Бог и Матерь Божия в сентандрейском храме Святого иконописца Луки



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Бог и Матерь Божия в сентандрейском храме Святого иконописца Луки



 

Отец Киприян сидел возле окна приходского дома в церковном дворе сентандрейского храма Святого Луки и ел хлеб, испеченный со сливами, чтобы унять боли в желудке, которые напоминали о его возрасте и былых скитаниях. Перед ним лежал недоконченный список стихотворения монахини Ефимии, которая во времена гораздо более далекие, чем наши воспоминания, была известна как мудрая правительница и сочинительница стихов. Прервав свои занятия, отец Киприян встревоженно смотрел, как церковный двор заполняет всевозможный люд, как прибывают дриняне, шокци, венгры, швабы, немцы, шпаньори, поляки, тотови, рашане, хохлы из Украины, сербы из Рачи и греки. Они замирали, уставившись как завороженные на окна приходского дома, на который спускалась ночь. Все дожидались начала того, что должно было произойти и чего духовник Киприян всякий раз так боялся. И ему хотелось положить конец этим представлениям, которые все называли «прозрачницы» и которые устраивал пострижник отец Гавриил, собирая целые толпы народу. Он не решался на запрет только потому, что, в сущности, «прозрачницы» служили набожным целям. На пороге был праздник Благовещения, и иеромонах Гавриил с одной из послушниц по имени Аксиния подготовил праздничное представление. Вот почему люд валом валил в этот вечер во двор храма Святого Луки…

Духовник отец Киприян помнил Гавриила еще с тех пор, как тот безбородым пареньком появился здесь, в Сентандрее, вместе с другими беженцами с Дрины и поступил к нему в ученики. Отец Киприян готовил его в иконописцы и переписчики книг. Он же и постриг его здесь, в этом храме Святого Луки. С тех пор прошло много лет, и младший дьякон, а позже иеромонах Гавриил уже давно служил в разных городах вдоль Дуная, на год или на два нанимаясь к пастве. Сейчас он был широко известен своими проповедями по всей Венгрии, он читал их и в Коморане, и в Острогоне, и в Джуре, и в Помазе, и вот теперь в Сентандрее. Будимский владыка Василие Димитриевич состоял с ним в переписке, а народ, невзирая на то что проповедник говорил на рачском или греческом, валом валил в церкви, в которых он обращался к пастве с амвона. В дни войны храмы заполняли по преимуществу греки, которые сабле предпочитали торговлю, а в дни мира — сербы, потому что тогда возвращались с поля брани шайкаши, переполненные восторгом и надеждой и награжденные венским двором за пролитую кровь. Отец Киприян, учитель Гавриила, гордился славой своего воспитанника, которая распространялась и вверх и вниз по Дунаю, но вместе с тем чувствовал и ответственность за все его дела.

А славный проповедник Гавриил делал сейчас, и не впервой, нечто такое, что приводило его духовника в трепет. Он зажег в трапезной фонари, и, когда ярко осветились два больших окна, народ в церковном дворе разом восхищенно выдохнул. Надевая костюмы для представления, Гавриил и Аксиния перешептывались.

— Что слышно в городе о Ружичке? — спросил Гавриил, прилаживая к спине два огромных крыла, на что Аксиния ответила:

— Говорят, он был миссионером на Востоке, в Индиях и Хинейском царстве, если я правильно поняла его служанку. Но у него, похоже, не совсем все в порядке, и тут уж нам надо полагаться на Бога, как он распорядится. Из Рима падре Ружичку сюда направили в наказание. Поговаривают, что он занимается колдовством и склонен к суевериям. Слышала я, любит гадать с перстнями и заклинания всякие произносит, волшебными словесами торгует и покупает безгрешную воду из Азии, добытую под храмом Кибелы. Чего только не говорят про него. И воспользовавшись этим, мы можем нанести ему удар.

— Да. Сначала делом. А потом и словом.

— Что значит — делом?

— Все мы стоим посередке между смертью и жизнью, между адом и раем. Ты говоришь, он гадает посредством перстней. Заманим его в ловушку с помощью того, что его влечет к гаданию.

— Что это?

— Вот, — ответил Гавриил и из волос, завязанных узлом по монашескому обыкновению, извлек каменный перстень, тот самый, который тогда ночью оказался у него на руке вместе с чужой перчаткой. — Сегодня вечером, когда мы будем, как в театре, представлять здесь благовещенское чудо невиданное, мы подбросим ему приманку. Когда архангел Гавриил начнет втираться в доверие к Деве Марии, она будет, как и обычно, сопротивляться, но на этот раз потребует от него залог небесной любви и получит его.

— Получит?

— Да. И то, что она получит, захочет получить и монсиньор Ружичка.

— Вы, отец, считаете, что хорошо все продумали, что так оно у нас и получится?

— Получится. Отец Ружичка наверняка пошлет кого-нибудь смотреть представление, и ему, конечно же, сообщат и о перстне, которым архангел одарил Деву Марию. Против этого он не устоит. И попробует перстень купить. А мы уже к такому готовы. Схватим его за руку, возьмем с поличным, на колдовстве.

— А второе?

— А второе на второй день. В воскресенье. За ворожбу и суеверия я обрушусь на него с амвона! Перед всей паствой…

 

* * *

 

В освещенном правом окне приходского дома, что при храме Святого Луки, в тот вечер появился сам Господь Бог. Он был с бородой и нимбом вокруг головы. Но предстал он только в виде тени, потому что за его фигурой светил фонарь. Ни один человек во дворе не мог разобрать, кто же: дьякон, звонарь, пономарь, монах или кто-то еще — выступал в этой роли. В роли Бога. И, как всегда, все задавались вопросом: кто же это мог быть Богом?

Как только Бог в правом окне хлопнул в ладони, в другом окне возник архангел Гавриил, похожий на удальца из тех, что пока молоды — деньги спускают, а в старости кладут зубы на полку; разряженный и с мечом по последней моде, словно прибыл сюда прямо из Будима. Но и он был виден народу во дворе только как «прозрачница», как тень. Через раскрытое окно был ясно слышен их разговор:

Бог. Ну-ка, подойди ко Мне, архангел Гавриил, хочу, брат, послать тебя на Землю, в одно место, чтобы ты Мне там верой и правдой, но сокровенно службу сослужил! Ступай вниз, к девице Марии, в Назарет Галилейский, к той, что с плотником Иосифом обручена. Иди в Мой рай словесный, к восточным воротам Моим, и смиренно приготовь Мне твое слово к Ней. Предвести и объяви манну Моего сошествия!

Архангел Гавриил. Страшное это дело, и уразуметь никак не могу сие удивительное действие. Как так? Тот, перед Кем трепещут херувимы и Кто непостижим серафимам, обещает девице слабой в удел то, над чем не властны силы небесные ангельские! Сам, Собственной персоной, хочет прийти и в нее вселиться, да к тому же еще соделать сие через слово! Да может ли вместить ее чрево Того, Кто все превосходит?

Бог. А что Мне недоступно, скажи ты Мне, Мне, Который все словом Своим создал? Что изреку, то тут же и будет! Два тела ей дам вместо одного.

Архангел Гавриил. Но девице безмужней родить — это же вне телесного обычая и закона, сверх природы! Все чудеса пред этим меркнут!

Бог. Неужто какую пакость причинил огонь купине на Синае? Так и Марии не навредит Мой приход…

 

После этих слов свет в окнах погас, но тут же осветились два других. В одном сидела одетая Девой Марией Аксиния и читала книгу. Она тоже предстала перед толпой в виде тени, потому что и за ней стоял горящий фонарь. Точно так же было и с иеромонахом Гавриилом, когда он появился в обличье архангела Гавриила, — тень была с крыльями и напоминала расфуфыренного молодца, который спешит обольстить Деву Марию. Через открытые окна каждое их слово ясно доносилось до зрителей во дворе и потом откликалось звонким эхом.

 

Архангел Гавриил. Радуйся, веселись, Мария! Господь с тобой! Радуйся и веселися, свет идет во тьму! Велик чертог царский! И услышь дивную и прекрасную весть: что со дня сего понесешь ты, и родишь сына, и наречешь его Иисусом. Так приготовься теперь к приходу Его к тебе…

Дева Мария(решительно ). Обходи меня стороной, парень, да держись подальше! Иди отсюда поскорее, чтоб духу твоего здесь не было! Отойди от моих дверей! Как со мной такое случиться может, когда я мужа не знаю? Странны мне слова твои, которыми зачатие и рождение мне сулишь не по обычаю человеческому, не по естеству! Показываешь на виноград, а где лоза его? Ищешь проросшую пшеницу, а где семя? Хвалишь цветок, а где его корень? И как мне знать, что ты тот, за кого себя выдаешь?

Архангел Гавриил. Вот, приношу тебе залог, небесный перстень обручальный. (Передает из своего окна в ее окно перстень. Из этого можно заключить, что находятся они в разных комнатах.)

Дева Мария. Что это за перстень? (Надевает его на палец.)

Архангел Гавриил. Каменный перстень, который всякий раз, как посмотришься в гладь своего колодца, будет другим, всякий раз будет в новую драгоценность обращаться. И цвет его, и свет от него будут меняться. Может сей перстень обратиться в синий камень сапфир, что любовь предвещает и в ночи светится. А может стать драгоценным камнем бериллом зеленым, коль долговечную жизнь и здоровье несет. И может превратиться в камень агат, что от змеи оберегает красным своим цветом и исполнение счастья сулит… (В окне, за спиной архангела, неожиданно появляется старец Иосиф. Архангел и Иосиф смотрят друг другу прямо в глаза, и архангел поспешно исчезает.)

Иосиф (кричит, потрясенный тем, что застал в своем доме юношу). О ты, молодая жена моя, вот уж не ждал я, что срамом меня покроешь и опозоришь! Чистой девицей непорочной, нетронутой оставил я тебя в своем доме, и что же вижу я теперь? Мать ненадежную, а не девицу. И велю тебе: из моего дома пойди вон! С глаз моих долой ступай поскорее! Отправляйся к своему любовнику, с которым страстью распалялась! (Выгоняет Деву Марию, та выбегает из приходского дома и исчезает в темноте.) [9]

 

На море галеры

 

В то утро небо было в морщинах, пахло перезимовавшим медом. Стояла Вербная неделя, и иеромонах Гавриил, собираясь произнести в церкви проповедь, которая вызывала у него во рту горький-прегорький вкус, спускался с колокольни. Он решил не ждать нападения от отца Ружички, а напасть на него первым. Без промедления обрушиться на тех, кто споспешествует мраку сего века. Аксиния встретила его при выходе из башни и сообщила новости, которые узнала из окружения падре. А новости эти были странными. Первым делом она рассказала, что тот не только обещал, но уже и выдает по одному талеру всякому, кто в Сентандрее посадит дерево. И каждого, кто приходит за вознаграждением, расспрашивает о неслыханных вещах. Говорит, что купил бы за хорошие деньги какое-то заклинание. Он называет его еще заговором или магическим словом и обещает заплатить за него целый дукат.

— Но что самое важное, — добавила Аксиния вполголоса, — он спросил меня, у вас ли, отец Гавриил, каменный перстень и что вы с ним собираетесь делать.

— И что ты ему сказала?

— Спросила: какой такой перстень? «Сама знаешь какой, — отрезал Ружичка, — тот, что Гавриил дал тебе во время представления, когда он изображал архангела Гавриила, а ты Деву Марию! Где перстень? Ты его вернула ему?» — «Да», — соврала я ему. А он тогда пригрозил, что если я лгу, то за ложь накажет меня. «Ложь это грех, — добавил он к угрозам, — кто лжет, тот и украсть может. А кто крадет, тот от Бога отступает…» Вот как он со мной говорил.

— И что ты после этого сделала?

— А что я могла сделать? Принесла перстень назад, вам.

С этими словами Аксиния протянула Гавриилу каменный перстень, а он запрятал его под своим монашеским пучком волос. Потом спросил:

— Ты знаешь, почему он интересуется перстнем? Купить его не предлагал?

— Нет.

— Зачем же тогда Ружичке нужен этот перстень?

— С помощью таких перстней колдуют. Нужно выпить немного святой воды, произнести какие-то волшебные слова, и тогда перстень покажет, будет ли в твоей жизни счастье, любовь или здоровье, как вы и говорили в благовещенском представлении. Цвет перстня изменяется. Зеленый означает здоровье, синий любовь, а красный счастье…

— Это нам известно. Но вот почему он не попытался перстень купить?

— Вы и сами знаете, отец. Потому что в колдовстве с перстнем он хочет обвинить вас.

— Прекрасно! — воскликнул Гавриил и поспешно направился в сторону церкви.

Он был доволен. И ему было ясно, что приманка, которую он подкинул падре Ружичке во время благовещенского представления, оказалась соблазнительной. Рыбка попалась на крючок. Теперь ее оставалось вытащить из воды. Быстрым и резким движением, чтобы не успела сорваться.

Скорыми шагами вошел он в переполненный храм Святого иконописца Луки. С амвона окинул взглядом всех, кто теснился перед ним, а были здесь: офицеры; шайкаши, расставшиеся на этот день со своими веслами; крестьяне, оставившие скотину и поля; женщины, покинувшие кухни и стоящие в своей части храма с грудными детьми, сосущими замотанный в тряпочку и усыпляющий их мак; торговцы и ремесленники, оплачивающие в церкви свои постоянные сидячие места, отмеченные прикрепленными к спинкам эмалированными табличками с их именами; сборщики налогов; и совсем в стороне от всех, отдельно, греки, которые надеялись услышать от проповедника хоть какое слово на родном языке, что часто и бывало. Правда, не в этот раз. В тот день язык у иеромонаха Гавриила был острым и быстрым, как сабля.

— Братья мои во Христе, в светлый сей день скажу вам то, о чем ранее умалчивал, а теперь открою, так как следует вам услышать сие ради спасения душ ваших.

Все мы как воинство, что сражается темной ночью при слабом свете луны и ничего вокруг себя не различает. Ежели столкнутся ночью в море две галеры военные во время сильной бури, то слышны возгласы, шум, треск, стоны, удары весел по воде, рев волн, грохот от столкновения галер, выстрелы из ружей и пушек, крики дерущихся и рулевых, вопли раненых и всплески от падающих в воду тел. Вот так и мы изнуряем друг друга ненавистью, грыземся и стараемся столкнуть ближнего вниз в жестокой борьбе и распрях наших…

Но мнится мне, что исполнилось сегодня древнее писание и проклятие: каковы люди, таковы будут у них и пастыри. Те, что приходят к нам прямехонько из Рима. И не кто-нибудь, а самые видные, избранные и богатые, — но они-то хуже всех и есть, судьи, мытари, старейшины, церковные старосты, которые закону противятся и против закона восстают. Все их знают как самых уважаемых людей, а они занимаются ворожбой, торгуют святой водой, колдуют перстнями и волшебными словами, продают ни на что не годные заклинания. Всем известно, кто они и в каких церквях служат… Шли бы они туда, откуда приехали, недаром говорится: все дороги ведут в Рим. Скатертью дорожка!.. Говорю это священникам, а не камням. Хотя они скорее лавочники и трактирщики, чем лица духовного звания!.. А вам скажу, чтобы не оставались вы во тьме: ничего не стоят все их волхвования и помазания без чистой воды Богородичного источника здоровья, счастья и любви! Две ее груди — как две кисти виноградных! А в руках ее блюдо со сладкою пищей для нас! Обратимся же к ней…

 

Проповедь иеромонаха Гавриила вызвала столь же оглушительное эхо, какое могли бы произвести две галеры из этой самой проповеди, столкнувшись и пропоров друг друга посреди главной площади в Сентандрее. Слухи о ней облетели город и поплыли вниз по Дунаю, к Будиму и Пешту. Одни потом считали, что слухи эти на полпути завязли где-то в придунайской грязи, как и бывает обычно с вестями и слухами из небольших местечек, когда они, устремившись к большим городам, пропадают незнамо где. По мнению других, они распространились даже дальше. Но в одном были уверены все — в самой Сентандрее дело без нового зла не утрясется. Так оно и получилось.

На следующее утро оказалось, что храм Святого иконописца Луки осквернен. Кто-то забросил в окно над алтарной частью две овечьи головы и кости. Храм пришлось освящать заново. После этого духовник Киприян позвал иеромонаха Гавриила в приходский дом на разговор. Вопреки ожиданиям иеромонаха, учитель был очень краток.

— Не знаю, сын мой, виновен или нет тот, на кого ты обрушился в церкви с амвона и перед Богом, но ради твоего блага скажу только одно: никогда не выступай против тех, кто хуже тебя. С такими тебе не справиться. Такие всегда сильнее. Если уж ты и должен против кого-то выступить, то пусть это будет тот, кто лучше тебя. Такой с тобой не справится, такие не умеют побеждать тех, кто хуже их. А сейчас, сын мой и брат во Христе, тебе придется проверить, хуже тебя или лучше монах Ружичка.

 

Прием

 

Следующие несколько дней иеромонах Гавриил с нетерпением ожидал, каким будет следующий шаг падре Ружички. И долго ждать ему не пришлось. Казалось, что падре прислушивался и знал, что у людей время бежит быстрее, чем у птиц. Однажды утром Аксиния нашла Гавриила в церкви и вручила ему совершенно необычное приглашение из приходской канцелярии отца Ружички: это был роскошный пакет с печатью из ароматного воска, на котором стояли инициалы:

 

г. m. CR

 

Его преподобие монсиньор Карло Ружичка, сентандрейский настоятель прихода, приглашал на обед иеромонаха Гавриила, пострижника храма Святого иконописца Луки. В ближайший вторник, в четыре часа. В доме священника на Клисе.

Новость была необычной по нескольким причинам. Иеромонах ждал от своего врага чего угодно, но только не приглашения на обед. Кроме того, было крайне необычно, чтобы римско-католический священник звал к себе на неофициальный обед одного из монахов греческого вероисповедания. И наконец, хотя, казалось бы, это обстоятельство имеет несравненно меньшее значение, имелась и явная разница в возрасте между молодым иеромонахом и пожилым священнослужителем, который в иерархии своей Церкви занимал гораздо более высокое положение. И вот теперь эти двое должны были встретиться лицом к лицу и беседовать за накрытым столом. Кроме того, в голове иеромонаха Гавриила мелькнула тревожная мысль, что этот обед может оказаться весьма удачной возможностью для осуществления пугающего предсказания матери Аксинии.

Словно прочитав его мысли, Аксиния заметила, что на этот счет беспокоиться не следует, потому что готовить угощение будет она сама, своими руками, и он может быть уверен, что ничего угрожающего жизни его не ждет. Таким образом, Гавриил решил принять приглашение, но, правда, предварительно посоветовавшись с отцом Киприяном.

Тот заметил, что это благородный жест со стороны падре Ружички, который протягивает руку примирения после всего, что сказал о нем Гавриил в Вербное воскресение в храме с алтаря. Отказать ему было бы не по-христиански.

— Кроме того, — добавил Киприян, — митрополит отрекомендовал нам монаха Ружичку как доброго христианина и прекрасного человека, так что твой шаг в его сторону и встреча с ним дадут возможность загладить недоразумение…

Таким образом, в назначенный день иеромонах Гавриил отправился в сентандрейский дом священника на Клисе.

 

* * *

 

Было это в день поминовения святого апостола Симона Зилота. Прекрасное венское утро, спускаясь вниз по Дунаю, в Сенандрее превратилось в жалкий больной день. Проснувшись, отец Ружичка удивленно осмотрел из постели свою еще незнакомую ему сентандрейскую комнату. Наконец он нашел взглядом все свои вещи, они были вынуты из дорожных сундуков и расставлены и разложены по новому жилищу, что же касается приглашенного из Вены часовщика Антона, то его еще не было. Отец Ружичка спустился вниз и позавтракал в новой для себя столовой за столом под светильником со стеклянной шляпой-абажуром, с обода которого свисали украшавшие его серебряные вилки и ложки. Время текло медленно, и он принялся внимательно рассматривать свои ногти, покрытые белыми пятнышками.

Наконец появился и Антон Брак вместе с двумя помощниками, которые внесли в столовую какой-то тяжелый запакованный предмет. Они поставили его на сундук с тремя висячими замками и по знаку Антона Брака освободили от упаковки. Перед глазами отца Ружички предстало прекрасное творение человеческих рук: из огромного ящика, сплетенного из ивовых прутьев, извлекли тяжелые настольные астрономические часы — табернакль. Дерево, бронза, стекло, позолота, латунь, эмаль. Два маятника — с солнцем для дневного времени, с луной для ночного… На циферблате значилось:

 

ANTON BRACK IN WIEN

AD 1715

 

— Работают от пружины и зубчатых валиков, благодаря которым звучат две мелодии, — с гордостью сказал мастер Брак. — Музыку для часов написал некий господин из Зальцбурга, по инициалам которого — L. М. — можно предположить, что это тамошний капельмейстер Леопольд…

— А то, о чем мы говорили, Dominus vobis cum — Да пребудет Бог с вами? — быстро проговорил отец Ружичка, оглянувшись на присутствовавших в столовой.

При этих словах Брак махнул рукой, и его люди вышли. Они остались вдвоем — заказчик и часовой мастер.

— Скажи, Антон, Dominusvobiscum, вставил ли ты устройство, о котором мы уговорились?

— Да, ваше преподобие, оно здесь. Часы в часах. Отмеряют секунды…

И вот теперь, после полудня, именно перед этими часами и застал иеромонах Гавриил отца Ружичку. Тот был в огромном парике из кудрявых чужих волос, с румяными губами, руку его, которой он чуть позже благословил трапезу, украшали перстни. Его левый глаз был заметно быстрее правого. Держа самого себя в объятии, он с гордостью провел гостя через большую столовую к одному из высоких окон и открыл его. Окно оказалось заполнено книгами, которые стояли внутри на полках. За книгами виднелась Сентандрея со всеми своими башнями и парящими в воздухе птицами. Священник достал одну книгу в прекрасном переплете из кожи ящерицы и показал ее гостю.

— Возможно, вы знаете этого автора.

Иеромонах Гавриил раскрыл книгу и прочитал название:

 

ILLYRICUM VETUS ЕТ NOVUM[10]

 

— Это труд весьма образованного человека, Яна Томки Сасского, — тут же заметил отец Ружичка. — Не исключаю, что вы имели возможность встретить его во время вашего служения в Джуре. Я с ним познакомился именно там, он был ректором евангелистского лицея. Меня очень заинтересовала та часть сочинения, где говорится об истории вашего края. Я слышал, что вы прекрасный каллиграф, и знаю, что и здесь, и в Будиме есть люди, которые заказывают вам списки с тех или иных книг. Могу ли и я попросить вас, Dominusvobiscum, переписать для меня отмеченную главу из этой книги? Можно скорописью.

С этими словами отец Ружичка положил свои ладони поверх рук Гавриила, которые держали раскрытую книгу, и так, четырьмя руками, захлопнул ее, а потом снова открыл уже на другом месте, где между страницами блеснула золотая монета.

— А это за ваши труды, — подвел черту под разговором отец Ружичка и еще до того, как они перешли к обеду, передал гостю книгу, завернутую в красивый полосатый платок.

Усевшись за стол, хозяин спросил гостя, что ему налить: мускат из Будима, вермут из Фрушкагорья или венгерский токай.

Заметив на лице монаха сомнение, священник улыбнулся и, налив два бокала муската, предложил ему выбрать любой бокал, а себе взял оставшийся. Отпив глоток, отец Ружичка вздохнул:

— Не бойтесь, Dominusvobiscum, несмотря на то что обо мне говорят, я прибыл в Сентандрею вовсе не затем, чтобы положить конец вашей жизни, мой дорогой друг и брат во Христе. Правда, не скрою, среди моих прихожан есть такие, кто после той вашей проповеди мечтает, чтобы вы оказались на дне реки, особенно если бы я закрыл на это один глаз, а Господь Бог оба. Но даже если бы я это и допустил, Бог, и мы это знаем, этому бы не попустительствовал, и ничего страшного бы не случилось. Так что у вас нет причин опасаться. Другое дело, и об этом я открыто говорю перед вами, но, правда, исключительно перед вами, что мне хотелось бы извлечь пользу из вашей смерти, когда бы и по какой бы причине она ни наступила. Правда, с этим я, заметьте, вовсе не спешу и не имею намерения что-то умышленно подстраивать или ускорять. Кстати, возможно, Бог захочет, чтобы я покинул этот мир раньше вас, Dominusvobiscum! Кто знает? Тогда вы извлечете пользу из моей смерти… Все в руках Божьих. Но я вижу, что, может быть, было бы лучше продолжить наш разговор не на немецком, а на греческом, он для вас более привычен.

И между двумя священниками завязалась беседа на греческом, которую отец Ружичка вел свободно, непринужденно складывая слова в фразы и произнося их с прекрасной дикцией. Разговор сам собой распадался на небольшие фрагменты, наподобие того, как и поданная к столу рыба, приготовленная на молочном пару, была разделана на небольшие порции.

I. Хлев для агнца Божьего

— Мне бы хотелось кое-что спросить у вас, — начал падре Ружичка. — И как у представителя восточного церковного обряда, и просто как у мыслящего человека, о чьем уме несомненно свидетельствуют его проповеди. Как, по вашему мнению, сотворен человек? Задавая вам этот вопрос, я не имею в виду то, что нам известно из Библии и святых отцов. Там написано, что человека создал Бог, и мы даже знаем, в какой день это произошло, но мой вопрос состоит в том, как именно?

Иеромонах Гавриил решил отложить в сторону все свои страхи и сомнения и, улыбаясь, показал на табернакль из Вены:

— Что отмеряют эти маленькие часики внутри больших часов? Из них постоянно слышится «тик-так»…

— Секунды, Dominusvobiscum!

— Вот именно, секунды. А теперь ответьте мне, знаете ли вы, что такое эти его «тик-так»? Что такое эти секунды?

— Простите?

— Сейчас объясню. «Тик» это прошлое, «так» будущее. И тут возникает самый главный вопрос: а что между ними? Ответ недвусмысленный — между ними настоящее, то есть наша жизнь. Можем ли мы согласиться с утверждением, что оно, это настоящее, представляет собой последовательность мгновений, которые постоянно проскальзывают между прошлым и будущим? По святому Иоанну Дамаскину, они не поддаются измерению, так же как не поддается измерению точка или число «один».

— Да, можно было бы сказать именно так, — задумчиво заметил отец Ружичка.

— Вот, понимаете, я считаю, что Господь Бог и Дух Святой могли создать человека потому, что обеспечили ему условие для жизни. Своего рода хлев для агнца Божьего. Это условие, этот хлев для агнцев Божьих и есть настоящее мгновение. Вот это, между прошлым и будущим. Между «тик» и «так». Оно дано нам Духом Святым. Иисус нам говорит: «Если кто не родился от воды и Духа Святого, не может войти в Царство Божие».

Тут иеромонах Гавриил обмакнул палец в вино и начертал на деревянном столе, за которым они сидели, Духа Святого в виде голубя и крест. И рядом с крестом, не прерывая речи, дописывал все, чего его речь касалась.

— Если предположить, — говорил монах, согнувшись над столом с рисунком, — что вечность исходит с Неба и дана Богом и Духом Святым, а время исходит от дьявола и движется слева направо, то вечность и время могут пересечься. Если это происходит, там и когда это происходит, в месте золотого сечения вечности и времени, и находится настоящее мгновение нашей жизни. Этой жизни нет ни в предыдущем, ни в последующем мгновении. Жизнь человека и всего живого существует только в тот один-единственный настоящий момент. Между «тик» и «так» ваших венских часов.

 

 

Это золотое сечение вечности и времени даровано нам великой милостью Вседержителя и Его Святого Духа, ибо следует иметь в виду, что во Вселенной должно существовать и некое время, которое не пересекается с вечностью и где отсутствует настоящее мгновение, в котором только и может существовать жизнь. Отсутствует золотое сечение. Отсутствует благословение Духа Святого. Таким образом, можно предположить, что во Вселенной существует еще и какое-то другое время, отличающееся от нашего, благословленного вечностью, то есть время бесплодное и лишенное милости Божьей, время, в котором нет Святого Духа, а поэтому нет и быть не может жизни.

— Следовательно, вы, Dominusvobiscum, считаете, а по сути дела верите в то, что во вселенной имеется много разновидностей «настоящего»?

— Да. Христос говорит: «…в доме Отца Моего обителей много». И именно через эти «обители», через эти разновидности «настоящего», Христос, словно перебираясь по камням через воду, вознесся на небо.

II. Пища для агнца Божьего

— Значит, по вашему мнению, Dominusvobiscum, существовал хлев, в который был помещен человек, agnus Dei. Но можно ли жить только за счет хлева, другими словами, за счет настоящего? Агнца до́лжно и накормить. В словах Иисуса, которые вы только что привели, говорится и о воде. О воде крещения, которая означает вхождение в Царство Божие. Вхождение в жизнь вечную. Что вы на это скажете?

— Некоторые истории о Богородице помогут нам сделать определенные предположения, отец Ружичка, — произнес монах, засмотревшись в окно, заполненное книгами, испускавшими запах переплетного клея и разноцветных чернил, которые он различал нюхом, так что ему не нужно было открывать рукопись или типографскую книгу, чтобы определить, какие цвета использовались в оформлении… — Есть одна прекрасная легенда о звездах, — продолжил монах. — Тому, кто ее внимательно выслушает, она расскажет о недоступном нашему опыту наблюдения золотом сечении, о тех самых, других, разновидностях «настоящего» во Вселенной и о каплях жидкости, которая там, в далеких пределах, обеспечивает выживание. С вашего позволения я хотел бы пересказать вам эту легенду.

Есть на небе среди звезд скопление маленьких звездочек, которые зовутся каплями или слезами из глаз Богородицы, а по-другому — слезным путем на небе. По этому слезному пути, по капающим из глаз Богородицы слезам в небо бесконечной толпой поднимаются мертвые детки и легко избегают встреч с черными князьями небесными…

Те слезы из очей Богородицы суть указатель пути умершим детям, то есть миллионам душ, которые движутся по Вселенной от золотого сечения до золотого сечения, от одного «сейчас» до следующего «сейчас»… А каждое такое «сейчас», так говорит легенда, если к ней чутко прислушаться, это капля питательной жидкости. Потому что там, где есть питательная жидкость, есть и жизнь. Давайте вспомним: «Если кто не родится водой и Духом Святым, не может войти в Царство Божие».

— Да, — заметил здесь падре Ружичка, — молитва ангелу воды Сахиелу гласит: «Ангел воды, войди в мою кровь и дай воды жизни моему телу».

— Именно так, вода жизни — это вода из Богородичного источника, который и есть источник здоровья, любви и счастья. Вселенная усеяна каплями «настоящего» и каплями воды. Усеяна хлевами и пищей для Божьих тварей. Любое «сейчас» — это временная дефиниция жидкости! Везде, где произошло золотое сечение и капнула капля слез Богородицы, то есть капля питательной жидкости, возникает жизнь.

— А как вы полагаете, Dominusvobiscum, куда и почему летят эти души?

— Святой отец Григорий Нисский говорит: «В природе существует необходимость того, чтобы бессмертная душа излечилась и очистилась, и если она не сделала этого в жизни земной, исцеление произойдет в будущем и в следующих жизнях».

III. Тело

— Что ж, Dominusvobiscum, мне ясно, как вы видите этот вопрос. А как вы тогда посмотрите на наше тело, которое создано для того, чтобы жить только в настоящий момент?

— У хазар, остатки которых все еще сохранились здесь, на Паннонской низменности, упоминается некий плод под названием «ку». В наше время он больше не существует. Так что можно считать, что из существа он превратился в несущество, в слово. Хазары уверены: это слово — единственное слово их языка, которому шайтан позволил сохраниться. Только это слово по воле шайтана осталось в воспоминаниях хазарской принцессы как зародыш. Следовательно, Он сохранил возможность снова воссоздать существо из несущества. Это путь, который, как говорит Библия, ведет к воплощению посредством Слова. Библия говорит, что «слово стало плотью», а хазары считают, что «плоть стала словом», из которого снова может родиться плоть. Хазарская легенда словно говорит нам, что и нечестивый не всевластен, что и он покоряется возможности возобновления жизни из сохранившегося зародыша, зерна, то есть слова, которое обновит жизнь. Итак, нечестивый знает, что не может или не смеет полностью положить конец жизни. Он знает, что слово может получить новое воплощение.

— Вот именно, вот именно, Dominusvobiscum! И он боится Творца! В связи с этим я бы хотел вам кое-что показать.

И отец Ружичка позвонил, потянув за позолоченный шнур, висевший возле стола. Появился огромный лакей в голубой ливрее, обшитой серебряным кантом, под париком, щедро посыпанным блестящей пудрой. На поясе у него висела короткая сабля. Хозяин указал ему на подсвечник, тот взял его и подошел к небольшой двери в стене. Ружичка подвел к ней своего гостя, за дверью виднелись ведущие в подвал каменные ступени. Впереди шел лакей со свечами, за ним Гавриил, в затылок ему дышал падре Ружичка. Они спустились на выложенный каменными плитами пол подвала и оказались перед огромным колодцем, украшенным плетеным железным орнаментом, над которым возвышался мощный ворот. Тяжелая крышка колодца была закрыта, а на его мраморном крае лежало несколько камней. Отец Ружичка мигнул лакею, и тот поднял крышку, которая жалобно скрипнула, словно ей больно. Звук пересек помещение и откликнулся эхом где-то далеко, под какими-то невидимыми сводами…

Иеромонах Гавриил вздрогнул, словно его ранили. Он вдруг почуял опасность и затрепетал, поняв, что находится в полной власти человека, на которого он, думая, что защищается, напал с амвона, оскорбил его и про которого предсказание говорило, что тот убьет его. К тому же рядом его вооруженный слуга. Тут, к ужасу монаха, Ружичка опять сделал лакею знак, и тот взял с края колодца один из камней. Гавриил замер, но лакей, вместо того чтобы наброситься на гостя, как тот ожидал, бросил камень в колодец. Трудно было понять, то ли лакей выбрал для нападения неподходящий момент, то ли планировалось что-то другое. Во всяком случае, падре прижал палец к губам и прошептал:

— Тсс! Слушайте!

Камень падал долго, наконец послышался всплеск, на что падре радостно всплеснул руками и сказал своему гостю:

— Дунай! Камень упал в Дунай, который течет под Сентандреей. Если бы камень падал три дня, вы знаете, на кого бы он упал!

После этих загадочных слов они по прогнившим деревянным ступенькам спустились еще глубже и шагнули на влажный песок. Тут лакей поднес подсвечник к сводчатому потолку, и они увидели старую каменную плиту, использованную в качестве строительного материала при сооружении здания, в котором они находились.

— Это надгробная плита одного грека, — сказал Ружичка, беря из рук слуги подсвечник и разъясняя то, что было выбито на камне. — Этот человек жил за пару веков до Христа. Вот здесь можно прочитать и как его звали.

Иеромонах Гавриил начал по буквам складывать имя покойного, и у него получилось:

 

Δεμοκλειδης

 

В свете свечей, трепещущем на плите, была хорошо видна выбитая в мраморе сцена: каменный гроб и прислонившаяся к его краю душа в виде прекрасной девушки, которая плачет над телом лежащего в гробу покойника, оставшегося без души. Гавриил понял, что хотел показать своему гостю хозяин: душа покойного, изображенная на плите, имела тело, и это тело было красивым, стройным, женским и молодым.

После того как они рассмотрели плиту, падре Ружичка снова дал знак лакею. Тот взял у него подсвечник, опустил его на стоявшую рядом скамью, из ниши в стене достал два прозрачных стеклянных бокала и подал их гостю и хозяину. Потом извлек из этой же ниши бутылку токайского и налил им. Когда они выпили, оказалось, что вино окрасило бокалы в фиолетовый цвет.

IV. Другое тело

— Что скажете на эту историю о другом, новом теле нашего Демоклеидеса? — спросил отец Ружичка, пока они поднимались по лестнице в столовую дома священника на сентандрейской Клисе.

Когда оба снова заняли свои места за столом, младший из них наконец-то с облегчением вздохнул и пробормотал:

— Разумеется, мы с вами не можем не согласиться, что духовное тело существует. Это слова святого Павла. Но еще Христос, после того как восстал из гроба, имел два тела. Может быть, мы можем назвать это «две природы». Этого мы не знаем. Одно Свое тело Он предъявил Своим последователям, чтобы те Его узнали, потому



Последнее изменение этой страницы: 2016-08-14; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.236.187.155 (0.03 с.)