ТОП 10:

Теперь я каждую минуту думал о ней



 

Однако, когда Тургай-бей отвернулся, вместо того чтобы, по обыкновению, вежливо и церемонно улыбнуться, это неожиданно задело меня. С одной стороны, я знал причину его обиды – он не получил приглашения на нашу помолвку. С другой, рассудок помрачила более тягостная мысль: Фюсун, желая отомстить мне, вернулась к Тургаю. Мне захотелось в лоб спросить его, почему он отворачивается. Кто знает, не встречался ли он сегодня с Фюсун на какой-нибудь тайной квартире в Шишли? Я выходил из себя только потому, что он просто-напросто видел Фюсун и разговаривал с ней. То, что он был влюблен в неё задолго до меня, то, что когда-то пережил из-за неё такую же боль, от какой сейчас изнывала моя душа, и смягчало гнев, и усиливало его. В баре я изрядно выпил. Потом, обняв Сибель, которая с каждым днем проявляла все больше терпения и нежности, потанцевал под песню Пеппино ди Капри «Печаль».

Проснувшись на следующее утро с головой, налитой свинцом, я понял, что ревность, которую накануне мне удалось несколько усмирить с помощью алкоголя, накатывает опять, и с тревогой осознал, что боль не думает отступать, а гнетущее ощущение безысходности лишь нарастает. Шагая тем утром к «Сат-Сату» (Инге все так же игриво улыбалась мне со стены), пытаясь закопаться в дела, я в итоге был вынужден признать, что за прошедшие дни боль даже усилилась и, вместо того чтобы забыть Фюсун, я думаю о ней все чаще и дольше.

Время не стирало моих воспоминаний, как я молил о том Аллаха, не делало боль терпимее. Каждый день я надеялся, что завтра мне станет лучше, что удастся забыть её хоть ненадолго, но боль в груди не ослабевала и продолжала наполнять мраком мою душу, точно зажигалась какая-то черная лампа. Как бы мне хотелось верить, что со временем я смогу забыть Фюсун! Но пока я думал о ней почти каждую минуту, точнее – постоянно. Лишь в редкие мгновения мне удавалось забыть о ней. Да и то после секундного забвения черная лампа опять наполняла меня своим мрачным светом. Боль отравляла, мешала дышать, превращала мою жизнь в кошмар.

В самые трудные минуты мне хотелось пойти куда-нибудь, разыскать Фюсун и поговорить с ней или поругаться с теми, к кому я так яростно её ревновал. Всякий раз при виде Кенана меня охватывал шквал ярости. Я понимал, что Фюсун не встречается с Кенаном, но, чтобы возненавидеть его, мне хватало того, что он ухаживал за ней на помолвке, а Фюсун, наверное, это было приятно – лишь бы заставить меня ревновать. Как-то раз я поймал себя на том, что ищу предлог уволить его.

Теперь было ясно, какой пронырливый и коварный этот Кенан. Мне удалось успокоиться, только когда я подумал, что во время обеденного перерыва опять пойду в «Дом милосердия» и, пусть со слабой надеждой, буду ждать там Фюсун. Она не пришла и в тот день, и мне вдруг стало ясно, что больше терпеть боль я не могу; она ведь и завтра тоже не появится, а мне будет еще хуже. Еще одна губительная мысль не давала мне покоя: как сама Фюсун терпит боль, что мучила меня, пусть хотя бы и немного меньшую? Наверняка она тут же нашла себе другого. Иначе бы не вынесла. Должно быть, сейчас она испытывает с другим мужчиной наслаждение, о котором узнала всего семьдесят четыре дня назад. А я, как дурак, каждый день жду её в нашей кровати, полумертвый от горя. Нет, не как дурак: ведь это она меня обманула. Когда мы были счастливы и, обнявшись, танцевали на моей помолвке, хотя это, наверное, выглядело со стороны странным, именно она сказала, что придет ко мне на следующий день после экзамена. Если она обиделась на меня за помолвку и решила со мной расстаться, тогда почему обманывала меня? Боль превращалась в острое желание высказать ей все. Или хотя бы то, что она ошиблась. Я опять собрался мысленно поругаться с Фюсун, как делал, забывшись, уже не раз. К этому спору, словно картинка утраченного рая, примешались бы воспоминания о незабвенных минутах, проведенных с ней. От этого мне снова станет легче, а потом появятся новые доводы и я опять буду спорить с ней. Почему она не сказала мне в лицо, что бросает меня? Если плохо сдала экзамен, я в этом не виноват! Если собиралась меня бросить, я должен был об этом знать! Разве она не говорила, что будет всегда, всю жизнь, встречаться со мной? Почему не дала мне последний шанс?! Мне следовало немедленно найти и вернуть ей сережку. Неужели она думает, что кто-то другой сможет любить её так, как я? Я вскочил с кровати и выбежал на улицу, полный решимости немедленно поговорить с ней.

 

Фюсун больше нет

 

Я почти бежал к их дому. Дошел до угла, где была лавка Алааддина, и уже там ощутил огромное счастье от того, что мне предстоит скоро пережить, когда я увижу её. Улыбнувшись коту, дремавшему в тени на июльской жаре, вдруг поймал себя на мысли, почему же мне раньше не приходило в голову пойти к ним домой. В верхней левой части груди боль уменьшилась, исчезли слабость в ногах и тяжесть в спине. По мере того как я приближался к их дому, усиливались опасения, что её там нет, и от этого сердце билось быстрей. Что я скажу ей? А если выйдет её мать, как быть? В какой-то момент я решил вернуться и захватить наш детский велосипед. Но потом подумал, что, стоит нам увидеть друг друга, никакие предлоги не понадобятся. Точно привидение, вошел я в прохладную парадную маленького дома на улице Куйулу Бостан и, поднявшись на второй этаж, позвонил в дверь. Любопытные посетители музея могут нажать на кнопку щебетавшего по-птичьи звонка, тогда весьма популярного в Турции, и представить, как забилось мое сердце от его трелей.

Дверь открыла тетя Несибе и сначала недовольно посмотрела на грустного человека, возникшего перед ней в полумраке, приняв его за непрошеного разносчика. Потом узнала меня, и лицо её озарилось улыбкой. Это меня обнадежило, и боль в груди еще немного ослабла.

– А-а, Кемаль-бей! Здравствуйте, входите!

– Мимо шел, вот решил зайти, тетя Несибе, – произнес я, совсем как простодушный и смелый сосед из радиоспектаклей, которыми заслушивалась вся Турция. – Я на днях заметил, что Фюсун бросила работу в магазине. Что случилось? Она ни разу не звонила мне. Как прошел экзамен у нашей девочки?

– Ах, Кемаль-бей, входи, сынок... Потолкуем, повздыхаем...

Не желая сознавать намека, заключавшегося в слове «повздыхаем», я медленно переступил порог полутемной маленькой квартирки, где моя мать не была ни разу за годы родства, близкого соседства и дружбы. Покрытые чехлами кресла, стол, буфет, сахарница, хрустальный сервиз, спящая на телевизоре фарфоровая собачка... Все эти предметы были прекрасны, потому что именно они принимали участие в формировании прекрасного существа по имени Фюсун. Я увидел портновские ножницы в углу, обрезки ткани, разноцветные нитки, булавки и наметанное платье. Значит, тетя Несибе по-прежнему шила на заказ. Дома ли Фюсун? Наверное, её нет. Тетя смотрела на меня выжидающе, как торговец на рынке, что придавало мне некоторую надежду.

– Садись, пожалуйста, Кемаль, – сказала она. – Я тебе сейчас кофе сварю. Посиди немного. Отдохни. Принести тебе холодной воды?

– Фюсун нет дома? – Нетерпеливые слова вылетели из моего рта, как птица из клетки. В горле пересохло.

– Н-е-т, – вздохнула тетя так, будто что-то случилось. – Вам кофе покрепче? – добавила она, внезапно перейдя на «вы».

– Средний!

Сейчас, много лет спустя, я понимаю, что она ушла на кухню, чтобы обдумать ответ. Но в тот момент голова моя была так одурманена ароматом Фюсун, витавшим в её доме повсюду, и надеждой все же увидеть её, что я не догадывался ни о чем, хотя все мои рецепторы приобрели необыкновенную чувствительность. Нетерпеливые трели кенара, знакомого мне по бутику «Шанзелизе», успокаивающе, точно бальзам, действовали на любовную рану и совершенно лишили меня способности соображать. На маленьком столике передо мной лежала тонкая деревянная тридцатисантиметровая линейка, которую я дарил Фюсун для занятий математикой (согласно последующим моим расчетам, в седьмую нашу встречу). Ясно, что этой линейкой пользовалась во время шитья тетя Несибе. Я взял линейку, поднес её к лицу и вспомнил аромат Фюсун. Она будто появилась у меня перед глазами, которые уже увлажнили слезы. Быстро спрятав линейку к себе в карман, я посмотрел на возвращающуюся из кухни тетю Несибе.

Она поставила кофе передо мной и села напротив. Закурила, напомнив мне свою дочь, и вздохнула: «Плохо экзамен у Фюсун прошел, Кемаль-бей». Пока она ходила на кухню, там, видимо, решила, как ко мне обращаться. «Очень расстроилась наша девочка. Выбежала на середине, вся в слезах. Мы даже результаты не стали узнавать. Сильно потрясена была. Теперь бедная моя детка никогда не поступит в университет. С горя даже работу бросила. Ваши уроки математики очень её измучили. Вы так обидели её. И на помолвке она тоже страдала. Вы, должно быть, знаете обо всем... Все так смешалось. Конечно, тут не только ваша вина... Но она же очень молодая, совсем еще ребенок. Недавно только восемнадцать исполнилось. Ей было больно. Отец взял да и увез её, далеко-далеко. Очень далеко. Вы теперь её забудьте. А она забудет вас».

Двадцать минут спустя, в нашей кровати в «Доме милосердия», я смотрел на потолок, чувствуя, как медленные, скупые слезы чертят у меня на щеках кривые линии, и тут мне вспомнилась та линейка, ставшая затем одним из первых экспонатов моего музея. Похожей я пользовался в детстве, поэтому, наверное, и подарил такую же Фюсун. Предмет, теперь напоминавший мне её. Я медленно засунул в рот конец линейки и долго не выпускал её. У дерева оказался горьковатый привкус. Я пролежал так в кровати два часа. Линейка помогла мне почувствовать себя счастливым, будто и в самом деле рядом со мной была Фюсун.

 

Улицы напоминали мне о ней

 

Теперь я понимал, что никогда не сумею вернуться к обычной, нормальной жизни, если не составлю план действий, чтобы её забыть. Даже самые рассеянные сотрудники «Сат-Сата» замечали, какая черная тоска обуяла их молодого директора. Мать то и дело пыталась расспросить меня, решив, что мы поссорились с Сибель, а во время редких ужинов всей семьей даже отец просил меня не пить много. Недоумение и огорчение Сибель усиливались параллельно моей боли, и все приближало меня к срыву, которого боялся я сам. Мне было страшно потерять поддержку своей невесты, столь необходимую для спасения, и оказаться полностью поверженным.

Сделав над собой усилие, я запретил себе бывать в «Доме милосердия». Устанавливать запреты мне было не привыкать и раньше, как самому же и обходить их (например, якобы для покупки цветов Сибель заглядывал в район, где располагался бутик «Шанзелизе»). Теперь же я решил принять ряд более строгих мер и стереть с карты, хранившейся у меня в голове, некоторые улицы и адреса, где я прежде проводил большую часть времени.

Представляю новую карту Нишанташи, придуманную мною в те дни; её я старался придерживаться всеми правдами и неправдами. Часть улиц закрашены красным – по ним мне ходить строго-настрого запрещено. Перекресток проспектов Валиконак и Тешвикие, недалеко от которого находился бутик «Шанзелизе», сам проспект Тешвикие, где стоял «Дом милосердие», угол между полицейским участком и лавкой Алааддина я окрасил красным. Кроме того, запретил себе ходить по проспекту Абди Ипекчи, который тогда назывался проспектом Эмляк; по улице, позже известной как «проспект Джеляля Салика», которую обитатели Нишанташи нарекли «улицей полицейского участка»; по улице Куйулу Бостан, где жила Фюсун, и по всем в округе – их я тоже пометил красным цветом. Другие улицы получились оранжевыми. Это означало, что здесь, забывшись, можно вдруг предаться воспоминаниям. Поэтому на «оранжевые» улицы я позволял себе заходить лишь иногда, в случае крайней необходимости, и только на несколько минут, причем если до этого не пил. Наш дом и мечеть Тешвикие находились как раз на улице оранжевого цвета. На улицах, помеченных желтым, также надо было сохранять бдительность. Там тоже пряталось полно ловушек, будивших опасные воспоминания, от которых мне делалось только больнее. Например, желтым были отмечены путь из «Сат-Сата» в «Дом милосердия» или дорога, по которой Фюсун ходила из «Шанзелизе» к себе. На желтые улицы мне дозволялось наведываться, но и здесь нужно было оставаться внимательным. Я отметил на карте множество и других мест, связанных с нашей стремительной связью, вплоть до пустыря, на котором когда-то давно зарезали барана, или угла, с которого я смотрел на Фюсун, когда она была на похоронах во дворе мечети. Я старался всегда мысленно держать эту карту под рукой: по красным улицам никогда не ходил и верил, что только так смогу со временем излечиться от болезни, что зовется любовью.

 

Призраки Фюсун

 

К сожалению, забыть Фюсун, запретив себе ходить по улицам и отдалившись от вещей, напоминавших мне её, я не смог. Потому что теперь мне повсюду она мерещилась – в уличной толпе или на приемах, среди гостей.

Первая «встреча», потрясшая меня больше всего, случилась однажды июльским вечером, когда мы с Сибель ехали на пароме к моим родителям, перебравшимся на лето в Суадие. Паром из Кабаташа причаливал в Ускюдаре, я уже завел машину, как и другие нетерпеливые водители, и вдруг увидел, что Фюсун выходит из боковой двери пассажирского салона. Сходни парома еще не опустили. Если бы я побежал за ней, то наверняка догнал бы. Сердце бешено колотилось. Выскочив из машины и уже собираясь окликнуть, вдруг с болью заметил, что со спины она вдруг стала гораздо полнее и грузнее, а лицо превратилось в лицо другой женщины. В последующие дни я постоянно прокручивал в памяти эти несколько секунд и даже убедил себя, что когда-нибудь действительно случайно встречу её.

Однажды после обеда я пошел в кинотеатр «Конак». После сеанса зрители поднимались к выходу по длинной и широкой лестнице, и тут показалась она – на восемьдесять ступеней впереди меня; я узнал её длинные осветленные волосы и стройную фигурку и побежал следом, хотел крикнуть ей, но крика не получилось, как в кошмарном сне. И только в последний момент понял, что это не она.

Однажды я заметил её отражение в витрине магазина в Бейоглу, куда ездил теперь чаще, потому что там мне почти ничего о ней не напоминало. В другой раз Фюсун показалась на улице. Её выдавала легкая, парящая походка. Я снова побежал вслед, но так и не догнал, потеряв из виду. И не смог решить, был ли это реальный человек или мираж, созданный моим больным воображением, а потому несколько дней бродил между мечетью Хусейн-Ага и кинотеатром «Сарай» в то же самое время дня, затем шел пить пиво и, занимая в пивной столик у окна, долго смотрел на улицу и на прохожих.

Призраки Фюсун появлялись иногда лишь на несколько секунд. Например, один запечатлела фотография, где виден её белый силуэт на площади Таксим.

Меня поразило, что много женщин делают такую же прическу, как она, и одеваются точно так же, и сколько смуглых красавиц осветляют волосы. Улицы Стамбула кишели призраками Фюсун, которые показывались на мгновение и тут же исчезали. Но стоило подойти к такому призраку поближе, как он превращался в другую женщину. Однажды мы поехали с Заимом в загородный клуб играть в теннис. Она с двумя другими девушками сидела спиной к корту за столиком и пила «Мельтем». Увидев её, я удивился, что она пришла в закрытый клуб. В следующий раз Фюсун вышла на Галатский мост вместе с пассажирами парома из Кады-кея и принялась голосовать проезжавшим мимо маршрутным такси. Вскоре я привык к этим видениям. Она показалась на балконе кинотеатра «Сарай» в перерыве между сеансами, на четыре ряда впереди меня. С двумя сестрами аппетитно облизывала эскимо «Ледяной мираж». Тогда я не сразу сообразил, что у Фюсун нет сестер, и до конца насладился болью самообмана.

Она появлялась перед Часовой башней у дворца Долмабахче; в образе домохозяйки с сумками на рынке в Бешикташе и, что поразило меня больше всего, в окне третьего этажа одного жилого дома в Помюшсую, причем смотрела прямо на меня. Тогда я помахал ей, и она ответила мне. Но, увидев, как призрак махнул рукой, я сразу понял – это не она, и в смущении удалился. Некоторое время спустя мне пришла на ум мысль, что отец срочно выдал её замуж, у неё новая жизнь, но она все равно хочет меня видеть.

В глубине сознания я все время, кроме нескольких первых секунд, даривших истинное утешение, понимал, что все эти призраки – не настоящая Фюсун, а фантомы моего истерзанного разума. Однако эти внезапные встречи пробуждали во мне столь сладостное чувство, что у меня появилась привычка ходить в людные места, где призрак мог внезапно объявиться. В голове даже нарисовалась своеобразная карта Стамбула, совсем как схема улиц, которые мне следовало избегать. Мне все время хотелось пойти туда, где Фюсун показывалась чаще всего. И город превратился для меня в музей напоминавших её знаков.

Так как я встречал призраки, когда задумчиво брел по улице, глядя вдаль, то я специально ходил теперь в таком состоянии. Видения Фюсун посещали меня в ночных клубах или на приемах, когда рядом была Сибель или когда я напивался, изо всех сил пытаясь удержать себя в руках, ведь рядом была моя невеста. Я думал, если выдам свою радость, все вскроется, и тут же понимал, что вновь ошибаюсь. Эти мгновения хранят открытки с видами пляжей в Кильиосе и Шиле – чаще всего я видел её там летними вечерами, среди неловких девушек и женщин в купальниках, когда от жары и изнеможения мой ум и внимание были изрядно расслаблены. Тогда в смущении турчанок, стеснявшихся открытых купальников на пляже, мне чудилось нечто, напоминавшее неловкость Фюсун во время нашей первой встречи, и это задевало меня за живое.

В минуты нестерпимой тоски я уходил от Сибель, игравшей с Заимом в волейбол, ложился в стороне от всех на песок и, подставив солнцу одеревеневшее, иссохшее без любви тело, краем глаза смотрел на пляж, на пирсы, представляя, что девушка, которая бежит в мою сторону, – она. Почему мы не ездили на пляж, хотя столько раз делали, что хотели? Почему не ценил я дар Аллаха? Когда я снова увижу её? Я лежал на горячем песке, и мне хотелось плакать, но плакать я не мог, так как знал, что виновен, и единственное, что мне остается, – это молча страдать.

 

Неловкие попытки отвлечься

 

Казалось, жизнь отдалилась от меня; в ней больше не было прежней силы и красок, а предметы утратили выразительность и выглядели ненастоящими. Много лет спустя я посвятил себя чтению, и в книге французского поэта Жерара де Нерваля, покончившего с собой от несчастной любви, нашел прекрасные строки о пустоте и заурядности всего сущего, отражавшие то, что я тогда переживал. Потеряв единственную любовь всей жизни, он написал повесть «Аврелия», на страницах которой говорит, что ему осталось в жизни одно – «неловкие попытки отвлечься». Я испытывал то же самое. Мне все время казалось, что бы я ни делал с тех пор, как Фюсун ушла, – это пошло, заурядно, бессмысленно. Я сердился на людей и обстоятельства, умножавшие заурядность. Но продолжал верить, что когда-нибудь найду Фюсун и поговорю с ней, а может быть, даже обниму её, и это давало мне силы жить дальше, в чем я вскоре раскаивался, так как это лишь продлевало мою боль.

Однажды в июле, когда стояла неимоверная жара и был один из самых болезненных для меня дней, позвонил брат и в бешенстве сообщил, что Тургай-бей, с которым мы весьма успешно сотрудничали и вели множество дел, обиделся на нас за то, что его не позвали на помолвку, и даже решил отказаться от участия в проекте по экспорту простыней, конкурс на который мы выиграли вместе. Я успокоил брата, сказав, что постараюсь немедленно уладить дело и извинюсь. Сразу позвонил Тургай-бею и договорился о встрече. На следующий день около полудня, на невыносимой жаре, я сидел в машине, мчавшей меня в Бахчели-эвлер, на огромную фабрику нашего компаньона, и разглядывал из окна отталкивающие новостройки. Безликие бетонные многоэтажки, складские помещения, фабричные корпуса и свалки постепенно уродовали город.

Любовная боль поутихла. Причиной этого, конечно, была предстоящая встреча с человеком, от которого я надеялся получить известия о Фюсун или с которым мог хотя бы поговорить о ней. Но я пытался скрыть от себя, что, в отличие от других подобных ситуаций (например, во время разговора с Кенаном или случайной встречи с Шенай-ханым), сейчас предвкушаю приятный разговор, и убеждал, будто еду туда только по делу.

Уверен, если бы я не поддался самообману, условленная «деловая» встреча прошла бы успешнее, чем в итоге оказалось.

Мой приезд издалека, из самого Стамбула – лишь ради того, чтобы принести извинения, – польстил Тургай-бею, подобных знаков уважения ему было достаточно, и он принял меня по-дружески. Показал ткацкие мастерские, где трудились сотни девушек (призрак Фюсун, стоявшей ко мне спиной у станка, мгновенно настроил меня на нужный лад), чистые столовые и новое здание управления. Говорил Тургай-бей со мной не свысока, однако дал почувствовать, что нам же выгодно не портить с ним отношения. Он пригласил пообедать в столовой вместе с рабочими, как всегда поступал сам, но я, убежденный, что этого недостаточно для примирения, предложил обсудить некоторые важные темы, а заодно и выпить. По его простому, с большими усами, лицу было видно, что он даже не подозревает, о чем пойдет речь. Так как о помолвке я до сих пор ничего не сказал, он высокомерно заметил: «Все иногда совершают ошибки. Давайте забудем обо всем». Но я сделал вид, что не обратил на его слова внимания, и этому трудолюбивому, открытому и преданному работе человеку пришлось пригласить меня на обед в один из рыбных ресторанчиков Бакыркёя. Переднее сиденье его «мустанга» мгновенно напомнило мне, что здесь они не раз целовались с Фюсун, хотя той еще не было восемнадцати лет, и в зеркалах и на приборах поплыли отражения их объятий. Мне представлялось, будто Фюсун вернулась к нему, и, хотя я сам стеснялся своих фантазий и убеждал себя, что спутник мой, по всей вероятности, не подозревает ровным счетом ни о чем, никак не мог взять себя в руки.

Когда мы с Тургай-беем, словно два сводника, уселись друг напротив друга в ресторане, я, увидев вблизи его нос с огромными ноздрями и бесстыдный рот и то, как он передо мной волосатыми руками раскладывает у себя на коленях салфетку, почувствовал, что от ревности больше не могу сдержаться и все закончится плохо. «Детка», – говорил он официанту, промакивая губы, подобно актерам в голливудском фильме, салфеткой. Я снова сдержался и дотерпел до середины обеда. Но водка, вместо того чтобы избавить меня от злобных мыслей, извлекла их наружу. Тургай-бей учтиво говорил, что проблемы между нами решены и в производстве простыней дела пойдут хорошо, и тут я перебил его: «Важно не это, важнее оставаться хорошими людьми».

– Кемаль-бей, – произнес он медленно, взглянув на мой стакан ракы, – я уважаю вас, вашего отца, вашу семью. У всех нас бывали трудные дни. В этой бедной, но прекрасной стране есть только одна милость, которую Аллах посылает самым любимым своим рабам, – быть богатыми. Так давайте отбросим гордыню и будем молиться. Только так мы сможем остаться хорошими людьми.

– Я не знал, что вы такой набожный, – насмешливо сказал я.

– Дорогой Кемаль-бей, в чем я провинился перед вами?

– Тургай-бей, вы обидели одну девушку из моей семьи. Вы плохо обошлись с ней и даже пытались предложить ей деньги. Фюсун из «Шанзелизе» – наша близкая родственница по материнской линии.

Лицо его мгновенно побледнело, он уставился в стол. И тогда я понял, что завидую ему. Не потому, что он встречался с Фюсун до меня, а потому, что сумел, залечив любовные раны, вернуться к нормальной жизни состоятельного человека.

– Я не знал, что она ваша родственница, – выдавил он из себя с невероятным усилием. – Мне очень стыдно. Если ваша семья отныне не желает меня видеть и если именно поэтому меня не пригласили на помолвку, признаю вашу правоту. Ваш отец и брат тоже такого мнения? Что будем делать? Расторгаем контракт?

– Расторгаем, – поддакнул я, но, еще не договорив, уже раскаялся.

– В таком случае инициирует расторжение ваша сторона. – Тургай-бей нервно закурил, достав сигарету из красной пачки «Мальборо».

К любовной боли добавился стыд за совершенное только что. На обратном пути я сам сел за руль автомобиля, хотя был очень пьян. Для меня особым удовольствием с восемнадцати лет было водить машину по Стамбулу – особенно вдоль Босфора и крепостных стен. Однако на этот раз, из-за разразившейся катастрофы, удовольствие превратилось в пытку. Город утратил для меня свою красоту, и, чтобы все это поскорее закончилось, я изо всех сил давил на газ. Проехав под пешеходными мостами перед Новой Мечетью в Эминёню, даже чуть было не сбил переходившего улицу человека.

Добравшись до конторы, я решил, что лучшее в сложившейся ситуации – убедить себя и Османа в положительной стороне прекращения сотрудничества с Тургай-беем. Вызвая Кенана, который был прекрасно осведомлен об условиях соглашения о совместных поставках, я сообщил ему, что Тургай-бей желает прекратить с нами сотрудничество по личным причинам. Мой рассказ Кенан выслушал с чрезвычайным интересом. Я поинтересовался, справимся ли мы в одиночку. На это он с ходу ответил: «Нет» и спросил, что же случилось на самом деле. Я повторил: «Мы с Тургай-бе-ем вынуждены разойтись».

– Кемаль-бей, если можно, давайте не делать этого, – сказал Кенан. – Вы уже говорили с братом? – И добавил, что это нанесет серьезный удар не только по «Сат-Сату», но и по другим компаниям и, если мы нарушим указанные в контракте сроки поставки простынь, нас ожидает нелегкое разбирательство в суде Нью-Йорка: – Ваш брат уже знает о случившемся? – опять настойчиво переспросил он. Наверное, сейчас Кенан считал себя вправе побеспокоиться еще и обо мне, потому что от меня сильно разило спиртным. «Обратно пути уже нет, – не покривил я душой. – Мы справимся без Тургай-бея. Что поделаешь?» Я и без Кенана знал, что это невозможно. Но разумная часть моего сознания молчала, всецело подчинившись шайтану, мечтавшему затеять ссору во что бы то ни стало. А Кенан продолжал повторять, чтобы я обсудил проблему с братом.

Конечно, тогда я не швырнул ему в голову пепельницу и дырокол с эмблемой «Сат-Сата», которые стали со временем экспонатами в моем музее ревности, но мне очень хотелось. Помню, с изумлением заметил у него на галстуке, который сначала показался мне смешным, фирменную эмблему. «Кенан-бей, вы работаете не у моего брата, а у меня!» – крикнул я на него.

– Кемаль-бей, прошу вас, успокойтесь! Я отлично помню, кто мой работодатель, – не растерялся он. – Но вы же сами познакомили меня с вашим братом на помолвке, и с тех пор мы общаемся. Вы должны немедленно позвонить ему и сообщить эту важную новость, иначе он обидится. Ваш брат наслышан о ваших проблемах и, как все, хочет вас поддержать.

Слова «как все» окончательно вывели меня из себя. У меня мелькнула мысль немедленно вышвырнуть его с работы, однако пугала его отвага. Я чувствовал, что совершенно лишился рассудка и от любви и ревности не могу верно оценивать происходящее. Спасти меня могла только встреча с Фюсун. На остальной же мир мне было наплевать, потому что все в нем казалось пустым и бессмысленным.

 

Как собака в космосе

 

Но вместо Фюсун пришла Сибель. Боль так усилилась, так захватила меня, что я понял: если останусь один, когда все уйдут, буду чувствовать себя таким же одиноким и брошенным, какой, наверное, чувствует себя собака, которую люди отправляют в бесконечную тьму космоса на маленьком корабле. Я опять позвал её прийти ко мне на работу, когда все разойдутся, и Сибель восприняла это как возобновление наших прежних забав. Любезная и внимательная, моя невеста даже надушилась духами «Сильви», которые я обожал, надела чулки сеточкой, всегда меня возбуждавшие, и туфли на высоком каблуке. Она пришла веселой, решив, что мой кризис миновал. Поэтому я не осмелился сказать ей, что все как раз наоборот и позвал я её за тем, чтобы хоть ненадолго успокоиться, избавиться от ощущения надвигающейся катастрофы и просто полежать с ней в обнимку (так в детстве я лежал с мамой). Сибель сначала усадила меня на диван, потом медленно разделась и, нежно улыбаясь, села ко мне на колени, изображая секретаршу с карикатур тогдашних юмористических журналов. Не буду долго рассказывать, какой покой вселил в меня запах её волос и кожи. Скажу только, что покой этот вселила знакомая, дарящая уверенность близость. Любопытный посетитель музея разочаруется, если решит, что потом мы занялись любовью. Сибель тоже ждало разочарование. Обняв её, я настолько восхитительно почувствовал себя, что вскоре погрузился в глубокий, ровный и спокойный сон, в котором увидел Фюсун.

Когда я проснулся, весь в поту, мы все еще лежали обнявшись. При полном молчании встали и оделись в полумраке, Сибель была погружена в раздумья, а мне было стыдно. Огни машин и фиолетовые искры от троллейбусных дуг освещали мой кабинет, напоминая о времени, когда мы чувствовали себя счастливыми. По-прежнему не говоря друг другу ни слова, мы направились в «Фойе», и, находясь среди людей, я подумал, какая нежная, красивая и внимательная моя Сибель. Около часа мы болтали о том о сем с подвыпившими знакомыми, которые подсаживались к нам, и от официанта узнали, что незадолго до нас приходили Мехмед с Нурджихан. Но, оставаясь за столиком вдвоем, мы подолгу молчали. Хотя того, назревшего, разговора теперь не избежать никак не удалось бы. Я попросил откупорить вторую бутылку вина «Чанкая». Сибель тоже много пила.

– Говори наконец, – начала она. – Что с тобой происходит?

– Если бы я знал, – соврал я. – Что-то во мне мешает это понять.

– Значит, ты сам не знаешь, что с тобой? Да?

– Да.

– А мне кажется, прекрасно знаешь, – улыбнулась она.

– И что я знаю, по-твоему?

– Ты беспокоишься, что меня заботят твои проблемы? – Её голос дрогнул.

– Я боюсь не разобраться с ними и потерять тебя.

– Не надо, не бойся, – уговаривала Сибель, – я терпелива и очень тебя люблю. Не хочешь говорить – не говори. Не беспокойся, я не думаю ничего плохого. У нас есть время.

– Что ты имеешь в виду – плохого?

– Ну, например, я не считаю тебя гомосексуалистом, – рассмеялась она, пытаясь успокоить меня.

– Спасибо. А еще?

– Еще я не верю в такие проблемы, как венерическое заболевание или детская психологическая травма. Но думаю, психолог тебе не помешал бы. Ходить к психологу – не стыдно. В Европе и Америке так делают все. Ты должен рассказать ему все, даже то, в чем не решаешься признаться мне. И все же, пожалуйста, милый, скажи мне... Не бойся, я прощу.

– Боюсь. – Улыбка на моем лице получилась вымученной. – Давай потанцуем?

– Значит, есть что-то известное тебе, но чего не знаю я?

– Мадемуазель, прошу вас, не откажите потанцевать со мной!

– Ах, месье, я помолвлена, но у меня такой печальный жених! – ответила она, и мы пошли танцевать.

Эти подробности показали странную близость, установившуюся между нами в те дни: мы много пили вдвоем июльскими вечерами, перебираясь из одного ночного клуба в другой, меню и бокалы откуда я собрал для своего музея, часто ходили в гости. Мы говорили с ней на каком-то особом, понятном только нам языке. А еще ощущали – не знаю, к месту ли подобные слова – глубокую нежную любовь. Нельзя сказать, что любви, питавшейся не физической страстью, но безграничной нежностью, было совсем чуждо притяжение тел, – когда мы танцевали глубокой ночью, оба уже изрядно пьяные, всякого рода свидетели имели возможность с завистью это наблюдать. Душными влажными ночами мы прогуливались по темным улицам, под застывшими деревьями, а издалека доносились отголоски дискотек (совершенно новое явление в тогдашней Турции) и звуки оркестра, игравшего нежную мелодию турецкой песни «Розы и губы». Я обнимал свою невесту так же, как тогда в кабинете, втайне ища у неё поддержки и зашиты, какие хотят получить от старого друга, и она давала мне их, а запах её шеи и волос успокаивал меня. Я понимал, что ошибался, когда ощущал себя брошенной собакой, ведь Сибель всегда была и будет рядом со мной, и, совершенно пьяный, я еще крепче обнимал её. От выпитого мы иногда шатались и едва не падали на танцплощадке на глазах других таких же романтичных пар, как мы. Сибель нравилось это наше странное состояние, уносившее нас прочь из реального мира. На улицах Стамбула коммунисты с националистами убивали друг друга, кто-то грабил банки, кто-то подкладывал бомбы, кто-то расстреливал из пулемета посетителей кофеен и целые семьи, а мы танцевали, забыв благодаря нашей невысказанной, непонятной боли о целом мире, и Сибель была мне близка как никогда.

Возвращаясь после танца за стол, она принималась в очередной раз задавать не дающие ей покоя вопросы, но в итоге, вместо того чтобы выслушать и понять, вынуждала согласиться с её мнением. Так, благодаря усилиям Сибель мое странное состояние, грусть и полная потеря желания были сведены до уровня легкой боли, которая испытала на прочность её чувства ко мне и преданность, то есть к обычным переживаниям, какие вскоре забудутся. Из-за моего терзания мы могли спасаться от грубых и легкомысленных богачей-приятелей, с которыми раньше гоняли на моторных лодках по Босфору. Теперь мы так выделялись, что, напившись, не ныряли «как все» после роскошного приема с пристани в Босфор. Я был рад, что Сибель совершенно искренне принимала мою боль, точно свою, и это привязывало нас друг к другу. Но, когда среди хмельного прямодушия ночью я слышал далекий печальный гудок пассажирского парохода или где-нибудь в людном месте неожиданно опять принимал другую девушку за Фюсун, Сибель с грустью замечала странные перемены на моем лице и предчувствовала, что неясная опасность гораздо страшнее, чем кажется.

От этих смутных предчувствий к концу июля Сибель поставила мне условие: посетить психоаналитика. Она и раньше советовала это, и я, чтобы не потерять её дружбу и нежную поддержку, согласился. Первый турецкий психоаналитик только что вернулся из Америки и с помощью галстука-бабочки и курительной трубки пытался убедить узкий круг людей из стамбульского света в серьезности своей профессии. Когда через много лет, создавая музей, я отправился к нему, чтобы пораспрашивать о тех днях и чтобы он передал мне свою бабочку и трубку, выяснилось, что он ничего не помнит о моих тогдашних переживаниях: более того, и ведать не ведает о моей печальной истории, ставшей хорошо известной всему Стамбулу. Он запомнил меня как обычного здорового человека, который, подобно многим другим его клиентам, пришел к нему только из любопытства. А ведь тогда полная решимости Сибель собиралась отправиться со мной, точно мать, ведущая к врачу своего больного ребенка, и обещала, что будет ждать меня за дверью. Я не хотел, чтобы она ходила.

Сибель считала психоанализ ритуалом научного исследования человеческих тайн, изобретенным для европейцев, у которых не принято советоваться с семьей или делиться с друзьями, но одновременно воспринимала его как лечение – таким бы его понял любой состоятельный человек из неевропейской страны, в особенности исламской.

Психоаналитик задавал мне какие-то общие вопросы и тщательно заполнял анкету и только после этого наконец поинтересовался, в чем же, собственно, заключается моя проблема. Мне захотелось выкрикнуть, что меня бросила возлюбленная и я чувствую себя одиноким и брошенным, как, наверное, чувствуют себя в космосе собаки. Но я вместо этого сказал, что у нас проблемы в интимных отношениях с моей будущей женой, которые начались после помолвки. Почему так произошло? – расспрашивал он меня. (Хотя именно от него я ждал объяснений, отчего такое случилось.) До сих пор не могу сдержать улыбки, когда вспоминаю свой, отчасти правдивый ответ, случайно, с помощью Аллаха, пришедший мне в голову: «Наверное, я боюсь жизни, доктор».

– Не бойтесь жизни, Кемаль-бей! – наставлял он на прощание.

Больше я не ходил к нему никогда.

 

Первые экспонаты музея

 







Последнее изменение этой страницы: 2016-06-23; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.93.74.227 (0.027 с.)