Свидетельство судейского секретаря



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Свидетельство судейского секретаря



«Вот уже час, как мы со следователем находимся в Желтой комнате вместе с подрядчиком, который, следуя планам профессора Станжерсона, строил флигель. Подрядчик пришел вместе с рабочим. Г-н де Марке велел полностью очистить стены, то есть велел рабочему снять наклеенные на них обои. Простучав их заступом и молотком, мы удостоверились, что никакого отверстия в них нет. Пол и потолок мы тоже долго исследовали, но так ничего и не нашли. Да и нечего было находить. Г-н де Марке был в полном восторге и непрестанно повторял:

– Какое дело, господин подрядчик, какое дело! Вот увидите, мы никогда не узнаем, каким образом убийце удалось выйти из этой комнаты!

Тут г-н де Марке, лицо которого буквально светилось оттого, что он ничего не мог понять, соизволил вдруг вспомнить, что долг его заключается в обратном, то есть как раз в том, чтобы стараться понять, и позвал жандармского бригадира.

– Бригадир, – сказал он, – ступайте в замок и попросите прийти ко мне сюда, в лабораторию, господина Станжерсона и господина Робера Дарзака, а также папашу Жака и велите вашим людям привести ко мне сторожа и его жену.

Через пять минут все эти лица собрались в лаборатории. Начальник полиции, который только что прибыл в Гландье, тоже пришел к нам. Я сидел за письменным столом г-на Станжерсона и уже готов был начать работать, как вдруг г-н де Марке произнес маленькую речь, столь же оригинальную, сколь и неожиданную. Он начал так:

– Господа, если вы пожелаете, то мы можем отказаться от старой, испытанной системы допросов, ибо допросы на этот раз ничего не дадут. Я не стану вызывать вас к себе по очереди, нет. Мы все останемся здесь: господин Станжерсон, господин Робер Дарзак, папаша Жак, сторож и его жена, господин начальник полиции, господин судейский секретарь и я! И пускай все мы окажемся на равных правах, пускай сторож и его жена забудут на время, что они арестованы. Мы просто, так сказать, поговорим! Я позвал вас всех сюда просто поговорить. Мы находимся на месте преступления – так о чем же нам говорить, как не о самом преступлении? Вот и поговорим о нем! Давайте поговорим! Поговорим свободно, выскажем и умные, и глупые вещи. Будем говорить все, что придет нам в голову! Будем говорить без всякого метода, ибо никакой метод нам помочь не в силах. Я обращаю горячую молитву к божественному случаю, случаю на пути нашего познания! Итак, начнем!.. – Закончив свою речь, он, проходя мимо, шепнул мне тихонько: – А? Каково? Представляете себе, какая сцена! Нет, вы только вообразите! Я сделаю из этого коротенький акт для водевиля. – И он радостно потер руки.

Я перевел взгляд на г-на Станжерсона. Надежда, которую, должно быть, пробудило в его душе последнее сообщение врачей, заявивших, что после полученных ранений мадемуазель Станжерсон может остаться в живых, не стерло с этого благородного лица следы величайшего горя.

Человек этот, который почти уже простился навек со своей дочерью, все еще не мог прийти в себя. Его голубые глаза, такие ласковые и ясные, исполнены были невыразимой печали. Мне доводилось несколько раз видеть г-на Станжерсона во время общественных церемоний. С первой встречи я был поражен его взглядом, чистым, словно взгляд ребенка, это был сказочный взгляд, возвышенный, неземной взгляд изобретателя или безумца.

Во время этих церемоний позади него или рядом с ним всегда стояла его дочь, потому что они, говорят, никогда не разлучаются, работают вместе уже долгие годы. Эта девушка, которой минуло тридцать пять лет, хотя на вид ей не дашь и тридцати, и целиком посвятившая себя науке, все еще восхищала своей царственной красотой, оставшейся безупречной, не тронутой ни единой морщинкой и не подвластной ни времени, ни любви. Кто бы мог подумать тогда, что в недалеком будущем я окажусь у ее изголовья со своей писаниной, увижу ее, можно сказать, умирающей и услышу из ее бледных уст рассказ о самом чудовищном и самом таинственном преступлении, о котором мне когда-либо доводилось слышать за время моей службы? Кто бы мог подумать, что я окажусь – вот как сегодня, например, – перед лицом отчаявшегося отца, безуспешно пытающегося дознаться, каким образом убийца его дочери мог ускользнуть от него? К чему же в таком случае подвижническая работа в глухом уединении темных лесов, если и это не может уберечь от великих бедствий, которые ставят человека на край жизни и смерти и уготованных обычно тем, кто подвержен городским страстям[7]?

– Прошу вас, господин Станжерсон, – сказал г-н де Марке с важным видом, – встаньте на то самое место, где вы находились, когда мадемуазель Станжерсон покинула вас, направляясь к себе в комнату.

Г-н Станжерсон поднялся и, встав в пятидесяти сантиметрах от двери в Желтую комнату, без всякого выражения, бесцветным и, я бы даже сказал, мертвым голосом произнес:

– Я находился здесь. Около одиннадцати часов, проведя на лабораторных печах короткий химический опыт, я подвинул свой письменный стол сюда, так как папаше Жаку, который весь вечер чистил кое-какие мои аппараты, нужно было все пространство за моей спиной. Моя дочь работала вместе со мной за одним столом. Когда она встала, поцеловав меня и пожелав спокойной ночи папаше Жаку, ей пришлось с трудом протискиваться между столом и дверью, чтобы попасть к себе в комнату. То есть, иными словами, я был совсем рядом с тем местом, где вскоре должно было совершиться преступление.

– А письменный стол? – вмешался я в этот разговор, следуя пожеланию, высказанному моим шефом. – А письменный стол? Что с ним сталось после того, как вы, господин Станжерсон, услыхали крики «Спасите!» и выстрелы из револьвера?

– Мы оттолкнули его к стене, – ответил папаша Жак, – вот сюда, примерно на то место, где он сейчас стоит, чтобы свободнее было выламывать дверь, господин секретарь…

Я продолжал рассуждать, развивая гипотезу, которой, в общем-то, не придавал особого значения:

– Значит, письменный стол стоял так близко от комнаты, что человек, выйдя согнувшись из этой комнаты и проскользнув под стол, мог остаться незамеченным?

– Вы опять забываете, – устало прервал меня г-н Станжерсон, – что моя дочь заперла свою дверь на ключ и на задвижку, что дверь так и осталась запертой, что мы находились у этой двери, пытаясь сломать ее, с того самого мгновения, как началось покушение, что мы ни на минуту не отходили от двери и слышали шум борьбы моей бедной дочери с убийцей, слышали, как хрипела моя несчастная дочь, когда шею ее сжимали пальцы убийцы, оставившие на ней кровавые отметины . Нападение было скорым. Но мы подоспели тут же и все время находились непосредственно у этой двери, отделявшей нас от разыгравшейся там трагедии.

Я встал и, подойдя к двери, стал снова изучать ее тщательнейшим образом. Затем, распрямившись, обескураженно развел руками.

– Но представьте себе такой вариант, – продолжал я, – что, если бы внутренний щит этой двери был бы открыт, а сама дверь оставалась бы при этом закрытой , – вот вам и решение загадки! Однако, к несчастью, после внимательного изучения двери становится ясно, что гипотеза эта неприемлема. Это толстая и крепкая дубовая дверь, сделанная из целого куска древесины… Это сразу видно, несмотря на повреждения, нанесенные теми, кто ее ломал…

– О! – вмешался папаша Жак. – Это старинная и очень солидная дверь, которую перенесли сюда из замка… Таких дверей теперь больше не делают. Нам понадобился вот этот железный брус, чтобы одолеть ее вчетвером… потому что жена сторожа тоже нам помогала, – смелая женщина, ничего не скажешь, господин следователь! Право слово, это сущее несчастье – то, что оба они находятся под арестом!

Как только прозвучал этот полный сострадания и участия протест папаши Жака, тут же снова послышались стоны и жалобы сторожа и его жены. Никогда в жизни не доводилось мне видеть таких плаксивых обвиняемых. Я почувствовал к ним глубокое отвращение[8]. Даже допуская их невиновность, трудно понять, как это два человеческих существа могут до такой степени сломиться под ударом судьбы. Правдивость в такие моменты куда лучше всех этих слез и отчаянных воплей, которые чаще всего оказываются притворными и лживыми.

– Эй! – воскликнул г-н де Марке. – Еще раз прошу, довольно реветь! Скажите-ка лучше – это ведь в ваших интересах, – что вы делали под окнами флигеля в тот момент, когда убивали вашу хозяйку! Вы ведь были совсем рядом, когда папаша Жак наткнулся на вас…

– Мы бежали на помощь! – простонали они.

А жена сторожа, не переставая всхлипывать, пронзительным голосом добавила:

– Ах! Если бы он попался нам в руки, этот убийца, да мы бы его тут же прикончили!..

Так что нам и на этот раз не удалось вытянуть из них ни единой толковой фразы. Они с жаром продолжали отпираться, призывая в свидетели господа бога и всех святых и уверяя, что были в своей постели, когда услыхали выстрел из револьвера.

– Да не один был выстрел, а два. Вот видите, вы опять лжете. Если вы слышали один выстрел, то должны были слышать и второй!

– Боже мой, господин следователь, мы услыхали только второй. Наверное, мы еще спали, когда раздался первый…

– Ну нет, стреляли два раза! – вмешался папаша Жак. – Я-то знаю, что все патроны в моем револьвере были целы, а потом мы нашли две гильзы и две пули, да и за дверью мы слышали два выстрела – правда, господин Станжерсон?

– Да, – подтвердил профессор, – два выстрела из револьвера. Сначала один – глухой, потом второй – погромче.

– Зачем же вы продолжаете отпираться? – воскликнул г-н де Марке, поворачиваясь к сторожу и его жене. – Полиция, по-вашему, глупее вас! Все говорит о том, что вы были снаружи, возле флигеля, когда произошла трагедия. Что вы там делали? Не хотите сказать? Так вот, ваше молчание свидетельствует о вашем соучастии! И я со своей стороны, – сказал он, обращаясь к г-ну Станжерсону, – я со своей стороны не могу объяснить исчезновение убийцы иначе как с помощью этих двух сообщников. После того как дверь была выбита – а вы, господин Станжерсон, вы целиком были заняты вашей прекрасной дочерью, – сторож и его жена помогли бежать этому негодяю, который проскользнул, спрятавшись за них, к окну в прихожей и выпрыгнул в парк. Сторож закрыл за ним и окно, и ставни. Ибо, в конце-то концов, не могли же эти самые ставни закрыться сами собой! Вот к какому выводу я пришел… Если кто-нибудь придумал что-то другое, пусть скажет!..

– Этого не может быть, – вступил в разговор г-н Станжерсон. – Я не верю ни в виновность моих сторожей, ни в их соучастие, хотя и не понимаю, что они делали в парке в такой поздний час. Повторяю: этого не может быть, во-первых, потому, что сторож держал лампу и, не сходя с места, стоял на пороге комнаты; во-вторых, потому, что сам я, как только была выбита дверь, сам я опустился на колени возле тела моей дочери, а выйти из комнаты или войти в нее через эту дверь нельзя было, иначе как переступив через тело моей дочери и задев при этом меня самого! Этого не может быть, говорю я, потому что когда папаша Жак и сторож заглянули в комнату и под кровать, как сделал это я, войдя туда, им сразу стало ясно, что в комнате никого, кроме моей умирающей дочери, нет.

– Что думаете по этому поводу вы, господин Дарзак, ведь вы еще ничего не сказали? – спросил следователь.

Г-н Дарзак ответил, что он ничего не думает.

– А вы, господин начальник полиции?

Г-н Дакс, начальник полиции, до этой минуты лишь слушал и изучал обстановку. И только теперь наконец он соизволил разжать губы.

– В ожидании, пока отыщут преступника, необходимо установить мотивы преступления. Возможно, это продвинет нас немного, – заметил он.

– Господин начальник полиции, – поспешил вмешаться г-н де Марке, – преступление, как мне кажется, совершено из чувства низкой ревности. Следы, оставленные убийцей, грубый платок и грязный берет – все это наводит на мысль о том, что убийца отнюдь не принадлежит к высшему классу общества. Возможно, сторож и его жена могли бы просветить нас на этот счет…

Повернувшись к г-ну Станжерсону, начальник полиции продолжал невозмутимым тоном, который, на мой взгляд, свидетельствует о крепком уме и сильно закаленном характере:

– Мадемуазель Станжерсон собиралась, насколько я понимаю, в скором времени выйти замуж?

Профессор бросил горестный взгляд на г-на Робера Дарзака.

– Да, за моего друга, которого я счастлив был бы назвать своим сыном… за господина Робера Дарзака…

– Мадемуазель Станжерсон чувствует себя много лучше и очень скоро оправится от ран. Так что эта свадьба, насколько я понимаю, всего, лишь отложена, не так ли, сударь? – продолжал настаивать начальник полиции.

– Надеюсь…

– Как! Вы в этом не уверены?

Г-н Станжерсон молчал. Г-н Робер Дарзак казался взволнованным, я заметил, как дрожала его рука, державшая цепочку часов, ибо от меня ничего не скроешь. Г-н Дакс кашлянул, как это делал г-н де Марке, когда бывал в замешательстве.

– Поймите меня, господин Станжерсон, – сказал он, – в таком запутанном деле мы ничего не должны упускать, мы должны знать все, вплоть до малейшей, самой незначительной детали, имеющей отношение к пострадавшей… Какая-нибудь мелочь, на первый взгляд сущий пустяк, и то… Что же заставляет вас сомневаться – и это теперь, когда мы почти уверены в возвращении к жизни мадемуазель Станжерсон, – что заставляет вас сомневаться в возможности этой свадьбы? Вы сказали: «Надеюсь». Надежда эта кроет, на мой взгляд, некое сомнение. Почему вы сомневаетесь?

Г-н Станжерсон сделал над собой видимое усилие.

– Да, сударь, – признался он в конце концов. – Вы правы. Лучше вам знать это. В противном случае, если я скрою этот факт, он может показаться значительным. Господин Робер Дарзак, я полагаю, придерживается того же мнения.

Г-н Дарзак, бледность которого в эту минуту показалась мне совершенно ненормальной, подал знак, что он согласен с профессором. Если г-н Дарзак ответил только знаком, то это, думается, потому, что он не в силах был произнести ни слова.

– Так знайте, господин начальник полиции, – продолжал г-н Станжерсон, – что моя дочь поклялась никогда не оставлять меня и держала свое слово, несмотря на все мои уговоры, так как я не раз пытался склонить ее к замужеству, ибо видел в этом свой долг. Мы знаем господина Робера Дарзака с давних пор. Господин Робер Дарзак любит мою дочь. Мне казалось, по крайней мере какое-то время, что он тоже любим, ибо не так давно из уст самой дочери я с радостью узнал, что она наконец согласилась на замужество, которого я желал всей душой. Я уже немолод, сударь, и признаюсь, то был благословенный час, когда мне довелось узнать, что после моей смерти рядом с мадемуазель Станжерсон останется человек большого сердца, которого я люблю и уважаю за его знания, что он будет любить ее и продолжать вместе с ней нашу общую работу. И вот, господин начальник полиции, за два дня до преступления моя дочь объявила мне, что она не выйдет замуж за господина Робера Дарзака. В чем тут дело, я не знаю.

Повисло тягостное молчание. Минута была решающая. Г-н Дакс продолжал:

– И мадемуазель Станжерсон никак не объяснила вам своего решения, не сказала, по какой причине?..

– Она сказала мне, что теперь слишком стара, чтобы выходить замуж… что она слишком долго ждала… что, хорошенько подумав… Сказала, что она уважает и даже любит господина Робера Дарзака… но что лучше, если все останется, как было… Будем продолжать жить по-старому… что она будет счастлива, если узы чистой дружбы, связывающие нас с господином Робером Дарзаком, соединят нас еще теснее, но что, само собой разумеется, о замужестве и речи больше быть не может.

– Все это довольно странно! – прошептал г-н Дакс.

– Странно, – повторил г-н де Марке.

– Уверяю вас, с этой стороны, сударь, вы не найдете мотива преступления, – с тусклой, ледяной улыбкой произнес г-н Станжерсон.

– Во всяком случае, – не допускающим возражения тоном сказал г-н Дакс, – не воровство же является мотивом преступления!

– О! Мы в этом не сомневаемся! – воскликнул судебный следователь.

В этот момент дверь лаборатории распахнулась, и бригадир жандармерии подал судебному следователю визитную карточку. Г-н де Марке прочитал, что на ней было написано, и что-то глухо проворчал, затем сказал вслух:

– Ну нет, это уж слишком!

– В чем дело? – спросил начальник полиции.

– Визитная карточка какого-то репортера из «Эпок» – Жозефа Рультабия. На ней написано: «Одним из мотивов преступления была кража!»

Начальник полиции улыбнулся:

– A-a! Молодой Рультабий… Я уже слышал о нем… Он слывет ловкачом… Пускай войдет, господин судебный следователь.

И г-на Жозефа Рультабия пригласили войти.

Я познакомился с ним в поезде, на котором сегодня утром мы приехали в Эпине-сюр-Орж. Он чуть ли не силой ворвался к нам в купе и, должен признаться, своими манерами, своей развязностью и самомнением – ему, видите ли, казалось, будто он что-то понимает в деле, в котором и правосудие-то не может разобраться, – сразу вызвал у меня раздражение. Я не люблю журналистов. Это большие путаники, отчаянные головы, которых следует бежать, как чумы. Такого сорта люди считают, что им все позволено, и ни к чему не питают уважения. Стоит только, на свое несчастье, дать им малейшую поблажку и подпустить к себе, и уже не знаешь, как от них избавиться, так и жди какой-нибудь неприятности. Этому на вид было никак не больше двадцати, и бесцеремонность, с которой он осмелился расспрашивать нас и спорить с нами, вызвала у меня самое настоящее отвращение. Короче говоря, его манера разговаривать свидетельствовала о том, что он без всякого стеснения издевается над нами. Я отлично знаю, что «Эпок» – орган весьма влиятельный, с которым надо уметь ладить, однако газета эта вполне могла бы обойтись без младенцев в своем редакторском составе.

Итак, г-н Жозеф Рультабий вошел в лабораторию, поклонился нам, дожидаясь, пока г-н де Марке потребует от него объяснений.

– Вы утверждаете, сударь, – начал тот, – что знаете мотив преступления, и против всякой очевидности таковым мотивом считаете кражу?

– Нет, господин судебный следователь, – я вовсе не утверждал этого. Я не говорил, что мотивом преступления была кража, и я этого не думаю .

– В таком случае что означает ваше послание?

– Оно означает, что одним из мотивов преступления была кража.

– И что же навело вас на эту мысль?

– А вот что! Соблаговолите пройти со мной.

И молодой человек пригласил нас проследовать за ним в прихожую, что мы и сделали. Там он направился к туалету и попросил г-на судебного следователя встать рядом с ним на колени. Свет в туалет проникал через застекленную дверь, а при открытой двери было и вовсе светло, так что можно было разглядеть все. Г-н де Марке и г-н Жозеф Рультабий опустились на колени у порога. Молодой человек показал одно место на полу, выложенном плиткой.

– Пол в туалете папаша Жак не мыл довольно давно, – сказал он, – о чем свидетельствует слой пыли на нем. А в этом месте, как видите, остался отпечаток двух широких подошв и черной сажи, сопровождающей повсюду следы убийцы. Сажа эта – не что иное, как угольная пыль, покрывающая тропинку, по которой надо пройти, чтобы лесом добраться из Эпине в Гландье. Вам известно, что в этом месте есть шалаш угольщиков и что там в большом количестве заготавливают древесный уголь. А произошло, должно быть, вот что: убийца проник сюда после полудня, когда во флигеле никого не было, и совершил эту кражу.

– Но какую? Где вы ее обнаружили? И где доказательства этой кражи? – воскликнули мы в один голос.

– На мысль о краже, – продолжал журналист, – меня натолкнуло…

– Вот это! – прервал его г-н де Марке, все еще стоявший на коленях.

– Разумеется, – молвил г-н Рультабий.

И г-н де Марке объяснил, что на покрытом пылью полу рядом с отпечатками двух подошв в самом деле осталась свежая отметина от тяжелого прямоугольного пакета и что нетрудно было различить следы веревок, которыми он был связан…

– Но вы, стало быть, приходили сюда, г-н Рультабий, а между тем я приказал папаше Жаку никого не впускать, ему поручено было охранять флигель.

– Не ругайте папашу Жака, я приходил сюда вместе с г-ном Робером Дарзаком.

– Ах вот как! – воскликнул г-н де Марке с явным неудовольствием, бросив при этом взгляд в сторону г-на Дарзака, который по-прежнему хранил молчание.

– Когда я увидел отпечаток пакета рядом со следами ног, я уже не сомневался в краже, – продолжал Рультабий. – Вор пришел сюда не с пакетом… Пакет этот он сделал здесь, несомненно сложив туда краденые вещи, и поставил его в этот угол, намереваясь захватить его с собой в момент бегства. Рядом с пакетом он поставил и свои тяжелые башмаки , ибо, посмотрите, к отпечаткам этих башмаков не ведут никакие следы, да и сами башмаки стоят рядышком, – сразу видно: отдыхают пустые . Теперь понятно, почему убийца, бежав из Желтой комнаты, не оставил за собой никаких следов ни в лаборатории, ни в прихожей. Войдя в Желтую комнату в своих башмаках , он, конечно, снял их там, потому что они мешали ему и еще потому, что он не хотел делать лишнего шума. Следы его, когда он входил через прихожую и лабораторию, были смыты впоследствии папашей Жаком – это свидетельствует о том, что убийца проник во флигель через открытое окно в прихожей во время первого отсутствия папаши Жака, до мытья полов, которое имело место в половине шестого!

Сняв, вне всякого сомнения, мешавшие ему башмаки, убийца относит их в туалет и ставит там, не переступая порога, потому что на полу не осталось никаких следов – ни от босых ног, ни от какой-либо обуви . Итак, он ставит свои башмаки рядом с пакетом. К этому моменту кража уже была совершена. Затем убийца возвращается в Желтую комнату и прячется под кроватью, где отчетливо виден его след на полу и даже на циновке, которая в этом месте немного сдвинута и сильно помята. Волокна соломы, оторванные совсем недавно, также свидетельствуют о пребывании убийцы под кроватью.

– Да, да, это нам известно, – сказал г-н де Марке.

– Возвращение убийцы под кровать доказывает, что кража была не единственным мотивом появления этого человека , – продолжал этот удивительный мальчишка-журналист. – Только не говорите мне, что он спрятался там, заметив в окно прихожей то ли папашу Жака, то ли господина Станжерсона с дочерью, возвращавшихся во флигель. Ему гораздо легче было бы забраться на чердак и, спрятавшись там, дождаться удобного случая, чтобы бежать, если бы в намерения его входил только побег . Нет и нет! Убийце необходимо было попасть в Желтую комнату

Тут вмешался начальник полиции:

– Неплохо, совсем неплохо, молодой человек! Поздравляю… И если нам пока еще неизвестно, каким образом убийце удалось уйти, мы уже проследили шаг за шагом, как он попал сюда, и видим, что он здесь делал: совершил кражу. Но что же он украл?

– Вещи необычайно ценные, – ответил репортер.

В этот момент мы услыхали крик, раздавшийся в лаборатории. Мы бросились туда и увидели господина Станжерсона. С блуждающим взглядом и трясущимися руками он показал нам на нечто вроде книжного шкафа, который он только что открыл: там было пусто.

 

В ту же минуту профессор упал в кресло, придвинутое к письменному столу, и простонал:

– Опять, опять меня обокрали… – И крупная одинокая слеза скатилась по его щеке. – Только прошу вас, ни слова не говорите моей дочери… Ей это доставит еще большее огорчение, чем мне… – И, глубоко вздохнув, он продолжал горестным тоном, которого мне никогда не забыть: – Впрочем, какое это теперь имеет значение… Лишь бы она осталась жива!

– Она будет жить! – с удивительно трогательной интонацией промолвил Робер Дарзак.

– А мы обязательно найдем похищенные вещи, – добавил г-н Дакс. – Но что же все-таки хранилось в этом шкафу?

– Двадцать лет моей жизни, – едва слышно произнес знаменитый профессор, – или, вернее, нашей жизни: моей и дочери. Да, самая ценная документация, самые секретные описания наших опытов и трудов, собранные за двадцать лет, были заперты здесь. Это были поистине отборные, самые важные бумаги среди стольких других, хранящихся в этой комнате. Поверьте, это невосполнимая потеря не только для нас, но и для всей науки. Все этапы, через которые мне пришлось пройти, чтобы получить неопровержимое доказательство распада материи, были нами тщательнейшим образом описаны, классифицированы, аннотированы, проиллюстрированы фотографиями и рисунками. И все это складывалось здесь. Чертежи новых трех аппаратов, один из которых предназначался для изучения сокращения объема предварительно наэлектризованных тел под воздействием ультрафиолетовых лучей; другой должен был делать видимой потерю электрозаряда под воздействием частиц распавшейся материи, которая содержится в газах, источаемых пламенем при горении; третий – очень изобретательно сконструированный новый электроскоп – дифференцирующий конденсатор; целый сборник документов, отражающих кривую наших поисков основных особенностей промежуточной между весомой материей и невесомым эфиром субстанции; двадцать лет опытов в области внутриатомной химии и малоизученного закона сохранения веса веществ; рукопись, которую я собирался опубликовать под названием «Страдающие металлы». И много чего другого – всего и не припомнишь. Человек, который приходил сюда, отнял у меня все: и дочь, и мои труды… Сердце и душу мою…

И великий Станжерсон заплакал, как ребенок.

Мы молча стояли вокруг, взволнованные этой безмерной скорбью. Г-н Робер Дарзак, прислонившийся к креслу, в которое рухнул профессор, безуспешно пытался скрыть свои слезы, на какое-то мгновение это чуть было не пробудило в моей душе симпатию к нему, несмотря на инстинктивное неприятие, которое вызывали у меня странное поведение и зачастую необъяснимое волнение этого загадочного персонажа.

Один лишь г-н Жозеф Рультабий, словно его драгоценное время и возложенная на него здесь, на земле, миссия не позволяли ему пассивно сострадать людской печали, подошел, сохраняя полное спокойствие, к пустому шкафу и, указав на него начальнику полиции, нарушил благоговейное молчание, с которым мы внимали горестным сетованиям великого Станжерсона. Неизвестно зачем он стал объяснять нам, что навело его на мысль о краже; этому, по его словам, способствовало два обстоятельства: обнаруженные им в туалете следы, о которых я говорил выше, и пустой шкаф в лаборатории. Он говорил, что только заглянул в лабораторию, однако первое, что ему бросилось в глаза, это странная форма шкафа, его несомненная прочность, его железная конструкция, призванная уберечь шкаф от случайного пожара, и, кроме всего прочего, тот факт, что на железной дверце такого шкафа, само предназначение которого – сохранность вещей, представляющих особую ценность, висел ключ. Обычно сейфы держат не для того, чтобы оставлять их открытыми… В конечном счете этот самый ключик с очень сложной медной головкой и привлек, по словам г-на Жозефа Рультабия, его внимание, а наше, наоборот, усыпил. У всех остальных, то есть у нас, кто уже вышел из детского возраста, само наличие ключа в замке вызывает чувство успокоенности, тогда как у г-на Жозефа Рультабия, несомненного гения – как говорит Жозе Дюпюи в своем романе «Пятьсот миллионов гладиаторов»: «Что за гений! Что за дантист!» – наличие ключа в замочной скважине вызвало мысль о краже. И вскоре мы узнали почему.

Но прежде чем поведать вам об этом, я должен сообщить, что г-н де Марке показался мне не в меру задумчивым – очевидно, он не знал, радоваться ему тому обстоятельству, что скромный репортер помог правосудию сделать новый шаг в расследовании этого дела, или огорчаться, что шаг этот сделан не им самим. В нашей профессии такие досадные промашки – не редкость, однако мы не имеем никакого права проявлять малодушие и должны переступать через свое самолюбие, когда речь идет о всеобщем благе. Поэтому г-н де Марке сумел преодолеть себя и счел вполне уместным присоединить наконец свои комплименты к похвалам г-на Дакса, который не скупился на них, буквально превознося г-на Рультабия. Мальчишка только пожал плечами и сказал:

– Да будет вам!

Я бы с удовольствием влепил ему пощечину, особенно после того, как он добавил:

– Хорошо бы, сударь, спросить г-на Станжерсона, у кого обычно хранился этот ключ!

– У моей дочери, – ответил г-н Станжерсон. – И с этим ключом она никогда не расставалась.

– А! Тогда это меняет дело и никак уже не соответствует концепции г-на Рультабия! – воскликнул г-н де Марке. – Если мадемуазель Станжерсон никогда не расставалась с ключом, убийца, стало быть, поджидал в эту ночь мадемуазель Станжерсон в ее комнате, чтобы украсть у нее этот ключ, и кража могла иметь место лишь после покушения! Однако после покушения в лаборатории находились четыре человека!.. Нет, я больше решительно ничего не понимаю!.. – И г-н де Марке повторил с неистовой яростью, знаменовавшей для него вершину упоения, ибо не помню, говорил ли я вам, что никогда не бывал он так счастлив, как в те минуты, когда ничего не понимал: – Решительно ничего!

– Кража, – возразил репортер, – могла иметь место лишь до покушения. В этом нет сомнений по причине, известной вам, и еще по ряду других причин, известных мне. А кроме того, когда убийца проник во флигель, у него уже был ключ с медной головкой .

– Этого не может быть, – тихонько сказал г-н Станжерсон.

– Очень даже может быть, сударь, и вот вам доказательство.

С этими словами этот чертенок вытащил из кармана номер «Эпок», датированный 21 октября (напоминаю, что преступление было совершено в ночь с 24-го на 25-е), и, показав нам объявление, прочитал его:

– «Вчера в магазине „Лув“ была потеряна дамская сумочка из черного атласа. В этой сумочке находились различные предметы, в том числе маленький ключик с медной головкой. Лицу, нашедшему его, будет выплачено большое вознаграждение. Это лицо должно писать до востребования, почтовое отделение 40, М. А. Т. И. С. Н.».

Не скрывается ли под этими буквами мадемуазель Станжерсон? И этот ключ с медной головкой – не тот ли это ключ?.. Я всегда читаю объявления. В моем ремесле, так же как и в вашем, господин судебный следователь, очень полезно читать мелкие личные объявления… Сколько там кроется всяких интриг!.. И ключей к интригам, которые не всегда, конечно, бывают с медными головками, но зато представляют неоспоримый интерес. В частности, это объявление поразило меня тем, что женщина, потерявшая ключ, предмет нисколько не компрометирующий, окружала себя такой таинственностью. И посмотрите, как она дорожила своим ключом! Обещала большое вознаграждение! Я стал думать об этих буквах: М. А. Т. И. С. Н. Первые четыре тут же навели меня на мысль об имени. «Разумеется, – размышлял я, – Мати, Матильда… Женщина, потерявшая ключ с медной головкой вместе со своей сумочкой, зовется Матильдой!..» Однако я никак не мог разгадать последние две буквы. Поэтому, бросив газету, я занялся другим делом… Но когда четыре дня спустя вечерние выпуски появились с огромными титрами, возвещавшими о покушении на МАДЕМУАЗЕЛЬ МАТИЛЬДУ СТАНЖЕРСОН, имя Матильда само по себе без всяких усилий с моей стороны тут же напомнило мне о буквах в объявлении. Немного заинтригованный, я попросил в секретариате номер от того числа. Из памяти выпали последние две буквы: С. Н. Когда я их увидел, то не мог удержаться и вскрикнул: «Станжерсон!..» Вскочив в фиакр, я бросился к почтовому отделению № 40. Я спросил: «Нет ли у вас письма, адресованного на имя М. А. Т. И. С. Н.?» Служащий ответил мне: «Нет!» И так как я настаивал, просил, умолял его поискать получше, он сказал: «Помилуйте, сударь, что за шутка!.. Да, у меня было одно письмо с инициалами М. А. Т. И. С. Н., но я отдал его три дня назад даме, которая пришла за ним. Сегодня приходите вы и, в свою очередь, требуете это письмо. А позавчера какой-то господин с такой же малоприятной настойчивостью тоже его требовал!.. Что за шутки, говорю? Надоело…»

Мне хотелось расспросить служащего о тех двух лицах, которые уже приходили за этим письмом, но то ли он решил отделаться от меня, сославшись на профессиональную тайну, – ему, конечно, казалось, что он и без того уже слишком много сказал, – то ли его и в самом деле вывел из себя возможный розыгрыш, только он не пожелал мне ответить…

Рультабий умолк. Мы все тоже молчали. Каждый, наверное, пытался сделать какие-то выводы из этой странной истории с письмом до востребования. И в самом деле, теперь, казалось, было ясно, что мы держали в руках прочную нить, которая поможет нам распутать это непостижимое дело.

Наконец г-н Станжерсон сказал:

– В общем-то почти с уверенностью можно сказать, что моя дочь потеряла ключ и не хотела говорить мне об этом, чтобы не волновать меня, и что она просила того или ту, кто мог найти этот ключ, написать ей до востребования. Она, очевидно, боялась дать наш адрес, опасаясь, как бы я не узнал таким образом о потере ключа. Это вполне логично и вполне естественно. Ибо однажды меня уже обокрали, сударь!

– Где? И когда? – спросил начальник полиции.

– О! Много лет назад в Америке, в Филадельфии. Из лаборатории у меня украли секрет двух изобретений, которые могли бы составить счастье целого народа, став его достоянием… Я так никогда и не узнал, кто был вором, мало того, я никогда не слышал никаких разговоров о самом предмете этой кражи, – вероятнее всего потому, что, стремясь сорвать расчеты того, кто меня ограбил, предал огласке оба этих изобретения, сделав невозможным плагиат. Именно с тех пор я и стал подозрительным, и потому наглухо запираюсь, когда работаю. Все эти решетки на окнах, уединенность флигеля, шкаф, который я сам заказал, и этот специальный замок, этот единственный ключ – все это результат моих страхов, возникших не на пустом месте, уверяю вас, печальный опыт научил меня этому.

– Очень интересно! – заявил г-н Дакс, а г-н Жозеф Рультабий спросил, известно ли что-нибудь г-ну Станжерсону или папаше Жаку об утерянной сумочке.

Выяснилось, что ни тот ни другой вот уже несколько дней не видели сумочки мадемуазель Станжерсон. Буквально через несколько часов из уст самой мадемуазель Станжерсон мы узнали, что эту сумочку у нее украли или она сама ее потеряла и что все произошло именно так, как говорил ее отец, что 23 октября она пошла в почтовое отделение № 40 и что ей вручили там письмо, которое, по ее словам, было послано каким-то злым шутником. Она его тотчас же сожгла.

Возвращаясь к нашему допросу или, вернее, к нашему разговору, я должен сообщить, что, когда начальник полиции спросил г-на Станжерсона, при каких обстоятельствах его дочь отправилась в Париж 20 октября, то есть в день утери сумочки, мы узнали, что она поехала в столицу «в сопровождении г-на Робера Дарзака, что в замке с тех пор его не видели и что он появился там лишь на следующий день после покушения». Тот факт, что г-н Робер Дарзак был рядом с мадемуазель Станжерсон в магазине «Лув», когда исчезла сумочка, не мог пройти незамеченным и вызвал, надо прямо сказать, большой интерес.

Беседа между представителями судебной власти, обвиняемыми, свидетелями и журналистом подходила к концу, когда случилось нечто совершенно из ряда вон выходящее, под стать самому настоящему театральному трюку, что не могло не понравиться г-ну де Марке. Явился жандармский бригадир и сообщил нам, что Фредерик Ларсан просит разрешения войти. Его тут же впустили в лабораторию. В руках у него была пара грубых башмаков, покрытых илом, которые он бросил на пол.

– Вот, – заявил он, – башмаки, в которые был обут убийца! Узнаете их, папаша Жак?

Папаша Жак склонился над этой пропахшей болотом кожей и с изумлением узнал свою старую обувь, давно выброшенную за негодностью и пылившуюся в каком-то углу на чердаке. Это повергло старика в такое смятение, что ему пришлось высморкаться, чтобы хоть как-то справиться со своим волнением.

Тогда, указав на платок, который держал в руках папаша Жак, Фредерик Ларсан сказал:

– А вот и носовой платок, удивительно похожий на тот, который был найден в Желтой комнате.

– Ах! Да знаю я, – вымолвил папаша Жак, весь дрожа. – Они, почитай, одинаковые.

– И наконец, – продолжал Фредерик Ларсан, – старый баскский берет, также найденный в Желтой комнате, вполне мог некогда красоваться на голове у папаши Жака.



Последнее изменение этой страницы: 2016-06-26; просмотров: 73; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 54.80.173.217 (0.015 с.)