия сомнений относительно какого-либо

единичного факта. Но разве существует такой процесс рассуждения, посредством

которого из единичного примера делали бы вывод, столь отличный от того

вывода, который делают из сотни примеров, совсем не отличающихся от данного?

Я ставлю этот вопрос не только с целью указать связанные с ним затруднения,

но и в порядке осведомления. Я сам не могу найти, не могу вообразить такого

рассуждения, но, если кто-нибудь согласится просветить меня, я готов принять

его поучение.

Если сказать, что на основании нескольких единообразных опытов мы

заключаем о связи между чувственными качествами и скрытыми силами, то

затруднение, должен признаться, останется тем же и только будет выражено в

других словах. Снова возникает вопрос: какой процесс аргументации лежит в

основании этого заключения? Где посредствующий член, где промежуточные идеи,

связывающие суждения, столь сильно отличающиеся друг от друга? Все признают,

что цвет, плотность и другие чувственные качества хлеба сами по себе,

по-видимому, не имеют никакой связи со скрытыми силами, способными питать и

поддерживать организм. Ведь иначе мы могли бы заключить об этих силах при

первом же взгляде на эти чувственные качества без помощи опыта, а это

противоречит и мнениям всех философов, и самим фактам. Таково наше природное

состояние невежества относительно сил и действий всех объектов. Каким же

образом опыт устраняет его? Опыт лишь показывает нам ряд единообразных

действий, производимых определенными объектами, и учит нас, что такие-то

объекты в такое-то время обладали известными способностями и силами. Когда

появляется новый объект, обладающий подобными чувственными качествами, мы

ожидаем, что найдем в нем подобные же силы и способности, и ждем от него

такого же действия. От тела одинакового с хлебом цвета и плотности мы

ожидаем сходной же питательности и способности поддерживать организм. Но наш

ум, без сомнения, делает при этом какой-то шаг, какое-то движение вперед,

которые должны быть объяснены. Когда человек говорит: Во всех предыдущих

случаях я нашел такие-то чувственные качества соединенными с такими-то

скрытыми силами и когда он говорит: Сходные чувственные качества всегда

будут соединены со сходными же скрытыми силами, он не повинен в тавтологии и

суждения эти отнюдь не одинаковы. Вы говорите, что одно суждение есть

заключение из другого, но вы должны согласиться с тем, что это заключение не

интуитивно, однако и не демонстративно. Какова же в таком случае его

природа? Сказать, что это заключение из опыта, не значит решить вопрос, ибо

всем заключениям из опыта предпосылается в качестве основания то, что

будущее будет похоже на прошедшее и что сходные силы будут соединены со

сходными чувственными качествами. Если допустить, что порядок природы может

измениться и что прошлое может перестать служить правилом для будущего, то

всякий опыт становится бесполезным и не дает повода ни к какому выводу, ни к

какому заключению. Поэтому с помощью каких бы то ни было аргументов из опыта

доказать это сходство прошлого с будущим невозможно, коль скоро все эти

аргументы основаны на предположении такого сходства. Пусть течение событий

до сих пор было в высшей степени правильным, но все же одно это без нового

аргумента или заключения еще не доказывает того, что оно будет таковым и

впредь. Напрасно претендуете вы на то, что изучили природу вещей с помощью

прошлого опыта: их тайная природа, а следовательно, все их действия и

влияния могут измениться без всякой перемены в их чувственных качествах. Это

случается иногда с некоторыми объектами, отчего же это не может случаться

всегда со всеми объектами? Какая логика, какой процесс аргументации

удерживает вас от этого предположения? Мой опыт, скажете вы, опровергает мои

сомнения; но в таком случае вы не понимаете сути заданного мною вопроса. Как

существо деятельное, я вполне удовлетворен этим решением, но как философ,

которому свойственна некоторая доля любознательности, если не скептицизма, я

хочу узнать основание такого вывода. Ни чтение, ни исследование не помогли

мне пока справиться с этим затруднением и не дали удовлетворительного ответа

на столь важный вопрос. Что же мне остается делать, как не предложить этот

трудный вопрос публике, хотя, быть может, у меня и мало надежды на то, чтобы

получить надлежащее решение? Таким путем мы по крайней мере осознаем свое

невежество, если и не умножим свои знания.

Я должен признать непростительно самоуверенным того человека, который

заключает, что какой-нибудь аргумент не существует, только потому, что он

ускользнул от него в ходе его личного исследования. Я должен также признать,

что если даже несколько поколений ученых тщетно

прилагали свои усилия к исследованию какого-нибудь предмета, то все же,

быть может, было бы слишком поспешным делать категорическое заключение, что

этот предмет свыше человеческого понимания. Хотя бы мы даже рассмотрели все

источники нашего знания и заключили, что они не соответствуют такому

предмету, у нас все еще может остаться подозрение, что или перечисление было

неполным, или наше исследование- недостаточно тщательным. Однако

относительно предмета нашего настоящего исследования можно высказать

кое-какие соображения, которые, по-видимому, избавят нас от обвинения в

самоуверенности или от подозрения в том, что мы заблуждаемся.

Несомненно, что не только самые невежественные и тупые крестьяне, но и

дети и даже животные совершенствуются благодаря опыту и изучают качества

объектов природы, наблюдая их действия. Если ребенок испытал ощущение боли,

дотронувшись до пламени свечи, то он будет стараться не приближать руки ни к

какой свечке и ожидать сходного действия от причины, сходной с вышеуказанной

по своим чувственным качествам и по виду. Поэтому если вы утверждаете, что

ум ребенка приходит к данному заключению вследствие некоторого процесса

аргументации или рассуждения, то я имею полное право требовать, чтобы вы

привели эту аргументацию, и у вас нет никаких оснований отказываться от

исполнения такого справедливого требования. Вы не вправе говорить, что эта

аргументация туманна и, может быть, не поддается вашему исследованию, коль

скоро вы признаете, что она доступна пониманию ребенка. Поэтому если у вас

будет хоть минутное колебание или если вы, поразмыслив, предложите

какую-нибудь сложную или глубокую аргументацию, то вы некоторым образом

откажетесь от данного решения вопроса и сознаетесь, что не рассуждение

побуждает нас предполагать сходство между прошлым и будущим и ожидать

сходных действий от внешне сходных причин. Вот положение, которое я старался

доказать в этой главе; и, если я прав, я все же не претендую на то, что мною

сделано какое-то великое открытие; если же правда не на моей стороне, я

должен признать себя очень мало успевающим учеником, коль скоро и теперь не

в состоянии открыть тот аргумент, который, по-видимому, был отлично известен

мне, когда я еще лежал в колыбели.

 







Последнее изменение этой страницы: 2016-08-15; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.235.66.217 (0.046 с.)