Прогулка после смерти, или Где Он был?



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Прогулка после смерти, или Где Он был?



 

Через несколько недель после моей болезни мы сидели на террасе, и Лиза вдруг спросила меня:

— Ты представляешь себе, где Он только не побывал после смерти и после того, как восстал из гроба!

— Что ты имеешь в виду?

— А ты посмотри Святое Писание и увидишь, что Он был везде. Его прогулка после смерти охватывает невероятное пространство от Иудеи до Галилеи. Что Он искал в таких разных и удаленных друг от друга местах?

— Неплохой вопрос, — задумчиво ответил я.

— Давай попробуем составить карту Его перемещений от воскресения из гроба до вознесения, может быть, тогда мы догадаемся.

Мы принялись листать страницы Библии и чертить. С каждой страницей нам становилось все труднее и труднее. Казалось, в этой работе мы совершаем невероятно много ошибок. И по сию пору не знаю, где и что мы сделали не так, но старались мы изо всех сил. Хотели найти подмогу в библейских картах «Ministry of Jesus»[7], но в нашем деле пользы от них не было. В результате у нас получилась своя карта.

Итак, мы обнаружили восемь мест, где побывал и где встречался с людьми Иисус после того, как восстал из гроба, и до своего вознесения на небо. Первой была Его встреча с Марией Магдалиной возле гроба. Второй — с женщинами, которые от Его гроба шли по дороге в Иерусалим. Третья встреча произошла с учениками по пути в Эммаус, где Он заночевал и преломил с ними хлеб. По нашему предположению, четвертым было явление ученикам на Галилейской горе, пятая встреча состоялась в Иерусалиме, шестая на Тивериадском море, седьмой раз Он снова явился ученикам в Иерусалиме и, наконец, восьмое явление произошло в Вифании, где Он и вознесся.

Когда мы на этом основании составили карту, оказалось, что маршрут имеет четыре ответвления, а все эти ответвления берут начало в Иерусалиме. Одно шло на запад, от Иерусалима к Эммаусу, второе на север, к Галилейской горе, третье тоже на север, к Тивериадскому морю, а четвертое в сторону Вифании.

— Иисус определенно хочет нам что-то сказать своим путешествием после смерти! — воскликнула Лиза, вглядываясь в карту. — Но что? Почему мы так глупы, что не можем прочесть Его послания? Мы ошибочно трактуем их. Начинаем думать, а потом отступаем. Вот скажи, ты заметил, что мы не в состоянии ни о чем думать дольше двух минут? Что за узор Он изобразил на Земле прежде, чем покинуть ее?

— Что могут означать эти четыре ответвления? Может быть, это какая-то буква? — ломала голову Лиза. — Давай сравним нашу карту с Его буквами, с буквами древнееврейского алфавита. Может быть, она окажется похожей на одну из них?

— Насколько я помню, не похожа ни на одну. Нет ни одной древнееврейской буквы с четырьмя концами. И есть только одна с тремя. Это буква Шин. Предпоследняя буква их алфавита.

Я взял с полки книгу и открыл ее. Это был справочник по каббалистике XIII века «Сефер Ха-Темунах». Лиза, которая всегда была нетерпеливее и быстрее, чем я, выхватила его у меня из рук и принялась листать.

— Смотри, я кое-что нашла, — воскликнула она через несколько мгновений. — Похоже, мне повезло! Посмотри, они здесь утверждают, что в древнееврейском алфавите всегда не хватало одной буквы…

И Лиза принялась читать:

— «Всякий кажущийся дефект, который можно обнаружить во Вселенной, связан с этой недостающей согласной, которая в будущем появится…» Ты слышишь, что они говорят! В будущем эта буква появится! Но по-прежнему только с тремя концами. Ни слова про четвертый, так что эта история нам не подходит. Где же найти этот четвертый конец?

— Дай-ка мне посмотреть комментарии, — прервал я Лизины причитания и начал просматривать приложения. Это было издание на английском языке с тщательно составленным и удобным в пользовании научным аппаратом, поэтому я быстро нашел то, что нас интересовало. — Попадание прямо в яблочко!

— Ну, говори же!

— Я нашел четвертый конец буквы Шин! Слушай, что говорится в комментарии: «Некоторые еврейские мистики считали, что эта неизвестная недостающая буква есть буква Шин с четырьмя концами!»

И я нарисовал букву Шин с четырьмя концами.

— Потрясающе! — вскричала Лиза. — А теперь объясни, что это значит. Что нам сообщает Иисус, изображая на Земле перед своим вознесением на небо букву Шин с четырьмя концами?.. Что тебе известно об этой Его букве?

 

 

— Немногое. Общие места. С буквы Шин (разумеется, той, что с тремя концами) начинается древнееврейское слово «шалом», что означает «мир».

— Какой-то смысл тут есть. А еще что-нибудь знаешь?

— Давай посмотрим, что говорит об этом «Зогар».

Я приступил к поискам. Во французском экземпляре «Зогара» сообщалось, что Шин — это начальная буква древнееврейского обозначения двоичности — «шанаим». В связи с этим было написано следующее: «Разница между светом и темнотой состоит только в степенях, и то и другое одного рода, ибо нет света без темноты и нет темноты без света».

— А это значит, — пояснил я, — что следует преодолеть дуализм в собственных мыслях. Они, как небесные тела, имеют свою светлую и свою темную сторону.

— И это неплохое послание, но я уверена, что есть еще что-то, до чего мы никак не можем додуматься. Мы глупы, у нас медленные сердца, как говорит Иисус. Ни одно «да» не длится у нас более двух часов. Но давай посмотрим, что мы имеем. Подведем итог. Он нам сообщает о мире и о том, что и тьма и свет из одной и той же материи. И это все?

— Нет, — продолжил я задумчиво. — Иисус сам и есть эта отсутствующая буква древнееврейского алфавита, которая вписана в космос. Иисус это дополнение для пустот в небесных созвездиях, исправление космической ошибки в уравнении, ошибки, которая исправлена его явлением, добавлением четвертого конца к букве Шин. Недостающего четвертого конца. Так исправляется небесное уравнение. Но ты посмотри теперь на нашу карту, посмотри, куда ведет четвертый конец? Прямо в Вифанию, он ведет к Христову вознесению!

— Блестяще! Что-то вырисовывается… А не упустили ли мы из виду еще чего-нибудь?

— Упустили. Самое важное.

— Что?

— Хасиды говорят, что еврейское слово, которое означает радость, счастье, начинается с той же буквы. С буквы Шин. Мудрецы трактуют это слово следующим образом: «Старайся быть счастливым настолько, насколько это возможно!» Вот то самое важное, что Христос сообщает нам через этот знак.

— Это обращение Христа к нам исходит от Его другого тела. То есть того, которому ведомы дела горнего мира. А что говорит обо всем этом Церковь?

— Лиза, дорогая, мы не единственные, кто ломает над этим головы.

— Думаешь, церковники тоже рисовали нашу карту?

— Нет. Не думаю, но многих из них занимал вопрос о другом теле, это точно. Этот вопрос имеет долгую, многовековую предысторию, и ты как археолог знаешь, что это так, из собственного опыта. Знаю это и я, потому что много рылся в архивах. Мы существа квантовые. Всегда кто-нибудь да имел дело с возможным превращением post mortem[8].

— Другим телом? Кто? Тот монах в Венгрии? Говори! Говори немедленно!

 

 

Четвертая часть

 

1. Не теперь!

 

Сентандрея — это местечко на Дунае, от Будапешта примерно час езды верхом в сторону севера. В тот год зима в Сентандрее обещала быть здоровой и чистой. Последние листья каштанов опадали медленно, нерешительно выбирая место, куда упасть, как птицы, садящиеся на снег. В те времена Сентандрея была местом, где обосновались шайкаши. Так в годы, близкие к 1717-му, называли в Австрии тех, кто служил в пограничных отрядах, а были это в основном выходцы из Сербии, умело управлявшиеся с шайками — узкими быстрыми лодками, на которых они охраняли тогдашнюю границу с Турцией. Хорошо известные как опытные пограничники, шайкаши в мирное время строили дома в Сентандрее на берегу Дуная, а если шла война, патрулировали на своих лодках по реке, готовые нанести удар и веслом, и быстрой саблей. Они умели так ловко зарубить человека, что на сабле не оставалось и следа крови, и ее не надо было вытирать. Принадлежавшая некогда одному венгерскому графу, Сентандрея превратилась к тому времени в довольно важный торговый узел, связывавший Будим и Вену, здесь было много и сербских, и лютеранских, и католических церквей, чьи колокольни возносились над городом и отражались в реке.

И в то утро сентандрейские колокола звонили как обычно, от их звона иеромонах Гавриил, пострижник храма Святого иконописца Луки, проснулся с отчетливым чувством, что с ним что-то не так. Он протер глаза и вскрикнул. Что-то твердое резко кольнуло его в глаз. Он посмотрел на свою левую руку и увидел то, что причинило ему боль. В холодной колокольне, где жил иеромонах, зимой он ложился спать в черных перчатках без пальцев, которые грели руки, но при этом не мешали ему писать. Сейчас на нем были чьи-то чужие перчатки, красные, тоже без пальцев, а к одной из них был пришит перстень. Перстень был из камня, и на его руке ничего подобного раньше не бывало. Иеромонах Гавриил не любил украшений, перстень этот видел впервые и точно помнил, что накануне вечером, когда он отправился спать в верхнюю часть своей колокольни над Дунаем, ни перстня, ни чужих перчаток у него на руках не было. Теперь он снял чужие перчатки без пальцев вместе с перстнем и положил их на подоконник, где перстень сверкнул каким-то мутным блеском. Изумленный иеромонах не мог объяснить себе, что все это значит.

Его растерянный взгляд, вырвавшийся из окна, как пущенная из лука стрела, обогнав колокольный звон, перелетел через Дунай и через леса на том берегу, которые верхушками своих деревьев вспарывали туман. И пока этот взгляд несся на юг, в сторону Будима, Гавриил позавтракал горстью сушеного винограда, хлебом и ракией-траварицей, которую налил из бутыли, полной растений. Потом надел перчатки, предварительно садовым ножом отпоров от одной из них перстень, и сел дописывать воскресную проповедь. Был первый вторник декабря. От ветра из Поморишья подрагивала крыша колокольни и морщинилась поверхность монашьих чернил, изготовленных из пороха. Поглядывая время от времени на перстень, монах писал, постоянно шевеля при этом губами, потому что имел привычку произносить про себя то, что пишет:

 

Слова пророческих зорких высказываний, которые и камень разбивают, мы собираем, как капли из морской бездны, и в сей малой книге, как в малом колодце, сохраняем. А невозможно, как и сами вы знаете, все море в колодец перелить и плавать в челне по шири воды, в колодец заключенной…

 

На этом месте Гавриил остановился, отложил перо и взял перстень, чтобы разглядеть его повнимательнее. Он попытался по порядку вспомнить все, что с ним происходило. Вчера вечером его позвали выслушать предсмертную исповедь и причастить Исидору Балеари, швею с Ослиного холма. Он отправился туда, постучал в хорошо знакомую дверь, ему открыла молодая дочь умирающей, Аксиния, ее коса пахла тмином. К своему изумлению, он услышал от старой Исидоры не исповедь, а нечто совершенно другое.

— У тебя сабля в языке, отче. И ты слишком говорлив. Напасть на тебя нашла проповедовать. За это кто-то хочет тебя убить. Берегись! Я знаю его имя. У моей одинокой дочки Аксинии целая империя врагов, и только один ты, поп, ей защита. Поэтому я тебе это и говорю. Лучше тебе знать! Того, кто тебя убьет, звать Ружичка.

«Это что ж, мужское или женское имя?» — спросил себя Гавриил, а Аксиния, поняв, что священник услышал и расслышал имя, которое ему и должно было услышать, заплакала.

Это было все, что он помнил. Никакого объяснения появлению перстня по-прежнему не было. Видимо, он попал на его палец по ошибке. Ведь, войдя в дом лежащей при смерти женщины, он снял и плащ, и перчатки. И должно быть, пока он разговаривал с умирающей, кто-нибудь из находившихся в доме, из тех, что пришли помочь в трудную минуту, положил свои красные перчатки рядом с его черными. Выйдя из дома на снег, он в темноте натянул их, не заметив, что они чужие. И что к одной из них пришит перстень. Поэтому и заснул в них, как обычно и делал в зимние месяцы…

Немного успокоенный таким объяснением хода событий предыдущего вечера, Гавриил собрался и пошел на похороны на сербское кладбище шайкашей. Колокола звонили, и он невольно искал на снегу тени звуков. Увидев Аксинию, невыспавшуюся, с невыплаканными глазами, он затрепетал.

«Никого в Сентандрее не знаю по имени Ружичка. Ни мужчину, ни женщину», — подумал он, впервые со вчерашнего вечера вспомнив это имя.

К своему изумлению, он понял, что об этом же думала и Аксиния, потому что она пробормотала:

— Еще появится! Берегись, он появится. А как появится, об этом все узнают…

Тут он подумал о перстне и снова глянул на Аксинию, но ничего не сказал, решив: не сейчас!

— Не сейчас! — шепнула ему Аксиния.

 

Митрополит едет

 

Стоило колоколам отзвонить мясопустную неделю, как несколько парней спустились к Дунаю и, выбрав место, расчистили на берегу снег. Потом выкопали четыре ямы, наложили в них сухой виноградной лозы и подожгли. В реке, на глубине трех саженей, набрали глины и обмазали ею четырех заранее приготовленных поросят, а потом обложили их прошлогодними виноградными листьями. После того как лоза потеряла красный цвет, поросят положили в ямы и забросали землей. Земля вскоре начала дымиться, и, когда запахло жареным мясом, сбежались собаки и принялись обнюхивать и лизать землю над ямами, пачкая языки. В это время на кухне патриаршего дворца вспороли животы трем крупным сомам, из тех, что по ночам выскакивают на берег ловить кузнечиков, выпотрошили их, зашили в каждого по откупоренной бутылке красного вина, а потом поставили запекаться, и вино, испаряясь внутри рыбин, придало им нужный вкус. За приготовлением угощения следили пономарь и церковный сторож, а духовник отец Киприян и иеромонах Гавриил, проветрив трапезную, вышли встречать митрополита Викентия Поповича, прибытия которого в тот день ожидали в Сентандрее. Колокола звонили особым образом, приветствуя торжественную процессию, приближающуюся по дороге со стороны Пешта. В карету митрополита было впряжено шесть лошадей, ее сопровождали два форейтора в бархатных камзолах, а перед ними вели прирученного оленя с колокольчиком на шее и насаженными на рога яблоками. Правда, в тот чудесный солнечный день в Сентандрее колокола звонили не на всех колокольнях. Когда торжественная процессия проследовала мимо одной католической и двух лютеранских церквей, ни одна из них не огласилась звоном. Далее на пути была еще одна сербская церковь, а потом еще две, и колокола Архистратига Михаила радостно приветствовали митрополита. Затем процессия проследовала под укрепленными стенами Клиса, мимо католической приходской церкви Святого Иоанна Крестителя и наконец остановилась у входа в сентандрейский собор. Пока митрополита приветствовали в зале для гостей патриаршего дворца, на кухню доставили испеченных в ямах поросят, разбили запекшуюся на них панцирем глину и извлекли готовое горячее мясо, которое тут же сбрызнули пивом из Пожуна. Теперь можно было начинать. Поросят и рыбу подали в трапезную, митрополит благословил трапезу, прочитал молитву, и все уселись за стол. После обеда снова перешли в зал выпить немного токайского вина из Эгера, где протяженность галерей винных погребов всегда намного превышала протяженность улиц на поверхности земли, как заметил один из дьяконов.

Тут к митрополиту обратился сентандрейский духовник, отец Киприян, который вынес на рассмотрение тот самый вопрос, который долго и старательно подготавливался к этому случаю. Речь шла о необходимости попросить и получить от митрополии в городе Карловцы средства на ремонт сербской церкви в расположенном неподалеку Джуре. И для этого отец Киприян передал слово иеромонаху Гавриилу, чтобы тот обосновал просьбу перед высоким гостем, его преосвященством. Потому что иеромонах Гавриил хорошо знал, к кому он обращается.

Митрополит Викентий Попович был младше, чем можно было предполагать, он носил вышитую мантию с пурпурной подкладкой, золотой крест и серебряный медальон на груди, а в руке — четки из голубого ионического камня. У него был исключительный бас, и в церкви он пел на греческом лихорадочно и трепетно, а на сербском протяжно, словно созывая овец в горах. Короче говоря, он носил две души в одной и, как говорят на Афоне, красиво старился. Свой жизненный путь, который теперь заканчивался здесь, в Венгрии, он начал монахом на Святой горе в монастыре Святого Павла, потом был послушником в патриархии в Пече, а много позже оказался в роли монаха при дворе в Карловцах. Он служил при одном патриархе и одном митрополите, постоянно сохраняя репутацию человека «из двух империй», который знает больше, чем окружающие. Ему удалось остаться высоким церковным иерархом и в римско-католической Австрии, и в исламской Турции, хотя его ортодоксальная «греческая» вера — восточное христианство — не была признана государственной религией ни в одной из этих противоборствующих империй. И та и другая с трудом терпели ее на своих территориях. К тому же митрополит служил скитающемуся народу, который переселялся из одной империи в другую, преследуемый бедами, но упорно не теряющий последней надежды. И сейчас, когда Гавриил обратился к нему, это был человек с крепко сжатыми губами, хорошо просеянным взглядом и небольшими кистями рук, в которых он вертел бокал так, словно точно не помнил назначения этого предмета. Его руки никогда не соприкасались друг с другом.

— Вы знаете, ваше высокопреосвященство, что у нашего нищего народа в стране мадьярской нет ни пяди собственной земли, — начал иеромонах Гавриил. — Нас унижает и гонит всякий. И теперь, по прошествии всего того времени, как мы здесь поселились, мы здесь ни граждане, ни крестьяне, и никаких у нас прав нет, просто если кому что дадим, тому мы милы, а не дадим, они на нас войной. И одно только есть, что нас всех держит, — Церковь наша, но и ее содержать нам не по силам. Мучит нас бедность, нужда, стена в храме Святого Николая в Джуре того и гляди развалится, потолок весь прогнил и рухнул, так что тамошний настоятель Петар Еней и братья мои священники тамошние, большие и малые, научили обратиться к вам, отец наш высокопреосвященный, с просьбой помочь отремонтировать джурскую церковь. Потому что сербы там все бедняки и мало нас там, а мастера дорого стоят…

Митрополит с улыбкой и кивая головой выслушал сказанное и ответил, разглядывая свои голубые четки так внимательно, словно впервые их видит:

— Мой ответ вам не нужен, вы и сами, братья во Христе, знаете, как обстоят дела. Трудно все идет, весьма трудно, не знаю, каково-то нам после будет… Одно — это то, что бедны мы, другое — неучены, третье — мира нет между нами, четвертое — в чужой державе, под чужой властью живем, где всяк нас ненавидит, всяк нас поносит, словно злодеев и воров. Так как же мы можем хоть что-то получить или содержать или что-то дать, когда руки у нас пусты и связаны?..

Понимая, что эти красивые слова означают отказ, иеромонах Гавриил решился на другую попытку:

— Есть здесь и еще одно обстоятельство, если вы мне позволите, ваше высокопреосвященство: если наша мать Церковь не поможет в ремонте сербского храма Святого Николая в Джуре, деньги на это дадут греки, и церковь перейдет к ним. Хотя в Венгрии мы саблей своей воздвигли наши сербские церкви, не деньгами, как греки, да только после каждой войны они у нас покупают все новые и новые храмы, утверждая, что хозяин от этого не меняется, потому что и сербы греческой веры.

— Виноваты мы сами, — ответил на это митрополит. — Кто не умеет оценить ни свою выгоду, ни свой убыток, далеко не пойдет. Наша сербская сабля служит австрийскому двору, а греческие деньги служат грекам и Греции… Так-то вот… Однако следует иметь в виду и кое-что еще...

Тут митрополит встал и поднес к губам палец так близко, что мог бы коснуться его языком. Дальше он говорил совсем тихо, продолжая держать палец перед губами:

— Не все так мрачно, и всякий раз, как сербы и греки друг с другом в Австрийской империи сцепятся, в конечном счете нам это выгодно. Отделится греческий храм от сербского, построят греки свою церковь рядом с сербской, а в результате в этой римско-католической империи православных храмов становится больше…

Упорно не желая сдаваться, иеромонах Гавриил попытался использовать самые сильные доводы. Он обратил особое внимание на то, что Джур — это город неподалеку от Вены, что в церковь, бывает, заходят столичные немецкие господа, и стыдно, что церковь в таком запустении. К тому же, добавил он, кальвинисты в Джуре начали строить свою церковь, но стоит она недовершенной, иезуиты запретили закончить работу.

— Если сербская церковь в Джуре останется полуразрушенной, — закончил иеромонах Гавриил, — то все будут думать, что она, ваше высокопреосвященство, стоит в таком виде из-за запрета папистов.

— Что до папистов, — закончил разговор митрополит, — не стоит особо беспокоиться. Их здесь меньше, чем кальвинистов, так что кальвинисты для вас опаснее. Поэтому с папистами надо поддерживать связь. Их новый настоятель, который получил назначение в Риме и вскоре прибудет в Сентандрею, человек нам известный и порядочный, такой же христианин, как и мы. Скоро вы с ним и сами познакомитесь. Зовут его Франьо Ружичка…

 

Улыбка Кибелы

 

В мрачной башне колокольни при храме Святого Луки, на постели, устроенной в лодке, в темноте виднелась худая мужская фигура. Лодка была одной из тех, что входили во флотилию шайкашей на Дунае; в одном из сражений с турками кто-то из ее экипажа погиб, и после этого никто больше не хотел ею пользоваться. Теперь она служила кроватью. Вокруг на деревянных балках под потолком были разложены яблоки, айва, бутылки с ракией, пучки базилика и неочиненные гусиные перья.

Лежащий в лодке слышал, как кто-то тихо поднимается по деревянным ступенькам башни. Он слушал эти шаги и, дрожа, шептал: «Блажен тот, кто как облако, весь в слезах, гасит пламень похоти и тела…»

В полной темноте, которая пахла задутыми свечами и бывшим светом, в лодку рядом с иеромонахом Гавриилом опустился некто горячий, невидимый и дрожавший так, что лодка под ними закачалась.

— Все это вне природы и разума, Аксиния! Он действительно существует, — прошептал Гавриил, — и его действительно зовут Ружичка. Не могу поверить. И что самое страшное, он действительно направляется сюда. Затем ли, чтобы предать меня смерти? Похоже, слова твоей матери сверхъестественным образом подтверждаются. Это превосходит мое разумение… Итак, он скоро будет здесь.

— Неужели, отец, вы сомневались? Об этом все уже знают. Его ждут завтра около полудня, в доме священника уже сделали уборку и приготовили гусыню, откормленную кукурузными клецками. Нужно и нам поразмыслить на случай, если отец Ружичка начнет готовить то, что задумал.

— О чем это ты?

— Неужели вы, отец Гавриил, и вправду считаете, что он собирается с вами шутить? Нет! И мы должны найти способ позаботиться о вас, если он захочет воплотить свое намерение.

— Какое намерение? Меня прикончить?

— Вам это предсказано.

— Аксиния, Аксиния, да кто же ты?

— Я дождь, я та, с которой нельзя разминуться, — сказала она и поцеловала его так, словно этим поцелуем хотела накормить. — А вы, отец, кто вы? И не можем ли мы сделать что-нибудь, чтобы облегчить вам душу? Хотя бы наполовину.

С этими словами Аксиния извлекла из-за пазухи крохотную лепешку, еще горячую от тепла ее груди. Показала Гавриилу и крепко поцеловала его еще раз.

— Теперь я понял, что у тебя на уме, — сказал он. — «Привой»? Я тоже об этом подумал.

Девушка кивнула.

— А что другое? И сами знаете, отец, то, что есть между нами, долго длиться не может. Как черный буйвол, велик тот дьявол, что угнездился в наших сердцах. Мы должны изгнать его из себя! Я знаю, что эта ночь — ночь нашего расставания. Наша последняя ночь. С завтрашнего утра я больше не смогу любовью пить вашу душу. Ваша душа монаха должна после этого вечера очиститься. Стать чистой для дороги на тот свет, если того захочет Бог и если у Ружички получится, что он задумал. Но скажите, неужели наш с вами грех нельзя смыть исповедью у духовника Киприяна, вместо того чтобы травить себя «привоем»?

— Можно, но «привой» это нечто другое. Более действенное. Для тебя, раз ты не монашка и не должна, как я, строго следовать нашим правилам, наша любовь не такой уж большой грех, а вот мне придется подвергнуться более сильному и трудному испытанию.

— Что значит — более сильному?

— Есть разница между отпущением, которое после исповеди может дать мне отец Киприян, и тем освобождением от греха, которое происходит в результате «привоя». Если верно то, что говорят наши старики, передача растению своих воспоминаний означает, что платить приходится вдвое дороже. Потому что в том случае, когда человек прибегает к «привою», на земле остаются не только его грехи, но и все хорошее, что он совершил. А значит, на том свете, во время Страшного суда, при нем не будет не только плохих, но и хороших дел. Кроме того, это совсем не то, что покаяние на исповеди, потому что на словах каяться легко. А вот отдать и добрые дела, и грехи за то, чтобы все стереть, отдать это дереву, чтобы оно унесло все под землю, совсем другое дело. Только так достигается полное очищение и духа, и тела.

— Так что же, вы, отец, отдадите все добро, которое сделали, за то, чтобы стерлась память о нашей любви?

— Да. Но и ты должна мне помочь, и ты должна после этой ночи стереть меня из воспоминаний.

— А если вы сотрете в вашей памяти все свои грехи, то Бог их тоже забудет?

— Нет. Но я смогу начать жизнь сначала и меньше грешить.

— Этот яд растений, который стирает воспоминания, он очень силен? Сможете ли вы меня потом узнать, отец?

— Смогу, но я перестану помнить самое лучшее из всего, что между нами было…

Они лежали в лодке, прижавшись друг к другу, посреди темноты и слушали ночь. И тут он сказал, словно размышляя вслух:

— Что же это за другой закон, более сильный, чем Божий закон? Это людское желание и злонравие, которое ни плетки, ни морской глубины, ни долгой болезни, ни несчастий, ни даже вечных мук не боится!

Аксиния повернулась к нему и начала целовать его так страстно, словно поцелуями хотела заставить замолчать. И вместе с каждым поцелуем шептала какую-то фразу. Всякий раз одну и ту же.

— Что это ты делаешь своим языком? — спросил он между поцелуями.

— Смеюсь.

Он посмотрел на нее изумленно. Она лежала красивая и в сумраке словно незнакомая. И пахло от нее хлебом. Ему показалось, что сейчас он с ней впервые.

— Смеешься?

— Да. Это улыбка Кибелы.

— Значит, ты ворожишь?

— Ворожу. Конечно, ворожу. Мать научила меня волшебным словам. Она сказала однажды: когда ты выберешь мужчину, от которого захочешь родить, произнеси эти слова вместе с поцелуем, который дашь ему. Они помогут тебе забеременеть.

— Зачать ребенка? — спросил он и поцеловал ее, в ответ на что она в поцелуе повторила волшебные слова. Гавриил смог прочитать эти слова с ее языка. Улыбка Кибелы гласила: Mille dugento con sessanta sei.

— А могут ли эти волшебные слова помочь в зачатии другого тела?

— Какого другого тела?

— Духовного тела.

— Не пугайте меня, отец, лучше любите, пока еще можно, — ответила девушка, прижимаясь к Гавриилу.

Тогда он потянулся к кувшину, полному воды. Этот кувшин, из тех, что делают на Халкидиках, стоял рядом с лодкой, горлышко у него было в виде мужского члена. Гавриил наклонил его, отпил глоток, а потом влажным горлышком вошел в Аксинию, продолжая наклонять посудину до тех пор, пока из нее в девушку не вылилось немного жидкости.

— Сейчас я хочу тебя, — прошептала она.

И Гавриил наконец погрузился в любимую женщину.

Над ними царила ночь, снаружи были слышны звуки воды, тихо гудели колокола, они напоминали об их грехе и нашептывали в уши:

 

Как море, что иногда с рокотом вздымается и волнами о берега бьется, но позже, утихая, всегда возвращается в самое себя, так и сердце человеческое, взметнувшись в любови, ударяет в берег, а после к себе самому уходит…

 

 

Они помнили, что так же было и с ними, помнили вес времени, пока тихо спускались с башни и шли к берегу реки, унося на губах вкус улыбки Кибелы. Аксиния на груди грела лепешку, а иеромонах держал в руке нож. Такой, какими пользуются садовники для прививки фруктовых деревьев. Острый, как свист кнута. Когда они дошли до Дуная и нашли там цикуту, Аксиния протянула Гавриилу лепешку, а он, одаривая растение, вложил ее в одно из разветвлений. Сияла луна, было видно, что туман течет вниз по Дунаю быстрее, чем вода.

— Будем надеяться, что эта цикута не из самых сильных. Но действительно ли после того, как ты предашь забвению половину своих воспоминаний, тот грех, что лежит у нас с тобой на душе, останется в растении и не будет больше отягощать нашу совесть?

— Мы этого не знаем. Знает Бог, а народ просто верит в это. Народ верит, что, когда растения и люди обмениваются соками, они обмениваются и своей памятью.

— А сможешь ли ты после этого снова любить?

— Кого?

— Кого угодно. Меня?

— Если такое случится, мне придется снова пройти через «привой».

— Но говорят, что во второй раз это губительно. Может стоить жизни.

— Говорят.

Тут Гавриил подошел вплотную к цикуте и ножом сделал на ее стебле крестообразный надрез, как на фруктовом дереве, когда его прививают. Подождал, пока надрез заслезится, засучил рукав, рассек лезвием мышцу и прижал рану на руке к ране на теле цикуты, так что его кровь смешалась с ее ядовитым соком. Голова у него закружилась, в ушах застучало. Потом он почувствовал, что бег времени замедлился. Словно где-то поставили запруду и она не дает ему струиться с той скоростью, к которой Гавриил привык в прежней жизни. Был такой момент, когда ему показалось, что время и вовсе остановилось, его руки медленно скользнули вниз, и он упал навзничь. Аксиния обхватила его тело и с трудом перетащила в стоявшую поблизости лодку. Всю ночь она бдела над ним, лежащим в лодке, словно над больным в постели. А на заре он очнулся и поднял на нее глаза.

— Ты узнал меня?

— Да. Ты Аксиния, дочь покойной Исидоры Балеари… Что ты делаешь здесь, в лодке, рядом со мной?

— Вам было плохо, отец. Если теперь полегчало, то я помогу вам добраться до вашей колокольни.

И они, словно чужие, побрели к колокольне храма Святого Луки. В дверях башни он огляделся и спросил ее:

— Так ты та, что работает прислугой в приходском доме?

— Нет. Я там работала до вчерашнего дня. А с сегодняшнего больше не работаю.

— Почему?

— Неужели, отец, вы не знаете почему?

— Нет, почему?

— Не важно. Теперь у меня другая работа.

— Где?

— Далеко от вас. На Клисе. Меня наняли в дом священника, к падре Ружичке. Экономка у них совсем состарилась, и им нужна помоложе.

 



Последнее изменение этой страницы: 2016-08-14; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.238.117.56 (0.04 с.)