Я и за дворником-то едва распорядился послать. (дворников-то, небось, заметили, проходя. ) (достоевский).

Что важнее для русского языкового сознания: правда или ис­тина? На этот вопрос однозначного ответа нет. С одной сторо­ны, истина важнее, поскольку она принадлежит «горнему» миру. Правда, с этой точки зрения, оказывается «приземленной», отно­сящейся к миру «дольнему». Это различие отчетливо видно из семантики сочетаний познать истину (без указания источника) и узнать (у кого-либо или от кого-либо) правду. С другой стороны, правда близко связана с человеческой жизнью, а истина является отвлеченной и холодной.Тургенев писал: «Истина не может до­ставить блаженства... Вот Правда может. Это человеческое, наше земное дело... Правда и Справедливость! За Правду и умереть со­гласен». Истина выше, но правда ближе человеку. Таким образом, каждая из них оказывается в каком-то смысле «важнее».

Несколько иначе обстоит дело со словами (и понятиями) добро и благо¹. Единое общефилософское понятие отражено в слове добро в этическом, а в слове благо — в утилитарном аспекте. Добро находится внутри нас, мы судим о добре, исходя из намерений. Для того чтобы судить о благе, необходимо знать результат дей­ствия. Можно делать людям добро (но не благо), поскольку это непосредственная оценка действия, безотносительно к результату. Но стремиться можно к общему благу. Люди могут работать на благо родины, на благо будущих поколений. Во всех этих случаях речь идет о более или менее отдаленном результате наших дей­ствий. Достоверно судить о том, что было благом, можно лишь post factum. Если добро выражает абсолютную оценку, то благо — от­носительную. Можно сказать: В такой ситуации развод для нее — благо (хотя вообще в разводе ничего хорошего нет).

В этом смысле, будучи свободным от утилитарного измерения, добро оказывается во всех отношениях важнее, чем благо. Оно одновременно и выше, и ближе человеку. Недаром именно слово добро используется в триаде Истина, Добро, Красота.

Итак, анализ пар правда — истина и добро — благо показывает, что для взгляда на мир, отраженного в русском языке, чрезвы­чайно существенными оказываются два противопоставления: во-первых, противопоставление «возвышенного» и «приземленного» и, во-вторых, противопоставление «внешнего» и «внутреннего». Важным является, с одной стороны, «возвышенное», а с другой — близкое человеческой жизни, связанное с внутренним миром че­ловека.

Этим же определяется и соотношение понятий долга и обязан­ности, регулирующих этические представления носителей русско­го языка. Можно сказать, что долг метафоризуется как изначально существующий внутренний голос (или, быть может, голос свы­ше), указывающий человеку, как ему следует поступить, тогда как обязанность метафоризуется как груз, который необходимо пе­ренести1 с места на место.Мы можем возложить на кого-либо обязанность, как возлагают груз, но нельзя ^возложить долг. Мы говорим: У него нет никаких обязанностей, — но нельзя сказать: *У него нет никакого долга. Ведь долг существует изначально, независимо от чьей-либо воли. Для человека важно иметь чувство долга, прислушиваться к голосу долга, к тому, что повелевает долг. Во всех этих контекстах слово обязанность не употребляется. Обя­занности могут распределяться и перераспределяться, как можно распределять груз между людьми, которые должны его нести (ср.нести обязанности). Но нельзя распределять долг. Свою обязан­ность можно переложить на кого-то другого; долг нельзя перепо­ручить другому человеку.

Все сказанное свидетельствует о том, что для этических пред­ставлений носителей русского языка чрезвычайно существенно именно понятие долга, которое определенным образом соотносит­ся с другим важным моральным концептом — понятием совести. Долг — это внутренний голос, который напоминает нам о высшем; если же мы не следуем велению долга, этот же вну­тренний голос предстает как совесть, которая укоряет нас. Обязан­ность же представляет собою нечто внешнее и утилитарное, и уже поэтому она не играет столь же существенной роли для русской языковой ментальное™, как долг.

Свойственное русскому языку представление о взаимоотноше­ниях человека и общества, о месте человека в мире в целом, и в частности в социальной сфере, нашло отражение в синонимиче­ской паре свобода — воля. Эти слова часто воспринимаются как близкие синонимы. На самом деле, между ними имеются глубокие концептуальные различия. Если слово свобода в общем соответ­ствует по смыслу своим западноевропейским аналогам, то в слове воля выражено специфически русское понятие. С исторической точки зрения, слово воля следовало бы сопоставлять не с синони­мом свобода, а со словом мир, с которым оно находилось в почти антонимических отношениях (сопоставление мира и воли в исто­рическом аспекте недавно проведено В. Н. Топоровым [Топоров 1989]).

В современном русском языке звуковой комплекс [м'ир] соот­ветствует целому ряду значений ('отсутствие войны', 'вселенная', 'сельская община' и т. д.), и в словарях ему принято ставить в со­ответствие по меньшей мере два омонима. Однако все указанное многообразие значений исторически можно рассматривать как мо­дификацию некоего исходного значения, которое мы могли бы ис­толковать как 'гармония; обустройство; порядок'. Вселенная может рассматриваться как «миропорядок», противопоставленный хаосу (отсюда же греческое космос). Отсутствие войны также связано с гармонией во взаимоотношениях между народами. Образцом гар­монии и порядка, как они представлены в русском языке, или «ла­да», если пользоваться словом, ставшим популярным после публи­кации известной книги Василия Белова, могла считаться сельская община, которая так и называлась — мир. Общинная жизнь строго регламентирована («налажена»), и любое отклонение от принято­го распорядка воспринимается болезненно, как «непорядок». По­кинуть этот регламентированный распорядок и значит «вырваться на волю». Воля издавна ассоциировалась с бескрайними степными просторами, «где гуляем лишь ветер... да я».

В отличие от воли, свобода предполагает как раз порядок, но по­рядок, не столь жестко регламентированный. Если мир концептуализуется как жесткая упорядоченность сельской общинной жизни, то свобода ассоциируется, скорее, с жизнью в городе. Недаром на­звание городского поселения слобода этимологически тождествен­но слову свобода. Если сопоставление свободы и мира предпо­лагает акцент на том, что свобода означает отсутствие жесткой регламентации, то при сопоставлении свободы и воли мы делаем акцент на том, что свобода связана с нормой, законностью, пра­вопорядком:

Что есть свобода гражданская? Совершенная подчиненность одному закону, или совершенная возможность делать все, чего не запрещает закон (В. А. Жуковский).

Свобода означает мое право делать то, что мне представляется желательным, но это мое право ограничивается правами других людей; воля вообще никак не связана с понятием права. Свобода соответствует нормативному для данного общества или индивида представлению о дозволенном и недозволенном, а воля предпо­лагает отсутствие каких бы то ни было ограничений со стороны общества. Недаром о человеке, который пробыл в заключении и законно освободился, мы говорим, что он вышел на свободу, но, если он совершил побег до конца срока, мы, скорее, скажем, что он бежал на волю.

Таким образом, специфика противопоставления мира и воли в русском языковом сознании особенно наглядно видна на фоне по­нятия свободы, вполне соответствующего общеевропейским пред­ставлениям. Можно было бы сделать вывод, что указанное про­тивопоставление отражает пресловутые «крайности» «русской ду­ши» — «все или ничего», или полная регламентированность, или беспредельная анархия. Однако такое заключение выведет нас за рамки собственно языкового анализа и останется умозрительным и спорным. Отметим только, что в современном речевом упо­треблении слово воля в рассматриваемом значении практически не используется (за исключением поэтических стилизаций); в бо­лее современном значении слово воля относится к одной из сторон внутренней жизни человека, связанной с его желаниями и их осу­ществлением (ср. У него сильная воля).

2. Существенную роль в русской языковой картине мира иг­рают также слова, соответствующие понятиям, существующим и в других культурах, но особенно значимым именно для русской культуры и русского сознания. Сюда относятся такие слова, как судьба, душа, жалость и некоторые другие.

Слово душа широко используется не только в религиозных кон­текстах — душа понимается как средоточие внутренней жизни че­ловека, как самая важная часть человеческого существа. Скажем, употребительное во многих западноевропейских языках латинское выражение per capita (буквально 'на (одну) голову') переводится на русский язык как на душу населения. Говоря о настроении челове­ка, мы используем предложно-падежную форму на душе (напр., на душе и покойно, и весело; на душе у него скребли кошки)', при изло­жении чьих-то тайных мыслей употребляется форма в душе (напр., Она говорила: «Как хорошо, что вы зашли», — а в душе думала: «Как это сейчас некстати»). Если бы мы говорили по-английски, упоминание души в указанных случаях было бы неуместно. Не случайно мы иногда используем выражение «русская душа» (как, напр., в заглавии настоящей статьи), но никогда не говорим об «английской душе» или «французской душе».

Существительное судьба имеет в русском языке два значения: 'события чьей-либо жизни' (В его судьбе было много печального) и 'таинственная сила, определяющая события чьей-либо жизни' (Так решила судьба}. В соответствии с этими двумя значениями слово судьба возглавляет два различных синонимических ряда: (1) рок, фатум, фортуна и (2) доля, участь, удел, жребий. Однако в обоих случаях за употреблением этого слова стоит представление о том, что из множества возможных линий развития событий в какой-то момент выбирается одна (решается судьба) — важная роль, которую данное представление играет в русской картине мира, обусловливает высокую частоту употребления слова судьба в рус­ской речи и русских текстах, значительно превышающую частоту употребления аналогов этого слова в западноевропейских языках. Исходя из частотности упоминаний судьбы в русской речи, некото­рые исследователи делают вывод о склонности русских к мистике, о фатализме «русской души», о пассивности русского характера. Такой вывод представляется несколько поверхностным. В боль­шинстве употреблений слова судьба в современной живой речи нельзя усмотреть ни мистики, ни фатализма, ни пассивности; ср.:

Судьбу матча решил гол, забитый на 23-й минуте Ледяховым; Народ должен сам решить свою судьбу; Меня беспокоит судьба документов, которые я отослала в ВАК уже два месяца тому назад, — и до сих пор не получила открытки с уведомлением о вручении.

Ср. также отрывок из выступления Солженицына в Ростовском университете в сентябре 1994 г., ярко отражающий идею выбора в ситуации, когда «решается судьба», но не содержащий ни мистики, ни фатализма:

Не внешние обстоятельства направляют человеческую жизнь, а направляет ее характер человека. Ибо человек сам — иногда за­мечая, иногда не замечая — делает выбор и выборы, то мелкие, то крупные... И от выборов тех и других — решается ваша судьба.

3. Еще один важный класс слов, ярко отражающих специфику «русской ментальное™», — это слова, соответствующие уникаль­ным русским понятиям: тоска или удаль и некоторые другие. Пе­реход от «сердечной тоски» к «разгулью удалому» — постоянная тема русского фольклора и русской литературы, и это тоже можно поставить в соответствие с «крайностями русской души».

На непереводимость русского слова тоска и национальную специфичность обозначаемого им душевного состояния обраща­ли внимание многие иностранцы, изучавшие русский язык (и в их числе великий австрийский поэт Р.-М. Рильке). Трудно даже объяснить человеку, незнакомому с тоскою, что это такое. Словар­ные определения («тяжелое, гнетущее чувство, душевная трево­га», «гнетущая, томительная скука», «скука, уныние», «душевная тревога, соединенная с грустью; уныние») описывают душевные состояния, родственные тоске, но не тождественные ей. Пожалуй лучше всего для описания тоски подходят разверну­тые описания: тоска — это то, что испытывает человек, который чего-то хочет, но не знает точно, чего именно, и знает только, что это недостижимо. А когда объект тоски может быть установлен, это обычно что-то утерянное и сохранившееся лишь в смутных воспоминаниях: ср. тоска по родине, тоска по ушедшим годам молодости. В каком-то смысле всякая тоска может быть метафо­рически представлена как тоска по небесному отечеству, по уте­рянному раю. В склонности к тоске можно усматривать «практи­ческий идеализм» русского народа. С другой стороны, возможно, чувству тоски способствуют бескрайние русские пространства; именно при мысли об этих пространствах часто возникает то­ска, и это нашло отражение в русской поэзии (ср. у Есенина «то­ска бесконечных равнин» или в стихотворении Л. Ю. Максимова: «Что мне делать, насквозь горожанину, с этой тоскою простран­ства?»). Нередко чувство тоски обостряется во время длительного путешествия по необозримым просторам России (ср. понятие «до­рожной тоски»); как сказано в уже цитированном стихотворении Л. Ю. Максимова, «каждый поезд дальнего следования будит то­ску просторов».

4. Особую роль для характеристики «русской ментальное™» играют так называемые «мелкие» слова (по выражению Л. В. Щербы), т. е. модальные слова, частицы, междометия. Сюда относится, напр., знаменитое авось. Это слово обычно переводится на запад­ноевропейские языки при помощи слов со значением 'может быть, возможно'. Однако авось значит вовсе не то же, что просто «воз­можно» или «может быть». Если слова может быть, возможно и подобные могут выражать гипотезы относительно прошлого, на­стоящего или будущего, то авось всегда проспективно, устремлено в будущее и выражает надежду на благоприятный для говорящего исход дела. Впрочем, чаще всего авось используется как своего рода оправдание беспечности, когда речь идет о надежде не столь­ко на то, что случится некоторое благоприятное событие, сколь­ко на то, что удастся избежать какого-то крайне нежелательного последствия.Типичные контексты для авось — это Авось, обой­дется; Авось, ничего; Авось, пронесет. Установка на авось обычно призвана обосновать пассивность субъекта установки, его неже­лание предпринять какие-либо решительные дейстия (напр., меры предосторожности).

Целый ряд слов отражает пресловутую «задушевность» рус­ского человека. Впрочем, «задушевная» фамильярность имеет и другую сторону: лезть в душу. Как «задушевность», так и ее обо­ротную сторону отражает, в частности, слово небось, не менее специфичное для русского языка, чем авось. Небось выражает об­щую установку на фамильярность (противоположную западноев­ропейскому представлению о неприкосновенности личной сферы), которая, как это часто бывает, соответствует разным видам отно­шения к объекту фамильярности: от «интимной фамильярности» до «недружелюбной фамильярности».

² См., в частности: [Николина 1993]. См, также [Wierzbicka 1992a: 433-435].

Используя «интимное» небось, говорящий демонстрирует свое знакомство с ситуациями подобного рода ('я знаю, как в таких случаях бывает'). Иногда это бывает, когда говорящий высказывает предположение о чем-то близко знакомом ему в прошлом, хотя сейчас и недоступном его непосредственному наблюдению — он одновременно предается воспоминаниям и делает предположение:

От деревни той, небось, уж ничего не осталось, а я все во сне хожу к теткиному дому...; А в Крыму теплынь, в море сельди и миндаль, небось, подоспел. (А. Галич).

Воспоминания такого рода носят самый интимный характер и высказываются, как правило, в форме внутренней речи. Но го­ворящий может использовать «интимное» небось и «вслух», как бы вторгаясь в личную сферу адресата речи или третьего лица и говоря: «Признавайся!» — или: «От меня не скроешь», ср.:

Ложись спать, устал, небось; Небось, проголодался; Что это с вами? Небось опять перебрали? (...) Небось голова болит (Ю. Домбровский); «Когда ты чесался-то? Дай-ка я тебя при­чешу, — вынула она из кармана гребешок, — небось с того раза, как я причесала, и не притронулся?» (Достоевский).

При помощи этого же средства строятся фамильярные (иногда шутливые) упреки:

Небось не спросил обо мне: что, дескать, жива ли тетка? (Тургенев).

Отметим, что не всегда интимная фамильярность приятна ад­ресату речи. Она может восприниматься им и как незаконное втор­жение в его личную сферу, обсуждение того, чего он, может быть, не хотел бы обсуждать, — как в репликах Порфирия Петровича, обращенных к Раскольникову, ср.:

Отсюда всего один шаг до недружелюбной фамильярности. Ср.: Пусть поработает. Небось, не развалится. И наконец, вся­кий элемент «интимной» фамильярности может совсем исчезать, и тогда остается одна враждебность:

Ты в лицо гляди, когда с тобой говорят, контра проклятая! Что глаза-то прячешь? Когда родную Советскую власть япон­цам продавал, тогда небось не прятал? Тогда прямо смотрел! (Ю. Домбровский).