ТОП 10:

О тайниках римминого ларца, «красной селедке», ирландских террористах и о том, что значит скользить по лезвию ножа, дрожа от сладости пореза



 

«– Уже гремит гроза, вы слышите? Темнеет. Кони роют землю, содрогается маленький сад».

М. Булгаков

 

«Центр, Курту.

1. «Конт» благополучно доставлен сюда и представлен лично «Фреду», который к работе с ним меня не привлекал, а вывез «Конта» для бесед в известную вам загородную резиденцию. В отношении «Конта» определенного впечатления у меня не сложилось. Устоявшихся политических взглядов «Конт» не имеет, хотя к нашей внешней и внутрен­ней политике относится резко отрицательно. Он утверждает, что бежал прямо из страны через Финляндию, используя болгарский паспорт. Причиной этого якобы явились угрозы со стороны неизвестного лица (или организации) и даже покушения на его жизнь. По мое­му мнению, эту версию «Конт» придумал, чтобы оправдать предательство. Совсем недав­но «Фред» жаловался на «Конта», заявив, что тот не хочет идти на глубокое сотрудни­чество и на передачу секретов, якобы «не желая нарушать присягу», но готов работать как журналист и выступать с материалами, разоблачающими порядки в нашей стране. «Конт» также задумал написать книгу, но к этому еще не приступил. В процессе много­кратных бесед с ним я пришел к заключению, что мы имеем дело с весьма скользкой личностью, к тому же еще психически неуравновешенной и склонной к пьянству[62].

Каких–либо перспектив установления особых отно­шений с «Контом» не вижу. Он, как мне думается, рассчитывает заполучить через американцев жену и детей, устроиться с их помощью на работу, сделать деньги на бестселлере о деятельности нашей службы и заняться журналистской деятельностью с диссидентских позиций. По–моему, для реали­зации операции «Бемоль» – «Конт» вряд ли может предста­вить интерес. Считал бы целесообразным от контактов с ним воздерживаться, сказав «Фреду», что личные отно­шения у меня не складываются.

2. Мое продвижение в плане «Бемоли» проходит медленно, что, по всей вероятнос­ти, объясняется тем, что «Пауки» еще не закончили окончательную проверку. Во всяком случае, поездка в Каир укрепила мои позиции; как кажется, «Фред» стал больше мне до­верять. Он представил меня нескольким сотрудникам «Пауков», которых я консультирую по отдельным вопросам (справки об этом направляю отдельно), планирует перевербовку некоторой выданной мной агентуры и собирается подключить меня к разработке сотруд­ников нашего посольства. «Пауки» чрезвычайно внимательно следят за дей­ствием Цент­ра, и мимо их внимания вряд ли прошел тот факт, что Центр ведет себя пассивно и, по сути дела, лишь принимает от меня текущую информацию, не ставя новых заданий, кото­рые бы постоянно поддерживали интерес «Пауков» к моей деятельно­сти. На данном этапе это создает основные препят­ствия на пути укрепления ко мне доверия и прибли­жения к основной задаче, поставленной Центром. Том».

Это тусклое послание было катапультировано мною на экстренной встрече через спирохетичного молодого человека в очках, и на следующий день рыжий вахлак, уже в кожаной куртке и не воняющий перегаром (получил втык из Центра за плащ и сделал выводы), на том же месте сунул мне в ладонь коробок с ответом Центра, точным и крат­ким, ибо, как известно, краткость – сестра таланта – это часто повторял Маня на сове­щаниях, обсасывая по часу какую–нибудь самую простенькую истину.

«Лондон, Тому.

1) С вашей общей оценкой обстановки согласны.

2) Предложения по укреплению ваших позиций приняты нами к сведению.

3) Вашу линию на уход от контактов с «Контом» считаем в корне неправильной и просим по возможности углублять личные отношения с ним и держать нас в курсе его ис­тинных намерений. На наш взгляд, работа с «Контом» может помочь решению основной задачи «Бемоли». Курт».

«Ну и хитрецы! – думал я, сжигая телеграмму в унитазе и размешивая пепел туа­летной щеткой.– Как они тянут меня в дело с «Контом» («если он будет стоять на краю пропасти, ты можешь его и под­толкнуть»), а на фига все это нужно Алексу, не желаю­щему пачкаться в дерьме?»

Третий пункт о «Конте» был составлен в жестких тонах и наверняка согласован с самим Бритой Головой, осуществлявшим контроль сверху за «Бемолью». Центр не выно­сил, когда с ним вступали даже в легкий конфликт, и обычно бил прямо кулаком в нос, не заботясь о мягких замшевых перчатках.

Телеграмму, естественно, готовил Чижик под диктовку Челюсти, который и клал ее на стол к Мане для согласования с Бритой Головой. Я представил Маню перед грозными глазенками Бритой Головы, робкого Маню, почесывающего густой «ежик» рукой с почти вытравленной татуировкой (как гласило предание, падение сие произошло в самом нача­ле его партийной карьеры на далеком тракторном заводе; об идейном содержании татуи­ровки в Монастыре шли вечные дискуссии, и многие склонялись к тому, что там синело «Не забуду мать родную»).

Я посмотрел на календарь – в этом месяце Бритая Голова обычно ложился в боль­ницу на профилактику своего бесценного здоровья. Монастырской больницей он гнушал­ся, хотя там для него постоянно содержали отдельную палату с персональной ванной и туалетом (все полководцы службы были привержены к персональным туалетам, видно, боялись, что рядовой состав вдруг обнаружит, что его шефы, как самые обыкновенные люди, имеют несчастье мочиться и отправлять прочие неприличные нужды), а предпочи­тал загородную больницу от Застарелой площади, предназначенную для самой высокой номенклатуры, где не только проходил осмотры под глазом самой диковинной японской техники, но и активно общался в кулуарах, обсуждал политическую ситуацию в стране, прошедшие и грядущие кадровые перемещения и мелкие сплетни, без которых никто из больных не мог спокойно и навеки уснуть, мысленно устроившись в Неоднозначной Стене.

Значит, Мане пришлось мчаться на своем «шевроле» за город, виляя по узким, уставленным «кирпичами» и милицией дорогам; сам он был здоров как бык, но тоже регу­лярно ложился на обследования под давлением личного врача, силившегося любыми средствами оправдать свое существование («Зря вычистили евреев, что могут эти бла­тари с чистыми анкетами?» – ворчал Маня, теребя свой «ежик», и вспоминал, как сладко и легко жилось ему до того, как бросили его на укрепление Монастыря в величественном сером доме на Застарелой площади, где ласково–вкрадчивые и по–рабочему крепкие ру­копожатия в кабинетах и глухая тишина в коридорах, лишь иногда разрывает ее трепет бумаг: это, как испуганная лань, летит по ковровой дорожке референт на доклад к на­чальству).

Маня, Маня! Озорник Алекс приклеил ему эту кличку лишь потому, что ни густой «ежик», ни остатки татуировки, ни прямой, мужественный взгляд не могли скрыть его уди­вительно бабьего облика – баба это была, старая кисельная баба[63]: повяжи ей вокруг «ежика» и почти отсутствующего подбородка оренбургский платок – и не отличить ее от старушенций, сидящих в любой деревне на скамейке у дома и глазеющих на проезжаю­щие автомобили.

Знатоки относили Маню к разряду трудных шефов. Если его предшественник Бобер подписывал любой документ легко и не читая (взбучки за глупости и ошибки он давал страшные, устраивал настоящее аутодафе, говорили, однажды проломил кулаком стол, некоторых даже выносили в глубоком и искреннем обмороке, поэтому все бумаги готови­лись тщательно и с учетом его твердого стиля), то Маня прочитывал все от начала до конца, вгрызаясь в каждое слово и даже пунктуацию (!), и, прежде чем поставить свою закорючку (некий глубокомысленный вензель, разработанный им еще во время трудов на тракторном заводе), правил и правил разными карандашами, рассыпал весь документ на части и собирал воедино совершенно в другой последовательности, приказывал все пе­репечатать, снова все перечитывал, иногда приходил в ярость от бестолковости испол­нителя, но чаще всего оставался доволен своею работой.

Бобер лишь в редких случаях удостаивал документ своей резолюции (обычно с его слов это делал помощник: хитер был Бобер, не любил оставлять следов и, если дело разлезалось по швам, всегда снимал стружку с помощника, якобы исказившего его муд­рейшие распоряжения), Маня же из–за любви к печатному слову и привязанности к мек­ленбургской словесности (на самой последней работе в Доме он занимался идеологией, защитил кандидатскую о Принципах и считал себя виртуозом пера) не резолюции писал, а целые эссе, писал со страстью и душой, иногда даже на отдельных страницах, пока, наконец, мудрый Челюсть, охраняя репутацию шефа (и свою тоже), не убедил его уме­рить пыл и ограничиться такими содержательными формулировками, как «Пр. перегово­рить» или «Обсудим».

Но от правок Маню отучить не удалось: при виде любого текста зажигались хищны­ми искрами его прямодушные глаза, мятое лицо розовело от предстоящего наслаждения, он долго выбирал по цвету, по длине, по внешнему виду, по марке ручку или карандаш – они лежали и стояли на мраморном письменном приборе в загадочном беспорядке – и впивался в документ с ретивостью изголодавшегося бульдога, сжимал скулы, играл жел­ваками и превращался на миг в мужчину – пух и перья летели в разные стороны, словно пес раздирал на части лебяжью перину.

Но когда испещренный линиями и кружками текст, рассыпавшись, снова интегриро­вался в единое целое, перепечатанное обозленными уставшими машинистками (Маня никогда ничего не успевал, сидел допоздна и держал при себе всех заместителей и 2–3 технических работников), то оказывалось, что суть текста оставалась такой же, только начало перекочевывало в финал, а финал попадал в начало.

Конечно, Алекс не настолько глуп, чтобы кричать на каждом углу, как он тайно назы­вает Маню, но с Челюстью этим я уже поделился,– хохотал тот до упаду, точно так же, как и тогда, когда я впервые назвал его в глаза Челюстью («Здорово придумал, старик, у меня на это не хватило бы мозгов!»).

Я вышел из туалета, попыхивая сигарой, забивающей запах дыма от сгоревшей бумаги, вошел в ванную и причесался специальной щеточкой, предназначенной одновре­менно и для регулярного массажа натруженной светлой головы.

Облившись слегка «Аква вельвой» («гори, гори, моя звезда!»), я вышел в халате в гостиную, где тонула в телевизоре грустная Кэти, которая прильнула ко мне так нежно, что заставила забыть не только о Мане, но даже и о Бритой Голове.

Яростный диалог тут же на тахте оказался не таким безрадостным, как я предпола­гал, а вскоре разговор вошел в обычную колею.

– Когда мы с тобой походим на яхте, Алекс? Или мне ее продать?

– Зачем продавать? Выберем время и съездим в Брайтон. Заодно я повидаюсь с папой, давно его не видел.

Она закивала головой и погладила меня по волосатой мужественной ноге.

Это вызвало у меня необыкновенный прилив нежности.

– Когда наконец мы снимем дом? Надоело жить на две квартиры. И вообще, милая, нам пора уже связать себя формальными узами… в конце концов я не хиппи, а солидный человек, мне надоел свободный брак… я уже сто раз говорил, что хочу ребенка… даже двоих…– Я не скупился на обещания, добродетельный Хилсмен уже не раз намекал на то, что мне пора упорядочить мою бурную жизнь, да и Центр призывал закрепить свой семейный статус ради «Бемоли» – что делать, если на человека давят две такие мощ­ные организации?

Реакция Кэти была предсказуемой: изящный жест голой руки (ах, бросьте! не гово­рите глупости, сэр! какой ребенок? я вас люблю, как дай вам Бог любимым быть другой, элегантного, сильного и с чарующим пробором! зачем нам семья? какая скука!), бело­зубая улыбка (зубы Кэти были нашей общей гордостью, удивительно, что она не пору­чила мне их чистить – так заботливо мы оба к ним относились), затем она перепорхнула на мои распахнутые колени (тут мне в голову пришла поэма из единственной строфы полузабытого мекленбургского поэта: «О, закрой свои бледные ноги!», я не расхохотался лишь потому, что испугался растерять в смехе все свои скаковые качества), и я простучал голыми пятками за нею в спальню, радуясь лишнему шансу походить босиком.

Второй антракт пришлось смочить вином. Хотя лепету Кэти я совершенно не верил, меня согревала мысль, что она все же отвергла мое брачное предложение – никогда, никогда, никогда коммунары не будут рабами!

С Риммой этот больной вопрос мы решили проще: ехали на трамвае, увидели загс и зашли.

Мы жили в другие времена и любили друг друга крепко (ах, Алекс, ты стареешь и слабеешь, ты стал сладко–сентиментальным, брат, скоро и менторствовать начнешь: мол, учитесь, молодые, берите пример с моей образцовой семейной жизни!), счастливые годы, веселые дни, как вешние воды…– и ничего не осталось, кроме слабых раздра­жающих воспоминаний.

В конце моего последнего мекленбургского визита Челюсть решил разрушить лед, уже несколько лет разделяющий кланы Капулетти и Монтекки, и пригласил нас домой в гости. Одевался я тщательно и решил придать себе богемный вид, повязав шею угольно–черным платком с искрой (его десять лет тому назад подарил один агент: снял, душка, и отдал, увидел, что вещь мне понравилась), который давно валялся где–то в моем гарде­робе, но там его не оказалось, и я начал шарить по всем сусекам – событие экстраор­динарное, терпеть я не мог барахтаться в шмотках, никогда не помнил, где что лежит, а на Риммины шкафы смотрел с боязнью, знал, что они забиты барахлом, которое я приво­зил по ее заказам.

Тут я нарушил традицию: очень хотелось потрясти Челюсть и его деревню – Боль­шую Землю черным с искрой платком, обернутым вокруг шеи а lá лорд Байрон, под клет­чатым пиджаком с кожаными заплатами на локтях, криком моды, особенно вкупе с мыши­ного цвета фланелевыми штанами.

И я зарылся во встроенный шкаф в коридоре, взрыхлил там все, но платка не обна­ружил, зато налетел на пистолет–пулемет «венус», о котором совершенно забыл,– бле­стящая штука длиною всего лишь в 38 сантиметров, калибр 5,6 мм, скорострельность – 5000 выстрелов в минуту. Купил я это чудо военной техники в Майами, штат Флорида, на случай революции (или контрреволюции) в Мекленбурге, когда озверевшие толпы начнут штурмовать комфортабельные дома для «белых», вешать на фонарях номенклатурных дядей, а заодно и невинного агнца Алекса – кто будет разбираться, великий ли он раз­ведчик или обыкновенный стукач, заложивший десятки невинных людей.

Впрочем, счастливая находка совершенно забытой вещи не остановила моих уси­лий, я рыл, как тот самый крот истории, воспетый моим соседом по Хемстеду на Хайгейт­ском кладбище, так и не дорывший ее до всемирной диктатуры пролетариата, и вдруг уткнулся в знакомый ларец, прикрытый коробками с туфлями, я открыл его и – о Боже!

Именно в этот момент возвратилась из цветочного магазина Римма и застыла на пороге, пораженная, если не убитая, кавардаком в апартаментах.

– Откуда у тебя такая груда бриллиантов?! – Я был поражен, и как тут не пора­зиться, если найден целый клад, целый ювелирный магазин – откуда свалились эти сокровища? Неужели это все наше? Полная чепуха! Я привозил ей, конечно, много, и тут покупали, но столько… нет!

– Что это ты надумал рыться в моих вещах? До сих пор это за тобой не наблюда­лось!

– Неужели это все мы накопили? – Мне даже страшно стало: вдруг нагрянет сей­час Бритая Голова со взводом солдат и застанет меня над сундуком с золотом, словно Скупого Рыцаря.

– Представь себе, все это мои драгоценности! – Меня резануло слово «мои», хотя вдевать ее серьги в нос я не собирался,– Приходится продавать некоторые вещи, кото­рые ты привозишь, ведь они все равно износятся или испортятся, а драгоценности всегда в цене… хороший вклад!

– Неужели на наши вещи можно накупить столько бриллиантов?

– Знаешь что, Алик? Не лезь не в свое дело! Что ты в этом понимаешь? Катаешься себе там как сыр в масле на казенных харчах… К тому же тут и мамины бриллианты…

– Мамины? Никогда не думал, что у нее что–то было…

– Конечно! Было только у твоего слесаря папы… Ты пойми: в Мекленбурге вещи стоят дорого, а драгоценности дешево, ясно?

– Римма, в чем ты пытаешься меня убедить? Ты лучше скажи, откуда все это?

– Ах, ты начал следствие? Проснулась профессиональная жилка? Хорошо! Все это подарил мне любовник!

Я только захохотал и сбил себе весь запал гнева – днем с огнем в Мекленбурге при всей фантазии не сыскать такого богача. Конечно, при жесточайшей экономии и умелом обороте со шмотками и техникой Римма могла сколотить капиталец и разумно инвести­ровать его в драгоценности… Разве не здравый смысл? Тут я отыскал любимый шейный платок. Из–за чего, собственно, сыр–бор? Не украла же она? Конечно, у Риммы имелись капиталистические замашки, с Молохом она не ссорилась, жила в дружбе, и, кстати, я сам это всегда ценил. Если бы не Римма, черта лысого я получил бы, а не дачный участок, все это не моя стихия. Вершина моей коммерческой деятельности – это сдача пустых бутылок, да и тут меня всегда обсчитывали, а я и не спорил: противно было. Наверное, Римма справедливо считала меня тряпкой и орала: «Если бы ты родился женщиной, то постоянно был бы беременной!» Что ж, невелика беда!

Я завязал на шее платок, чуть взбил и взрыхлил его, стараясь сделать это небреж­но, что само собой получалось у любого европейца, а мне стоило многих тренировок пе­ред зеркалом, и набросил пиджак раскраски шахматной доски. Такими пиджаками пора­жал Лондон король Эдуард VIII, женившийся на американской актрисе вопреки воле двора и истеблишмента, за что и поплатился короной,– вот это герой! Вот это настоящий мужчина!

Я надел фланелевые брюки мышиного цвета на подтяжках с белыми слониками (слоники приносят счастье, а Алекс никогда не забывал ни о располо­жении звезд, ни о гороскопе) и узорчатые туфли «ллойдс», которые не хочется снимать даже перед сном, и закончил шедевр, воткнув в верхний карман пиджака белый платок, но не так, как делают это мекленбургские клерки, не на миллиметр–два вверх от кармана, а на полную катушку и небрежно, чтобы торчал он, как гордая белая роза!

Челюсть Николая я уже имел счастье лицезреть и в день моего приземления, когда он ошеломил мир своим внезапным приездом в аэропорт, и на работе, и на конспиратив­ной квартире, куда я приволок ценные заказы: золотые запонки с изображением Нефер­тити и еще кое–что (заграничные подарки, стыдливо именуемые сувенирами, давно вошли в плоть и кровь Мекленбурга, их уже не просили, а требовали).

Особенно в ходу были рыболовные снасти, и мне пришлось специально наладить бизнес с владельцем магазина рыболовецких принадлежностей – ведь спрос на все эти крючки и блесны не имел границ: все бонзы Мекленбурга охотились и ловили, особенно любили половить, подпить, к вечеру загрузить всех чад и домочадцев очисткой рыбы и снова хряпнуть перед здоровым сном.

Челюсть принял «Нефертити» для себя и спиннинги для своих контактов (сам он не ловил, а охотился – это уже на ранг выше) и заказал по просьбе тестя два снайперских прицела для стрельбы по кабанам с вышки (егеря сгоняли бедняг в стадо, и палить мож­но было, не целясь) и особый чехол для охотничьего ружья, сделанный из стали и не позволяющий тягачу, трактору (или танку), везущему прицеп с убитыми фазанами (каба­нами, тиграми, слонами), переехать и сломать ружье, случайно положенное на дорогу,– такой случай якобы у тестя был: тягач повредил ему подарочную бельгийскую винтовку во время охоты в заповедном хозяйстве.

Мы проехали мимо памятника виконту де Бражелону (голубь на его шлеме радовал­ся жизни) и прямо у муниципалитета свернули на улицу Отца Уникальной Театральной Системы.

Римма немного нервничала – ведь наш визит знаменовал собою новую страницу в истории домов Капулетти и Монтекки: близкая дружба, свадьба, потом вежливое охлаж­дение до телефонного уров­ня, вдруг новый всплеск в виде ночного визита к нам Николая Ивановича после пьянки и приглашение к нему домой – событие национальной важ­ности!

Челюсть уже перебрался во внушительный номенклатурный дом, перед которым моя весьма приличная обитель выглядела, как лачуга (правда, в случае заварушки его атаковали бы в первую очередь и не помог бы тут даже пистолет–пулемет «венус», ка­либр 5,6 мм), мы вплыли в роскошное фойе – иначе не назовешь эти устланные коврами просторы с импортными щетками–половиками у входа, целой оранжереей заморских цве­тов в керамических кашпо, развешанных на витиеватых железных перегородках, с мягкой мебелью и вкрадчивой дежурной, которая одновременно и обдавала бездонным госте­приимством, и испепеляла проницательной рожей ветерана местной охранки.

Большая Земля за истекший период (нет, Чижик, ты в гроб сойдешь со мной вместе с азбукой канцелярита!) стала еще необъятнее и превратилась в целый Материк, ноги совсем укоротились, и когда–то ястребиные очи прикрывали матовые очки – видимо, по­сле ночных бдений над историческими романами из жизни французских королей (пример для подражания) зрение пришло в негодность.

Апартаменты, точнее, покои с цветными витражными дверями, хрустальными люс­трами, пейзажами, в которых доминировали березы и осины, окружен­ные талым снегом и весенними ручейками, кожаным гарнитуром и палисандровой стенкой, вполне соответст­вовали новому стилю Мекленбурга, сменивше­му суровый аскетизм борцов за справед­ливость на роскошь не обреченного на неизбежную гибель ново­го класса.

В холл влетели нас встретить два ангела, мальчик и девочка, улыбающиеся, как на рекламе импортной зубной пасты, дети на американский манер сами протянули руки для пожатия (уж не гувернантку ли завела семья Челюсти?) и тут же удалились, приняв из рук мамы врученный мною букет потрясающих роз, купленных за дикую цену на рынке неда­леко от памятника Буревестнику.

Стол, покрытый алой скатертью (тоже не случай­но: Челюсть любил этот цвет и частенько повторял цитату из Уитмена, в свою очередь, процитированную Усами, в чьих трудах он ее и подцепил: «Мы живы, горит наша алая кровь огнем неистраченных сил!»), ломился от распределительных яств и набора напитков, включавших даже «гленливет» (Николай знал мои слабости, впрочем, будем к нему справедливы: с юных дней он любил жить широко, не мелочился и всегда давал взаймы, я же, например, еще не дав, уже чувствовал себя обворованным).

Римма и Большая Земля изображали радость после вынужденной разлуки (обе, наверное, с удовлетворением фиксировали друг у друга новые морщины, складки и жиро­вики), щебетали через стол, вспоминая общих и особенно покойных подруг и делясь советами по воспитанию детей (телефонный контакт все–таки не прерывался, и они были в курсе семейных дел), мы с Челюстью произносили несуразные тосты, сознавая их глу­пость, но в то же время и необ­ходимость, затем Большая Земля лично внесла бара­нью ногу («сделала сегодня ногу со сложным гарниром» – тогда это мистическое обозначе­ние вошло в моду во всех первоклассных ресторанах Меклен­бурга, я тут же придумал себе эпитафию: «Тут лежит несложный Алекс Уилки, который съел сложный гарнир и от него погиб»), затем мы переместились на кожаную мебель, где Коленька (между прочим, специально надел подаренные мною запонки с головою Нефертити), как в доброе старое время, исполнил «Не счесть алмазов в каменных пещерах»,– партия не его голоса, но заучил он ее еще тогда, когда у него прорезался тенор; женщины разнеженно слушали, Большая Земля тихо подпевала, раздувая свои мехи–бюст.

Оставив женщин наедине с их нержавеющей дружбой, мы взяли кофе и переме­стились в кабинет–библиотеку. Челюсть за многие годы я изучил как свои пять пальцев, и его полные и неполные собрания меня не потрясли: дай Бог, если за свою славную жизнь он прочитал хоть одну серьезную книгу!

Правда, он проштудировал несколько полезных книг типа «Крылатые слова» и «Сборник застольных анекдотов» на английском; мой опытный взгляд сразу засек стопку книжонок с закладками, по корешку я определил словарь цитат издания «Пингвин», со­держащий мудрые высказывания на все случаи жизни и индекс, по которому их легко было зацепить. Челюсть готовился буквально ко всем общественным мероприятиям, репетировал выход даже в гости, дабы выглядеть человеком эрудированным, разве только в постель с Большой Землей не ложился, не подкрепившись броской цитатой, анекдотом или отрывком из мемуаров военачальников (в его высокой среде проблемы войны частенько накаты­вались на бессвязное бормотание после фужеров с водкой).

В далеком углу я заприметил маленькое фото Усов в орденах (они все чаще укра­шали лобовые стекла грузовиков в те неопределенные дни) – ого! Это говорило о мно­гом, это означало, что жесткие тенденции в мятущейся мекленбургской политике продол­жали нарастать: ведь Челюсть зазывал в свой кабинет не только так называемых старых друзей вроде меня, но и тестя, и его коллег, живущих напротив, в охраняемом доме–дворце.

– Ты сегодня какой–то грустный…– заметил Николай,– Думаешь об операции? Не стоит! Я уверен в успехе… конечно, если мы не будем идти на поводу у руководства.

– Давай не говорить о делах,– попросил я, в печенках у меня эта «бемоль», ну ее к черту!

– С женой, что ли, поругался? – Он был наблю­дателен и почувствовал холодок в наших общениях с Риммой.

– Надоела эта дурацкая жизнь, Коля. Трудно. Сомневаюсь, что мы сможем жить вместе, если я вернусь…

Он начал меня успокаивать, а размякшего Алекса понесло по волнам, и я вывалил ему о драгоценном ларце.

– Как бы она тут не запуталась. Бухгалтер из меня плохой, а она спекулирует шмот­ками…– исповедовался дурак.

Сказал – и обделался: ведь дал Челюсти козырную карту, заложит при первом же случае, если ему будет выгодно.

Но он реагировал благодушно:

– Ах, Алик, сейчас такое время… все продают, деньги–то нужны. Тем более что вы строите дачу… Только предупреди, чтобы она делала все осторож­но.

– Надеюсь, что все это между нами,– вякнул я.

– Как тебе не стыдно! А еще старый друг!

Я не стал спорить и отхлебнул «гленливета», захваченного хозяином из гостиной.

– Хорошо ты пьешь, здоровяк, я подох бы от таких объемов! Ты Солженицына читал? И как?

Я неопределенно пожал плечами.

– Зря его выпустили,– продолжал он,– стрелять таких надо! Дали бы мне, рука не дрогнула, и целил­ся бы я ему медленно, прямо в лоб, чтобы он лучше почувствовал, какой он гад!

Я промолчал: ну его к черту, достаточно и того, что разболтал ему насчет ларца, ну его к черту, парень он хороший, но… зачем делиться с ним тайнами? Разве он поможет? Кто поможет тебе вообще, если жена и сын смотрят на тебя, как на денежный мешок? Для чего вообще я живу? Для того, чтобы Бритая Голова шепнул по пьянке Самому–Са­мому (стараясь не задеть застрявшими в коронках мясными ошметками глухое ухо) о том, что в Англии («что? что? где? где? в Андах?») живет–поживает некий разведчик Алекс, преданный Делу и рискующий своей единственной жизнью ради Великих Идеалов и муд­рой политики Самого–Самого? О том, что бесстрашный Алекс рано или поздно отловит и удавит Крысу?

К концу вечера я все же весело нажрался, был блестящ и остроумен – так по край­ней мере я парировал на следующий день упреки Риммы, добавляя, что «тому, кто не грешил, не будет и прощенья, лишь грешники себе прощение найдут!» – изобретательно танцевал с Большой Землей под «ах, Тоня, Тоня, Тонечка, с ней случай был такой, служи­ла наша Тонечка в столовой городской» (пел сам, забыл, что она не Тоня, а Клава), ей это безумно нравилось, пока я не уронил ее на пол.

На прощанье Челюсть одел и Римму, и меня (так в Кембридже одевает профессор своего не менее почтенного коллегу), на пустой улице Буревестника я сразу же нашел свободную машину, что в трезвом виде мне никогда не удавалось, которая и доставила нас до дома.

Утром я проснулся рано, не умываясь, сел в машину и поехал на пляж недалеко от речного вокзала, чтобы смыть тоску и похмелье. Город уже проснулся, спешили на работу люди, у киосков стояли очереди за газетами, деревья еще не устали от жары и пыли, по воздуху плавал тополиный пух.

Я медленно заходил в воду, ступая осторожно по грязному дну, вода поднялась по грудь, по самую шею, я решительно пошел вперед, и она накрыла меня с головой (под­водное ныряние всегда было моим хобби). Я шагал и шагал, как герой юности Мартин Иден, упираясь, подгребая руками и мешая воде вытолкнуть меня наружу, темно–зеленый потолок нависал надо мной, я шел и шел, напрягая все свои силы и волю…

«Созвездий мириады сюда не шлют лучи, молчат здесь водопады, не пенятся клю­чи; ни радости беспечной, ни скорби быстротечной,– один лишь сон – сон вечный, ждет в вечной той ночи»,– повторял я, как молитву, строчки, которые по моему настоянию Сережка освоил и исполнял под гитару, заменявшую ему Баха и Плутарха.

Помню судорогу гребущих рук, сопротивление ног, тянущих обратно на дно, боль в плечах, уходящий свет, который вдруг показался единственным, самым важным и самым нужным маяком… Очнулся я на мокром песке, выворачивало меня наизнанку.

Все это было давно, в дни зарождения «Бемоли», а сейчас я валялся в постели с Кэти, и мы щебетали по поводу меблировки нашего еще не купленного дома…

Через неделю меня срочно вызвал Хилсмен и без всяких церемоний положил на стол уже расшифрованную американцами телеграмму Центра.

«Лондон, Тому.

Нами готовится мероприятие большого государственного значения, связанное с переброской «Саперам» нескольких партий «пива». В этих целях проверьте готовность тайников «Рассвет» и «Темница». 25 сентября (запасная встреча через день) вам пред­стоит провести встречу с представителем Центра по условиям связи «Грот» для обсуж­дения деталей передачи «пива» «Саперам».

Телеграмма меня ошеломила, хотя Центр ударил в самую точку: не было вопроса, который мог бы поставить на уши всю американскую службу (и англичан тоже), чем «Саперы», то бишь экстремистское крыло Ирландской Республиканской Армии (ИРА), террористической организации, действующей не только в Ольстере, но и в Лондоне, где они временами взрывали бомбы. Западная печать обвиняла Мекленбург в снабжении террористов оружием («пивом»), но я знал, что мы боялись прямых контактов с ними как огня, и не раз говорил об этом Хилсмену.

Вопрос этот муссировался и во время моего последнего визита в Мекленбург, когда Челюсть в наших приватных беседах даже высказал мысль, что если бы Крыса действии­тельно находилась в стенах Монастыря, то она не преминула бы информировать своих хозяев о действительном положении вещей.

– Возможно, Крыса и информировала об этом противника,– заметил я,– Но они специально подливают масла в огонь, дабы разжечь ненависть к миролюбивой политике нашей страны. В конце концов дезинформация всегда оставалась мощным орудием про­паганды!

Челюсть, поразмыслив, согласился со мною, и на этом разговор о «Саперах» закон­чился.

– Что вы об этом думаете? – Великий волшебник Гудвин из Канзаса сузил глаза и вытянул нос, словно хотел вынюхать мои мысли.

Я даже удивился такой прыткости Центра, просто феерической оперативности, раз­рушающей мои представления о ритме монастырской работы. Я сразу усек, что Центр внял моей просьбе и подбросил реальное дело, способное поднять доверие к Алексу до высочайшей планки. Но как это все будет выглядеть?

– Надо дождаться встречи… решение самого высокого уровня, вы сами видите, что меня к этому делу они не привлекали, да и роль мне отвели, как я понимаю, подсобную. Очевидно, Центр вел переговоры с ирландцами по другим каналам.

– В каком районе «Грот»?

– В районе доков, кажется, вест–индских…

– Прекрасно. Проводите встречу и сразу же свяжитесь со мной. Теперь о Ландере. Вы на него подействовали, спасибо! Во всяком случае, пить он перестал[64]. Хотя мы обес­покоены состоянием его нервной системы.

– Куда вы спешите, Рэй? Никуда он от вас не уйдет со своими секретами! Дайте ему привыкнуть к обстановке, успокоиться – и он сам забудет о своей присяге!

– Согласен. Скоро мы его устроим в одну эмигрантскую газетенку, пусть работает там под чужой фамилией, а потом видно будет… Мы готовы на обмен семьи. В нашей тюрьме сидит шофер вашей легальной резидентуры, задержанный вместе с двумя сотрудниками во время встречи с одним служащим «Дженерал моторс». У них были дипломатические паспорта, а ему, бедняге, не повезло… Мы готовы пойти на этот жест, поскольку он отвечает американской позиции по правам человека.

– Очень разумно! – согласился я, еле сдерживая раздражение. Права человека! Ненавижу эту американскую брехню! Будто Хилсмен не стрелял в безоружных во время войны во Вьетнаме, предварительно натренировавшись на овцах, одетых в шинели мекленбургского производства! А кто поставлял оружие «отрядам смерти» в Бразилии, перестрелявшим не одну сотню людей? А кто готовил покушения на Фиделя? Кто хлопнул Че Гевару? Так что нечего качать права, нечего искать соломинку в чужом глазу, не видя в своем и бревна!

– Будем считать, Рэй, что с Юджином все в по­рядке и моей помощи больше не требуется…

– Ну зачем же так? – От Хилсмена не укрылась моя обида, когда меня, словно пешку, сбросили с доски после триумфального возвращения вместе с Юджином из Каи­ра.– Вы оказываете на него благотворное влияние… он очень тепло о вас отзывается! Кроме того, нам постоянно нужна информация о его настроениях…– Черт возьми, слов­но с Центром сговорился! Тот тоже долдонил об этом. Нет, дорогие друзья, катитесь вы подальше, не нужен мне ваш «Конт», у меня свои задачи, валяй, Челюсть, бери лыжи, закутай свои мрачные уши в шарф, не забудь диппаспорт, садись в лайнер и сам заним­айся этим делом.

25 сентября, согласно указанию Центра (скажи, Чижик, когда–нибудь выветрится из меня этот окостеневший стиль или так я и отдам концы согласно воле Центра?), я вышел на встречу с таинственным представителем в районе вест–индских доков, в небольшом парке около ветхого паба «Остров весе­лья».

Шел я беспечно и легко, как на свидание с любимой девушкой, и сразу же увидел, что все вокруг уже обставлено наружкой: в ста ярдах от паба двое работяг со специаль­ной машины обстригали деревья – по их нетрудовым рукам и лоснившимся шеям я по­нял, что это стационарный пост, возможно, с телесистемой замкнутого контура, позволя­ющей не только наблюдать слияние в шпионских объятиях, но и прослушать весь разго­вор.

Не успел я развалиться на скамейке, как из правой стороны парка, словно из небы­тия, вывалилась и быстро покатилась ко мне фигура в просторной болонье, прикрытая сверху игривой шляпой с пером, какие носят легкомысленные тирольские стрелки (этими безыдейными импортными шляпами уже несколько лет заваливали прилавки Меклен­бурга). Ба! Знакомые все лица! Дорогой Евгений Константинович, милый Болонья! Как ваши бородавки? Физкульт–привет! Я даже затосковал по тому заброшенному городку, где ухабы и белье на веревках, где торжественно и оскорбленно стоят поруганные церкви и ютятся перекошенные домишки. Салют, Болонья, как поживает торговец медом и первый любовник города Зальцведеля Семен? Привет, Болонья, ты в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес, а там ты районная опора власти. Какими судьбами занесло тебя в суровый Альбион?

Лицо его выражало решимость человека, готового немедленно прикрыть грудью дот:

– Извините, как мне проехать в Челси? Спрошено было на таком жутком английс­ком, что если бы я не знал Болонью, то принял бы его за загулявшего голландского матроса.

– Лучше автобусом номер семьдесят два… Болонья посмотрел на часы, мы широ­ко, по–мекленбургски улыбнулись друг другу, и он плюхнулся на скамейку, оглушительно шурша пластиком.

– Очень рад вас видеть! Все о'кей! Я очень тщательно проверялся, ничего подозри­тельного нет. На подходе Семен проводил за мной контрнаблюде­ние…

– Семен?!

– Тот самый Пасечник, помните? Знаете, он женился… Впрочем, здоровье у него железное…

– Давайте прогуляемся по парку! – И мы повернулись спинами к направленным микрофонам стационара, о котором Хилсмен не счел нужным меня предупредить, и за­шагали по аллее.

– Извините меня, Алекс, но я буду очень краток. Прежде всего сориентируйте меня по обстановке. В каком состоянии тайники «Рассвет» и «Темница»? Вы их проверяли?

– А много ли у вас «пива»?







Последнее изменение этой страницы: 2016-06-28; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.228.21.186 (0.028 с.)