Глава 45. На КП командира корпуса

Бондари

 

февраль 1944 г.

Как-то утром, перед самым рассветом, когда бывает особенно (томно) зябко и холодно, когда выходишь на снег и в двух шагах ничего не видно, когда от голода и пустоты в животе внутри урчит, бурлит и мучительно сосет, когда подниматься с нар и тащиться на холод нет никакой охоты, из поисковой группы прибежал связной (по срочному делу). Меня растолкали и он сообщил: – На левом фланге из снежного окопа немцы прекратили стрельбу и перестали светить ракетами!

На левом фланге перед нашей обороной находился отдельный, небольшой немецкий окоп. Если верить связному, то там наступила тишина и обнажилась немецкая оборона.

Возможны разные варианты! – подумалось мне (поднимаясь с нар, подумал я.) Здесь под Витебском мы топчемся давно. (У немцев постоянно не хватает солдат. Может решили снять, видя что наши здесь не стреляют). Могла произойти перегруппировка частей, и немцы забыли про этот окоп. Могли отойти на новый рубеж, чтобы усилить свою оборону. Ловушки здесь я почему-то не видел. У немцев здесь постоянно не хватало солдат, хотя они цеплялись за каждый метр земли, за каждый бугор и господствующую позицию.

Итак, ловушка здесь исключена. (У них хватает только ума, прикрыть солдатами свою оборону). Каждый отбитый нами окоп или рубеж давался нам с большими потерями. Что их заставило покинуть этот окоп? Почему они сняли с опушки леса два пулемета? Почему солдаты под покровом ночи снялись и ушли? Вопросов было много, а ответа я не находил. Первое, что я почувствовал, это была какая-то непонятная (и зловещая тревога) ситуация. Я лениво поднялся и не спеша одел маскхалат, толкнул Сергея в бок и велел ему собираться.

– Как там погода?

– Снег небольшой и ветер!

– Это хорошо! Успеем до рассвета?

Через некоторое время мы (наконец) вылезли из землянки. Кругом летела пурга (лежал свежий снег). Легкий ветерок подхватывал снежную пыль и она кружилась, впереди ничего не было видно. Я пропустил связного вперед, и мы с Сергеем пошли (следам, пробитым в снегу вслед за солдатом). Идти тяжело сыпучий снег ползет под ногами. Кругом снежное поле. Идешь, толчешь сыпучий снег и не знаешь, где точно находишься. Взглядом зацепиться не за что. Надеешься на солдата, который идет впереди. Он ищет свои следы, которые здесь оставил. Я смотрю ему в спину. Он идет уверенно (по едва заметным следам). Где-то вправо через снежную пыль пробивается свет взлетевшей ракеты. Слышаться короткие пулеметные очереди и глухие разрывы (ротных) мин. Там правее немец сидит на месте. Мы подходим к сугробу, где лежат наши разведчики. До снежной бровки окопа осталось метров сто. Ни стрельбы, ни ракет, вокруг полная тишина. Немцы окоп по-видимому оставили (удрали). У меня вначале были сомнения. Я решил сам проверить эту тишину. Но полежав с полчаса, я пришел к выводу, что нужно действовать, время тянуть дальше нельзя, скоро рассвет, а окоп еще нудно обследовать.

– Ну как Федя? У тебя сомнений нет?

Рязанцев пожал плечами и ничего не ответил. Мелкий снег подхваченный ветром лезет в глаза, щекочет под носом. В снежном сугробе лежать мягко и тепло. (Сейчас прикрыть бы лицо марлевой накидкой и поспать как следует, в сон клонит, лень тряхнуть головой). Смотрю на ребят, те лежат не шевелятся. Спят наверно, только не храпят. Разведчик где лег, там и уснул, если немец не стреляет (если нужно чего-то ждать). Капитан придет, подаст команду, ребята толкнут в бок, разбудят. Ребята спят чутко. Каждый шорох ловят во сне.

– Ну что пора? – дышу я в лицо Рязанцеву и говорю ему шепотом.

– Давай посылай вперед троих. Дело тут верное! Пусть ползком подберутся к окопу (и проверят)!

Рязанцев знаками показывает кому идти. Трое уходят вперед, мы остаемся на месте. Сон со всех как рукой сняло. Все вытянули шеи, смотрят вперед, лежат и прислушиваться. Наступает ответственный момент. Все понимают, что кто-то должен первый туда пойти. Это мы только думаем, что там нет никого. Сейчас подползут метров на десять, встанут над бровкой и полоснет пулемет. Даст короткую очередь, и, считай, нет троих.

Кто не ходил на немцев, тот не имеет понятия, (какие сомнения) что сейчас у людей. Идти на верную смерть, это не то, когда тебя шальная пуля заденет. И это не то, когда ты сидишь в окопе и немец врастяжку одиночными из миномета бьет.(Тут ты наверху, в трех шагах от окопа, а он с пулеметом на мушке тебя ведет. Как ты думаешь? Возьмет и не стрельнет?)

На войне у каждого своя передовая. Комбат клянется, что не вылезает с передовой. А сам сидит километра за два от передовой за спиной у солдат стрелковой роты. А о тех, кто сидит еще дальше, думаю, не стоит и говорить. Трое ушли вперед, чтобы остальные, лежащие за сугробом остались живыми. Трое пошли на смерть! Кто-то должен идти! Другого способа нет. Окоп нужно проверить. И так каждый день, всю войну, если случайно уцелеешь. За это наград не дают. Возможно были и другие причины, почему немцы бросили этот окоп? – думаю я. Здесь на заболоченной опушке леса землянку вырыть нельзя. Подземные воды. Снежный окоп углубления в землю не имеет. Окоп насыпной, снежная бровка всего вырыта на полметра. Дно обледенело. Немцы не могут подолгу лежать в холодном снегу. Им подавай теплые землянки и укрытия. Им нужно топтаться на месте. А тут окоп по колен. Тут ни встать, ни шагнуть. (Нужно прыгать, ноги колотить, чтобы согреться). Это наш русский безответный, молчаливый и терпеливый солдат, лег на снег и может лежать в нем, не двигаясь, сутками. Лежит себе с боку на бок и только трет себе нос обледенелым от жидкости рукавом. Его можно не кормить по трое (четверо) суток. Дай только махорки и скажи, что подвоза нет.

Я делаю глубокий вздох и медленно выпускаю воздух наружу. Я вижу впереди, на фоне снежного ската на нас во весь рост движется человек. Это один из трех, посланных в окоп для проверки. Я поворачиваюсь к Рязанцеву и показываю ему рукой. Он кивает голевой, что, мол вижу. Нам остается только встать и идти вперед. Путь открыт! Немцы окоп покинули! Я киваю Рязанцеву головой. У него на этот счет своя привычка. Он молча встает и делает шаг вперед. Ребята тут же поднимаются и следуют за ним, они знают в чем дело.

В группе прикрытия пять человек. Эти – пять самые опытные и старые во взводе разведчики. Мы их не пускаем по всякому поводу вперед. Мы их придерживаем и бережем. Они можно сказать, о снова и костяк взвода разведки. Они ходят по очереди в захват группы и натаскивают молодых. На них держится вся наша опасная и тяжелая работа. Они ходят на дело, когда все разведано и подготовлено, когда нужна особая выдержка нечеловеческое напряжение, когда нужно сделать что-то невозможное. На предварительный поиск и на проверку немецких окопов их не посылают. Сейчас у нас во взводе всего восемь человек. (Посылать вместо них некого). Вот и приходиться их использовать в группе прикрытия.

Вслед за группой прикрытия поднимаемся с Сергеем и мы. Мы идем к немецкому окопу по следам, пробитым в глубоком (и рыхлом) снегу. Восемь разведчиков и нас трое. Этого количества вполне хватит – рассуждаю я. Мы можем уйти к немцам в тыл. (Небольшая группа может уйти незаметно километров на десять). Днем мы отсидимся где-то в лесу. А с наступлением ночи выйдем на тропу или дорогу. Под покровом ночи можно сделать засаду, и без всякого шума взять языка. Проход через линию фронта назад у нас обеспечен. Нужно только оставить охрану и удержать этот окоп. Трех разведчиков на оборону окопа, думаю, хватит. Разведчик, это не стрелок-солдат. Эквивалент тут один к пяти. Нужно учесть здесь еще один момент. Выход к немцам в тыл мы должны согласовать со штабом дивизии. Получить от них, так сказать, разрешение. (За самовольные действия в немецком тылу нам потоми накрутят хвоста). Положим, об этом можно было бы и не докладывать, если бы сейчас был вечер, и мы смогли бы обернуться к утру. Осмотрев окоп, я подзываю к себе Рязанцева.

– Ну что Федь? Одно дело сделано? Нужно в полк докладывать. Они об этом окопе пока ничего не знают. Может, ты пойдешь, а я здесь пока останусь?

– Ну нет уж! Ты сам давай топай! Я не люблю к ним ходить!

– Ладно! Я сам пойду! Ты займи здесь оборону! До рассвета нам с Сергеем не обернуться назад. Приду в полк к начальнику штаба, пока доложу, пока он подумает, а потом скажет, нужно хозяину доложить. А хозяин, сам знаешь, с Манькой на нарах у стенки лежит. Пока он глаза протрет, через ту Маньку перелезет, сколько времени пройдет? Потом он чесаться начнет, звонить в штаб дивизии будет, с А.Черновым разговор заведет.

Пока они это дело вдвоем обмозгуют, глядишь и день на исходе. Темнеть начнет, мы с Сергеем вернемся. Так что весь день до вечера будешь здесь сидеть. Раньше вечера мы сюда не вернемся. Тебе Федя все ясно?

– Всё ясно! Чего там!

– Может, ты все-таки вместо меня в штаб пойдешь?

– Не! Я спать завалюсь капитан! Перед делом надо выспаться как следует! Выставлю часовых! Смены назначу! Парами будут дежурить. Двоих на светлое время вполне хватит. Вон туда в мягкий снег отойдем, ляжем под куст и отоспимся как надо до вечера. А ты капитан давай топай к начальству с докладом. Ты умеешь с ними говорить. А я не могу. Душа эти ихние разговоры не принимает!

– Ну ладно! Пока!

Мы с Сергеем повернулись и пошли обратно. Мелкий снег продолжал сыпать и кружиться в воздухе. Узкую стежку, по которой мы шли, еще не занесло, чуть присыпало ямки от следов (на поверхности снега видны). Мы ступаем по нашим следам. Ступишь ногой в сыпучую ямку, и тебя поведет опоры. Так и идем, пошатываясь из стороны в сторону. Шагаем медленно. Да и торопиться теперь вроде некуда. У нас целый день впереди. В голове разные мысли. Прикидываю варианты и решаю их на ходу.

Откровенно говоря, мне в полк тоже не хочется идти. Там сейчас опять услышу недовольство сквозь зубы, косые взгляды из-под бровей. Я понимаю все это. У них позиция такая. У них на языке только одно – Давай! И все! Без этого им никак нельзя. С них по инстанции это «Давай!» каждый день требуют. А что, собственно, давай? Если вот так спросить в упор, смысл, логика где? «Ты мне тут свою философию не разводи! Мне результаты давай! Вы целую неделю чем занимались? „Под проволокой у немцев ползали!“ Вот то-то и видать, что ползали!»

Я понимаю, что командира полка, его могут снять. Он два раза с этой высотой опозорился. А он карьерой своей дорожит. А нас, которые ходят на смерть, с должности не снимешь. Ну предположим, снимут с должности и куда денут? В тыл, в резерв пошлют отдыхать? Этого еще не хватало! А кто вместо нас воевать с немцем будет? Нас не снимешь, нас можно только как убитых списать. А мы тоже не лыком шитые! С начала войны слышим только – Давай и давай! Мы тоже знаем как от этого «Давай!» отлынить. От усталости конечно, от беспросветности и бесконечности войны. Мы иногда и сами лезем на немца, когда чувствуем, что это нужно. А тут каждым день только и слышишь – Давай и давай! Вот поэтому они и грызут и шипят недовольно. Мы как прыщ у полкового на носу. Побило бы нас, и с него никакого спроса не было бы. (Потери в разведке есть?). Потери в разведке есть? Нет! Давно? Недели две или три! Вот и считай, что ты три недели бездельничаешь! По всему этому мы большее время проводим под немецкой проволокой. Уйдем туда, ползаем под ней, шарим около немецких окопов и вдоль ходов сообщений, ищем, где бы без шума, тихо, без потерь взять языка. Не все ли равно где валяться в снегу? В траншее со стрелками или под носом у немцев, под проволокой.

У нас давно нет никакого страха переступать свою переднюю траншею и уходить в нейтральную полосу. Это у солдат стрелковой роты глаза лезут на лоб, когда кого из них приглашаешь прогуляться на ночь под немецкую проволоку. Солдат стрелок к этому не привык. Его пугает проволока, неизвестность, поэтому он и боятся. Нужна привычка ходить туда каждую ночь.

Или вот еще. Прихожу в штаб полка, говорю нужны саперы. Приводят партию человек пять. Эти с нами пойдут резать немецкую проволоку? Скажешь и смотришь на них, а они зубами стучат, их мелкая дрожь пробивает. Этих я должен с собой вести? Мне такие не нужны, я с ними своих ребят не пошлю. Пусть топают под проволоку сами. Мы им телефонный провод протянем. Тот конец привяжем за кол, где резать нужно. С пути не собьются. На место выйдут точно. Провод в руки возьмут. А я с ними своих не пошлю. Проходы сделают, мы потом проверим. Не буду же я их за штаны держать, они еще никуда не ходили, а уже полные наложили.

Мы идем с Сергеем по стежке, впереди ни черта не видно. Мелкий снег застилает видимость. По загривку ползают вши и начинают в вспотевшую кожу вгрызаться. Пошевелишь плечами, а они опять за свое. Рукой туда не достанешь. А хорошо бы ногтями поскрести объедение места. Останавливаюсь и показываю Сергею:

– Поскреби как следует, больше терпения нет!

Сергей снимает варежку, засовывает руку за шиворот по локоть и начинает скрести.

– Чуть левее! Вот так! Теперь пониже! Я приседаю на корточки, а он стоит и шурует рукой.

– Возьми снежку! Снегом потри! Вот хорошо! Век тебя не забуду! Я подымаюсь, застегиваюсь и мы снова не торопясь трогаемся в путь.

Сегодня пятница. Полковой наверно в баньке париться. А тут не спамши несколько суток. Только лег вчера – прибежал от Рязанцева связной. Вот так каждый день. То одно, то другое. Начальство на завтрак горячий кофий пьет. Вши перестали грызть, а теперь бурлит в животе. Но главное не это. Врядли нам разрешат, используя этот окоп, просто так взять языка. Думаю, что нас пошлют брать высоту. Скажут, что зайдете им со стороны леса с тыла и ворветесь на блиндажи. Высота эта намозолила всем глаза. Карьера Бридихина под ударом. Квашнин ему этого не простит. У Квашнина тоже какие-то старые грешки, и он лезет на пролом, ни с кем не считаясь.

– Куда сворачивать? Прямо к себе или на дорогу в полковые тылы? – спросил Сергей, останавливаясь на развилке.

– Давай зайдем сначала к старшине. Нужно пожрать. А то в полку можем проторчать до самого вечера! Мы пошли по дороге в направлении полковых тылов, дошли до леса и свернули на стежку, которая шла к палатке нашего старшины. В лесу было тихо и безветренно. Старшины на месте не оказалось. Нас встретил Валеев, он подогрел нам хлебово в котелке и мы поели. Теперь на сытое брюхо можно и в полк идти, вести переговоры. Мы с Сергеем явились на КП полка. Я доложил начальнику штаба о пустом, занятом нами немецком окопе. Он переговорил по телефону с Черновым и пошел докладывать командиру полка. Полковой жил в отдельной землянке, метрах в стах от штабного укрытия. Часа через два они явились вместе, и начальник штаба объявил мне, что подождем Чернова. Он должен вот-вот подъехать сюда. Когда явился Чернов, мне было объявлено, что я с двумя группами разведчиков пойду штурмовать высоту.

– Этот вопрос согласован с начальником штаба дивизии и что важнее задачи на сегодняшний день не стоит.

– Это задача номер один! Возьмешь с собой рацию!

– Опять рацию?

– Ты кончай разговоры! Кто тут приказывает? Твое дело приказ выполнять!

– Вы можете мне приказать мне пойти на высоту и взять языка. А штурмовать высоту я не обязан, для этого есть пехота. И в любом случае я вашу шарманку с собой не возьму. Радисты в разведку ходить не обучены. Обнаружат себя, а я потеряю из-за них своих последних людей. У меня во взводе осталось восемь человек. Из-за рации попадать под огонь и нести напрасно потери я не имею желания.

– Рация пойдет со взводом дивизионной разведки, который придается тебе!

– Вот и отлично! Пусть взвод берет рацию и действует сам по себе. Тем более, что я ваших людей не знаю и знать не хочу, а вы хотите чтобы я за них отвечал. Разговаривать больше не о чем. У вас в дивизии есть штабные офицеры. Вот пусть они и ведут ваш взвод. Ты же Чернов и сам можешь пойти.

– Почему ты не хочешь взять рацию?

– Потому, что она будет мешать. Неужели вам это не понятно? Вы бы мне еще жеребца запрягли и сказали, давай поезжай с тыла на немцев (на высоту).

– Вас могут немцы отрезать, и без рации мы вам не сможем помочь.

– Вы что, выделяете полсотни нам стволов для поддержки?

– Нет!

– Если нас немцы отрежут, и мы погибнем, то нам ваша и рация ни к чему.

– Без радиостанции к немцам в тыл разведгруппы нам не разрешают отправлять.

– Тебе и карты в руки – сказал я и посмотрел на Чернова. Бери взвод своей дивизионной разведки и отправляйся к немцам в тыл. Только рацию не забудь (с собой взять)! От такой фразы Чернов аж позеленел.

– Я, я!

– Что я, я? Чернов вытянул шею, уставился на меня в упор, и резанул меня злыми глазами, А я не такие злобные и перепуганные смертельной тоской лица видал. Был у нас такой в сорок первом Карамушко, я его выражение лица и сейчас помню.

– Чего сморщился? – спросил я капитана Чернова, Спросил, а сам подумал – такой вместо меня на высоту не пойдет. Сейчас они меня втроем согнут в дугу, а своего добьются. А раз не пойдет, значит в этом деле я хозяин положения. Во мне тоже вскипела злость. Нет! Я вам ничего не спущу! Вы хотите на чужом горбу славу себе заработать. Ни на такого напали!

У меня тоже злость и самолюбие есть. Если будет успех. Успех, они конечно припишут себе. Им нужно перед Квашниным оправдаться. Они своего не упустят. С мясом вырвут, в трупы нас превратят, а себя как стратегов выставят. Я не пойду в дивизию, доказывать и бить себя в грудь кулаком, что я вывел людей и провел операцию. Да и кто я такой? Что за вшивая личность? Кто со мной в дивизии разговаривать будет, Майор Бридихин и капитан Чернов создадут нужное мнение. Они мне пихают рацию, чтобы Чернов мог лично докладывать начальнику штаба дивизии от своего имени ход операции. Представляю, как он доложит. Вот почему они так усердно пихают мне свою рацию. А я то, дурак, уши развесил! В блиндаж в это время вошел наш начальник штаба майор Денисов. Он куда-то выходил на короткое время. Мужик он был порядочный и никогда мне не вкручивал мозги. Говорил всегда по делу и понимал наши трудности и опасную работу.

– Ты чего сопротивляешься? – обратился он ко мне.

– Вот смотри! – и он протянул мне письменное распоряжение по разведке, которое только что поступило из дивизии.

– Тебе приказано в ночь с 20-го на 21-е февраля провести поиск в районе леса севернее Бондари.

Я взял из рук начальника штаба отпечатанное на машинке распоряжение по разведке и стал читать его внимательно, разбирая дословно. Вот оно. Привожу его полностью, как оно было дословно. Оно по случайности осталось у меня на руках.

 

Приказание по разведке 10 штаб 17 ГСДКД,КП 0,5 км. южнее дер. Цирбули. 10.00. 19.2.44 г. карта 1:50 000

Противник подразделениями 3OI пп, 246 сап. батальона, 413 пп,206 пд перед фронтом дивизии обороняется на рубеже;Марченки, юго-восточная опушка леса сев. Бондарей, южная окраина Панова, юго-запад. опушка леса сев. Шеверда, овраг южнее ст. Заболотинка, сев. окраина Шапуры. По имеющимся данным противник перед фронтом дивизии произвел перегруппировку. С целью уточнения группировки противника, его сил, намерений, огневой мощи системы и инженерных сооружений на переднем крае противника КОМАНДИР ДИВИЗИИ ПРИКАЗАЛ:

 

Командирам частей немедленно приступить к организации наблюдения за противником, оборудовать для этого по два НП для командира полка. 45 гв, сп. организовать НП на сев. опушке леса сев. – зап. Лапути и на безымян. высоте 3ОО м. южнее Марченки. 52 гв. сп. организовать НП на безым. высоте 200 м. южнее Новки и в дер. Бондари. 48 гв. сп. организовать НП в Горелыши и на ст. Заболотинка. На НП, ближайшем к переднему краю, установить круглосуточное наблюдение постоянными наблюдателями во главе с офицером. На втором НП организовать круглосуточное наблюдение офицерами штаба полка, составив график дежурства. На НП иметь надежные укрытия, приборы наблюдения, карту и журнал для записи наблюдений. Между передним и основным НП, а также между последним и штабом полка иметь прямую телефонную связь. Командирам батальонов и рот иметь свои НП с постоянными наблюдателями. Начальнику второго отделения штадива организовать для СКД три НП. Основной – сев. опушка подковообразного леса и вспомогательный на сев-вост. опушке леса 400 м. сев-зап. Лапути и на безым. высоте 200 м. южнее Горелыши. На основном НП установить круглосуточное дежурство и наблюдение офицерами штадива по графику, на вспомогательных НП постоянными наблюдателями, во главе с офицерами. На НП иметь приборы наблюдения, карту, журнал наблюдения. Дивизионному инженеру проверить надежность укрытий на НП и принять меры к устранению замеченных недостатков. Начальнику связи дивизии – обеспечить прямую связь между штабом дивизии основным НП КСД, а также с НП командиров полков и основного НП с вспомогательными.

Об исполнении и принятых мерах донести письменно в штадив к 22.00 19.2.44 г. одновременно представить списки наблюдателей, графики офицерского дежурства на НП и схемы НП до роты включительно, с указанием секторов наблюдения и полей невидимости.

2. Командирам полков и 3 ОГРР /отдельная гвардейская разведрота/ в течении 19 и 20.2.44 г. доукомплектовать разведподразделения, доведя взвода пешей разведки до 20 человек. и разведроту до 60 человек, воспретить практику использования разведчиков не по прямому назначению. Проверить обеспеченность разведподразделений обмундированием, обувью и снаряжением. Принять меры к тому, чтобы разведчики выглядели лучше других подразделении части. Об исполнении донести к 20.00 20.2.44 г.

3. Командирам полков вести непрерывную разведку перед своим фронтом небольшими поисковыми группами и захватить контрольных пленных и документы.

52 гв. сп. – в ночь с 20 на 21,2.44 г. в районе леса сев. Бондарей.

48 гв. сп. – в ночь с 21 на 22.2.44 г. в районе Забежница.

45 гв. сп. – в ночь с 2с на 24.2.44 г. в районе Щербино.

Командиру 3 ОГРР вести разведку по захвату контрольных пленных и документов в ночь с 22.2.44 т. в районе леса сев. Шеверда и в ночь с 24 на 25.2.44 г. в районе Щербино.

Под личную ответственность командиров полков производить тщательную подготовку разведподразделений к поискам, изучения объекта поиска и наблюдения за ним.

Штабам полков производить сбор и обобщение данных наблюдения и разведки и доносить их во второе отделение штадива в установленные сроки. Ответственность за своевременную информацию несут начальники штабов полков.

Начальник штаба 17 ГВ СДКД

Гвардии полковник / Карака/

Начальник второго отделения штадива

гвардии капитан /Чернов/

 

– Тебе приказано действовать в районе высоты севернее Бондарей – сказал начальник штаба, когда я кончил чтение.

– Да, но в распоряжении не указано, что я должен брать высоту. На счет действий в тылу и об рации ни гу-гу! Все что вы от меня требуете, и что я с разведчиками должен сделать, все это одни лишь ваши слова:

– Давай, мол, бери высоту! Давайте приказ по дивизии! Может это ваша отсебятина, а я должен пойти на высоту и умереть.

– Тебе предлагают зайти в лес с тыла!

– Да! Но мне предлагают не просто взять языка, а штурмовать и захватить немецкие позиции. Я не отказываюсь пойти в лес и взять языка.

– А тебя лично брать никто и не неволит. Высоту будут брать разведчики. А ты их должен вывести лесом с той стороны.

– Разведка! Вам известно, дело добровольное! Я не имею права приказать ребята штурмовать высоту. Как вы этого хотите.

– Ты опять за свое? – злым и гневным голосом рыкнул на меня Бридихин.

Я не смутился от этого окрика. Я спокойно опустился на корточки возле стены, как и все другие, сидевшие вдоль стены на лавке, и спокойным голосом сказал:

– Если солдаты откажутся идти на штурм высоты, то ни я и ни вы их насильно не заставите, Единственно, что вы можете – это перевести их в пехоту.

Меня другое удивляет, почему со мной разговаривают тут свысока? Почему рычат и орут как на бесправного лейтенанта? Почему все время хотят растоптать и унизить? И после этого вы хотите, чтобы я вам высоту к ногам положил? Я понимаю, вы хотите возвысится надо мной. Боитесь, не дай бог я вам врежу этой высотой по глазам. Мы два лагеря и я в вашей компании не состою. Между нами разница только в том, что мы ходим на смерть, а у вас пролежни на заднице от сидения под накатами. Поэтому вам и нужно орать. И после этого вы хотите чтобы мы вас покорно слушались. Почему-то я обращаюсь к простому солдату с пониманием и уважением. А со мной здесь как с денщиком – Ну-ка подай сапоги!

– И в общем мне все ясно [Я могу завести людей с той стороны (как договорились). Рацию я с собой не возьму. Пойду готовить людей. – Разрешите идти?

– Идите!

Я повернулся и вышел из блиндажа. Сергей сидел у входа и дымил махоркой. Может я зря все это им высказал? Они мне этого разговора никогда не простят.

– А! – подумал я, – Первая брань лучше последней! Разговор этот давно назрел.

И если бы я на этот раз стерпел и смолчал, то мной помыкали бы еще больше и хамство продолжалось бы бесконечно. Вот ПНШ 48-го по разведке сидит на НП и не ходит никуда и не лазит, как я дурачок под немецкую проволоку. Важно вовремя их одернуть. Им конечно смирение и покорность моя нужна. Им наплевать, если я завтра останусь лежать под немецкой проволокой. Бридихин даже в затылке от угрызения совести не почешет.

Сколько нашего брата валяется зря на земле!?

Командиров полков у нас за время войны с десяток сменилось. Были среди них и люди. Они понимали, что такое для солдата война. А были и такие, которым вынь и деревню положи. Он приказал, а ты бери как хошь! Не жирно ли будет, чтобы я перед этим майором гнул спину и заискивал и раболепно смотрел ему в глаза. Разрешите, мол, пойти и умереть, похлопайте меня, мол, по плечу.

– Разрешаю великодушно! На всех не угодишь! Каждый из них хочет на чужом горбу славу себе заработать. Вот ведь останется жить. Будет бить себя в грудь после войны. На мне мол вся тяжесть войны стояла! Он два раза обжегся на этой высоте. Стрелковой ротой он ее брать боится. Знает, что в третий раз погорит на ней. А разведка что? Пошли за языком и понесли потери! Тем более что в приказе на разведку о штурме высоты ни слова. Мы с Серегой опять топаем по снежному полю. Сергей имеет такт. О моём разговоре с начальством не спрашивает. Он конечно скажет свое мнение, если я с ним об этом заговорю. Но я молчу и он не пытается разговаривать. Он чувствует, что я на взводе. Идет и тихо сопит. Ну что капитан? – спрашивает меня Рязанцев, когда мы перешагнули снежную бровку немецкого окопа.

– Что, что!

– Зачем вызывали в штаб? Какой разговор там был? Куда пойдем? Где будем брать языка?

– Приказано взять высоту!

– Сколько можно на смерть ходить?

– Как сколько? Пока не убьют! Убьют, и избавишься от приказав сверху!

– Ты опять шутишь?

– А что делать? Раз наша жизнь ничего не стоит! Каждый дует в свою дудку. Конечно у нас дело общее. Немцев надо бить. Но ведь голыми руками их не возьмешь. Общее наступление когда оно будет? А с нас, с разведчиков, требуют языков давай, высоты давай! А у нас тобой курсак совсем пропал!

Что я могу тебе сказать. Мне лично приказано вывести вас в лес с той стороны, с нами вместе будет действовать взвод дивизионной разведки и вы должны пойти на штурм высоты. А мы не знаем даже с тобой где у немцев с той стороны блиндажи и хода сообщения. Вам придется идти вслепую. Командир полка и Чернов на меня навалились. Давай им высоту. Я им и то и се. А они давят своё. Я конечно могу пойти. Я ходил не на такие высоты. А они вместо делового разговора стали орать. Я взбеленился и встал на дыбы.

– А почему я должен идти к штурмовать высоту?

– Не знаю, Рязанцев! Это ты сам должен решить!

– Почему я должен ребят на смерть вести? Для кого? Квашнин тот с Клашкой из медсанбата утеху имеет. Гридилин, или как его там, Бредихин, Маньку из санроты приспособил на ночь себе, держится за сиськи, с нар упасть боится. Это не жизнь, капитан, а сплошной юмор.

– Да, непостижимо! Пришел я к полковому, а он опять на меня рычит. Прищурил глаз, бровь дугой согнул, сквозь зубы цедит:

– Ты что струсил?

Я молчал, молчал, а потом и говорю:

– Я четвертый год на войне! День и ночь под пулями на передке хожу! Из меня боязнь и страх немец в сорок первом фугасными выбил. У меня ни боязни, ни робости! И на штурм высот я давно не хожу. Вот перейду из разведки в пехоту, тогда и буду ходить. Страх у тех, кто в блиндажах всё время сидит. А мне что! Я день и ночь на ветру и в снегу под немецкой проволокой болтаюсь.

– Вот такие, Федор Федорович, нынче наши дела! Теперь ты в штаб полка давай топай!

– А мне туда зачем?

– Велели передать, что б и ты лично туда явился. Я пока с ребятами останусь здесь. А ты давай собирайся и отправляйся! Обратно вернешься, взвод дивизионной разведки с собой приведешь. Связного возьми с собой. Один по полю не шляйся!

Ребята не слышали наш разговор. Мы отошли в сторонку. Серега был рядом и ухом ловил наши слова. Но я надеялся на него, он был парень смышленый и не болтливый. Он много знал, что творилось вокруг. Он даже со старшиной не делился своими познаниями и информацией.

Время тянется медленно, когда вот так лежишь без дела и чего-то ждешь. Что там у немцев на высоте? Как расположены блиндажи? Есть ли с той стороны хода сообщения и дежурные пулеметы? Я конечно могу и пойти. Стоит мне только взять себя в руки. Вот и теперь у меня ни боязни, ни робости. Ко всему можно привыкнуть, даже на смерть иногда плюешь. Часа через два возвращается Рязанцев.

– Ну что? – спрашиваю я его.

– Что, что! Вон привел взвод дивизионной разведки.

– Ты мне про дело говори! Чего молча сопишь? Быстро они тебя уломали! Это Федя наверно и хорошо. У меня совесть чиста. Приказ штурмовать высоту ты получил непосредственно от полкового. Меня хоть совесть не будет мучить, что я вас на штурм высоты послал. Языка, Федя, сейчас взять проще простого. Зашли к немцам в тыл километра на два, сделали засаду где на дороге, взяли одного или двоих и тихо, спокойно вернулись назад. Считай дело сделано.

– Да Федя! Жизнь наша непостижима и разуму не доступна. Сегодня ты жив, а завтра тебя нет! Кому как война! Кому она война, а кому хреновина одна! Они нам приказывают, а мы выполняем! У меня всегда внутри поднимается протест, когда я вижу, как полковой лицемерит и ищет шкурную выгоду лично себе. Сам он из блиндажа выйти боится. Разговор разговором. Все это только слова. Ты давай, иди, готовь ребят. А мы с Серегой здесь полежим и покурим.

На душе у меня кошки скребут. Люди идут на высоту, а я как бы остался в стороне и это не мое кровное дело. Теперь меня совесть гложет и сомнение (скребет). Да! Не очень вышло все гладко и хорошо.

Вот ведь как получилось. 16-го февраля я составил схему оборонительных сооружений противника перед фронтом нашего полка и послал ее в штаб. На схеме я стрелкой указал направление ночного поиска взвода пешей разведки. Подлинник схемы остался у меня, и он лежит в планшете. А копию я отправил капитану Чернову. Я полагал по указанному в схеме направлению провести ночной поиск и взять языка. Чернов показал мою схему командиру полка и предложил взять высоту. Сразу двух зайцев убьем. Возьмем высоту, и контрольные пленные будут. Командиру полка эта идея пришлась по вкусу. И он стал требовать от меня решительного штурма. Они знали, что разведчикам не положено штурмовать высоты. Но надеялись, что они со мной быстро справятся вдвоем. Вот так я и остался, как бы в стороне.

В ночь на 21-е мы должны пересечь снежную низину, которую с двух сторон немцы освещали ракетами и простреливали из двух пулеметов. План у нас такой (объявил я собрав всех в круг): мы идем цепью броском через поле, падаем при первой ракете и лежим уткнувшись в снег, ждем пока она погаснет. Затем рывком поднимаемся и бежим дальше. Через поле нам нужно будет сделать два броска, если немцы нашу перебежку не заметят. А заметят всем нам хана! Из лощины обратно не уйдешь. Важно незамеченными добраться до опушки леса. Там дело спокойней пойдет. По лесу двигаемся гуськом, друг за другом. Выходим немцам в тыл со стороны высоты, занимаем исходное положение. Группа Рязанцева располагается справа, взвод дивизионной разведки вытягивается цепью влево, с таким расчетом, чтобы охватить все блиндажи. Осматриваемся пару минут и по моей команде бросаемся сверху на блиндажи. Стрельбы никакой. Никаких там Ура! В каждую трубу опускаем по гранате. Окна и двери, выходы из блиндажей взять под прицел и ждать что будет. Часовые попадаться на пути бить прикладами, сбивать (наваливаться на них телом). Если откроют стрельбу бить в упор короткими очередями. Главное остальных немцев не спугнуть, не дать им выскочить из блиндажей и занять боевую позицию.

От выдержки каждого зависит жизнь. Если сделаете быстро, часовые у немцев в панике разбегутся. Вам останется взять только тех, что останутся в блиндажах.

Сейчас выходим на тропу и следуем вперед по тропе цепочной. Дистанция друг от друга полтора, два метра. Головной дозор высылает Рязанцев в количестве трех человек. Я, Рязанцев и командир взвода дивизионной разведки двигаемся за головным дозором. За нашей группой идет взвод дивизионной разведки, за ним следует разведка полка. У кого какие вопросы? Вопросов нет приступить к движению! Вперед уходят трое разведчиков. За ними следуем мы и остальные ребята. Мы идем по тропе вдоль опушки леса. Мы прошли метров двести. На первом этапе пока все тихо и спокойно. Я делаю знак головному дозору остановиться. Теперь нужно осмотреться. В таких делах торопиться и идти на пролом нельзя.

– Метров сто нужно бы еще пройти! говорю я Рязанцеву и показываю рукой в низину на взлетевшую ракету из немецкого окопа. Он молча кивает, командир взвода молчит.

Я не помню фамилию лейтенанта, командира взвода дивизионной разведки. Сегодня я его увидел первый раз. Вчера Чёрнов раз назвал его фамилию, когда я был у командира полка, а я как-то пропустил мимо ушей. Все это время не до него было, чтобы уточнять как его фамилия. Лейтенант и лейтенант!

Мы прошли еще метров сто и снова встали. Нужно было постоять некоторое время и почувствовать обстановку, осмотреться кругом, взглянуть как немец себя ведет в этом проклятом окопе. Там под кустом у самого окопа погиб Коля Хасимов, когда они с Валеевым хотели взять языка. Вот судьба! Под случайный выстрел попал!

Тропинка, на которой мы стоим, тянется вдоль опушки леса. Здесь все знакомо. Здесь две недели назад мы взяли языка. Тропинка под ногами твердая. Чуть только сверху припушена налетом свежего снега. Справа ее прикрывает узкая полоса густых елей. Кругом пушистым ровным слоем лежит снег. На снегу никаких следов, ни воронок от наших снарядов. На елях снежные шапки до самой земли висят. Вот красота! Ни пуль тебе, ни снарядов! Кругом тишина, аж в ушах комары звенят. Вот в таком бы снежку завалиться и отлежаться, выспаться как следует, а я считай вторые сутки и всё на ногах.

Мы стоим на тропе и всякая ерунда лезет мне в голову. Ну что? Наверно пора? – думаю я. Вот ведь так всегда. Перед нами низина. В низине смерть. Почему такая тишина? Я стою и медлю. В душе должно что-то подняться и появиться решительность. Тогда уж будет легче. Тогда полное безразличие придет. Нужно собраться заставить себя! А оно еще не созрело. Оборачиваюсь назад, смотрю на цепочку разведчиков. Каждый из них живой человек, как и я, каждого из них сомнения и мысли мучают. Нет никакой реальной надежды, крохотной зацепки, что мы благополучно проскочим низину. Каждый сейчас представляет, что будет в низине, если по нашей цепи ударят немецкие пулеметы. Один шанс из ста проскочить, если ушастый немец в окопе носом клюёт. Я трогаю за плечо Рязанцева, и мы идем в середину шеренги. Пока мы идем, у меня в голове созревает новая расстановка групп. Если пойдут все сразу цепью и попадут под пулеметный огонь, погибнут все, никому из низины не выбраться. Нужно идти по очереди. Пойдем в три группы, прикидываю я. Мы останавливаемся, трое ребят из головного дозора сзади стоят.

– Пойдем в три группы! – говорю я Рязанцеву и лейтенанту, – Всем рисковать сразу нельзя. Первой пойдет группа Рязанцева. Если она попадет под обстрел, мы с остальными ведем огонь по окопу. Даем возможность ей отойти. Если первая проедет без шума, за ней пойдет вторая. Ты лейтенант своих поведешь. Мне оставите трех дозорных (и Рязанцеву еще одного). Мы прикроем на случай обстрела вторую группу. Когда обе группы достигнут опушки леса, я со своими последую через низину. Нас немного, всего пятеро, мы через лощину самостоятельно перейдем. Две группы пройдут, для третьей опасности не будет. Обстановка будет ясна.

– На всякий случай договоримся. Вы меня ждете на опушке ровно десять минут. После двух осветительных ракет, мало ли что может случиться. Мы можем здесь на немцев напороться. Порядок следования ясный? Вопросы ко мне есть?

– Вопросов нет!

– Может кого из вас порядок следования не устраивает? Сейчас говорите! Потом поздно будет! Кто-то должен идти впереди, кто-то потом и кто-то последним. Кому из вас последним поручим идти?

– Тебе капитан! Какой разговор!

– Я могу пойти через поле первым. Это самое безопасное. Немцы нашего перехода по низине не ждут. И группа у меня самая маленькая. У кого есть сомнения?

– Как ты сказал, так и действовать будем. Первым тоже идти опасно.

– Итак, все решили! Ночная темнота перевалила на другую половину ночи. Немцам видно надоело без конца светить ракетами. Ракеты стали взлетать реже. Немцам, видно, надоело смотреть на летящие огни.

– Всем приготовиться! – сказал я, – Первую ракету пропускаем, а по второй, когда она ткнется, первая группа бросается вперед.

И вот очередная ракета полетела по дуге и ткнулась в снег. Взвод Рязанцева словно подкинуло вверх. Белые маскхалаты пригнулись и цепью метнулись в низину. Еще одно мгновение и они исчезли в снежной пустоте. Прошло несколько секунд ожидания выстрелов и надрывистого удара взахлеб из пулемета. И вот в воздух взметнулась осветительная ракета. Я подался вперед и стал всматриваться в мерцающий свет, бегущий по снегу. Ни лежащих в снегу людей ни белых бугорков их маскхалатов на фоне снежного поля я не увидел. Они видно ткнулись в снег сразу в первый момент. До леса они не успели добежать. Лежат сейчас где-то на полпути.

Трудно сказать, где в каком месте они упали. Ночью снежное пространство скрадывает расстояние. Но эта ракета не очередная. Немцы видно заметили какое-то мерцание в низине на снегу. Я напряженно ждал всплеска свинца. Во время войны у немцев на вооружении были скорострельные пулеметы МГ-34. Он давали большую плотность огня. Сейчас врежет в то место, где уткнулись в снег наши разведчики, и считай половина получит приличную порцию свинца, Мы приготовились открыть огонь из автоматов. Точности прицельного огня у автоматов к сожалению нет, убойная сила небольшая, будет конечно трескотня. Из двадцати автоматов плотность огня будет приличная. Бить будем трассирующими. Пулемет сразу подавим. Но тут же в дело войдет немецкая артиллерия. И неизвестно чем все это кончится. Она бьет по заранее пристрелянным квадратам. Обрушивается всей мощью нескольких батарей. Как это было с ротой штрафников. Не успели они добежать до немецкой проволоки, как их разметало снарядами. Ни один не вышел оттуда. Прошло минуты две, немецкий пулемет не рыкнул. Я вздохнул глубоко. Тяжесть и напряжение свалились.

– Ну! Теперь твоя очередь! – похлопал я по плечу, стоявшего рядом, лейтенанта. – Одну пропускаем! Вторая ракета твоя! И вот в небе повисла вторая ракета. Лейтенант и его разведчики сжались в комок, немного пригнулись, застыли на месте. Сейчас она ткнется, зашипит, и в набежавшую темноту ринуться люди, надеясь на случай. Они так же бесшумно, как видение, как призрачные тени метнулись сквозь ели и исчезли в снежной полутьме. Мы стояли меж елей и напряженно смотрели в пространство в каком-то неуверенном, напряженном, томительном сосредоточии слуха. Проходит минута, вторая – ракеты нет. Еще минута тягостного ожидания, ракеты нет. Нас среди ельника осталось пять человек. Теперь очередь наша. Мы ждем очередной немецкой ракеты, чтобы сорваться с места и броситься в низину. Проходят первые томительные минуты.

По моим расчетам ребята уже на опушке, послали вперед небольшую разведгруппу. Время идет, а очередной осветительной ракеты нет. Нельзя начинать движение, у немцев глаза свыклись с ночной темнотой. Только после яркого света они некоторое время ничего перед собой не видят. На этом и основаны наши перебежки через низину под носом у немцев. Нужно ждать ракеты. Нельзя рисковать. В ночном поиске всякое случается. Случаются такие дела и возникают такие ситуации, о которых никогда не думаешь и не предполагаешь. Заранее угадать ничего нельзя.

Через десять минут группа Рязанцева и взвод лейтенанта углубятся в лес и нам их придется по следам догонять. Они пойдут медленно и осторожно, осматривая все вокруг себя и впереди. Мы по пробитым следам можем идти ускоренным шагом. Пять, десять минут разницы для нас не играют роли. Мы их успеем нагнать. Между нами такая договоренность, если в нашей группе непредвиденная осечка (вдруг произойдет), они нас не ждут. Через десять минут они покинут опушку и выйдут на лесную дорогу, перережут телефонную связь и повернут в сторону немцев, которые сидят на высоте под Бондарями.

Я сижу в низине и жду немецкой ракеты. И в это время я четко слышу немецкую речь метров в двадцати от нас. По тропе в нашу сторону идут немцы и мирно разговаривают между собой. Я делаю знак рукой ребятам, которые со мной. Оглядываюсь вокруг. Справа стоит Сергей, слева трое ребят из головной заставы. Мы тихо, не касаясь обвисших лап елей, освобождаем тропу, припорашиваем снегом свои следы (на снегу), отходим и приседаем за елями.

Напряжение и ожидание растет. Сколько их там? Какая группа немцев? Кажется, что в ушах начинают стучать их шаги. А немцы спокойно не торопясь, ничего не подозревая, идут, покашливают, переговариваются меж собой. Прошло несколько секунд, считай они на десяток метров к подошли к нам ближе. Мы их пока не видим, но чувствуем всеми фибрами души.

Тропа идет между опушкой леса и бровкой елей. На тропу нам выглядывать нельзя. Всю обедню можно испортить. Когда они поравняются с нами и нами (как на ладошке), мы их одним движением глаз, одной секундой, не успеешь (только) моргнуть, всех можем пересчитать. Сколько их идет по тропе? И сколько их приходится на каждого из нас? (Каждый из нас увидит и решит без всякой команды). Тут дело решается на секунды. Я чуть высовываюсь из-за ели и вглядываюсь в пространство на тропе. Остальные только следят за мной глазами. Я вслушиваюсь в их голоса и делаю вывод, что их трое или четверо. Я зубами снимаю варежку с левой руки и показываю ребятам три растопыренных пальца. Они меня понимают (опуская ресницы). Я показываю большой палец, выставляю указательный и еще один, а большой к ладони прижимаю. Это значит, что крайний из нас (лежащий позади) возьмет на себя двух идущих впереди. Попеременно показывая большой и указательный палец я даю знать остальным, что они берут на себя, каждый по одному (идущему сзади немцу). Я показываю Сергею, что он будет брать последнего. Я подвигал двумя пальцами быстро, быстро, а потом растопыренной пятерней ткнул себе в живот. Это обозначает, что если последний немец броситься бежать назад, Сергей должен короткой очередью всадить ему пули в живот.

Я не стал ждать, пока Сергей мне качнет головой. Немцы были уже на подходе. За пушистым и плотным рядом елей мы расступились по двое. Один из ребят остался на месте. Вот на тропе показался первый немец. Он не спеша подвигал ноги, как бы волоча за собой сапоги. Голова у него вполоборота назад. Он отвечает что-то идущим сзади. Немцев трое. Они цепочкой двигаются по тропе, не глядя по сторонам. У первого на ремне перекинута через плечо винтовка. Второй несет пулемет, обхватив его поперек руками. У третьего винтовка за спиной, в обеих руках по металлической коробке с лентами. Мы начинаем с третьего. Он идет и не знает, что сейчас получит в грудь очередь свинца. Сейчас он сделает еще шага два и получит и получит удар трассирующими и мир для него померкнет навеки. Первый, который говорит, руки засунул в карманы, винтовка у него за спиной, как у повозочных, у которых в руках вожжи и кнут. Мы с Сергеем меняемся местами. Он будет бить по немцу с пулеметом в руках. Мне нужно брать живьем того, что несет коробки. Первого будут брать без выстрела трое ребят.

Когда второй с пулеметом поравнялся с Сергеем, в него плеснула короткая очередь, патрона три не больше. Она треснула, как попавший под каблук сапога сухой сучек. Те двое даже не поняли, что это были выстрелы. Они даже успели сделать пару шагов вперед. Спустя секунду выражение лица у них изменилось. Они, как вкопанные остановились, попятились назад и затряслись. Они увидели, как белые призраки метнулись им навстречу. Они только успели пригнуться, съежиться, напрячь мускулы, чтобы пуститься наутек. А эти белые и быстрые, как видение фигуры успели уже приставить к их груди свои автоматы. А тот второй, что получил три пули в грудь, опустил медленно свой пулемет, ткнулся коленами, (положил его осторожно в снег), повернул голову в сторону Сергея, посмотрел на него (и улыбнулся ему) и даже не пикнул.

Он замер с поднятой головой на некоторое время, уставил взгляд перед собой и стал смотреть на снег, как будто по снегу ползла божья коровка. Ординарец шагнул к нему и ногой толкнул его в плечо, держа автомат на изготовке. Немец шатнулся навзничь и упал на тропу. Двое других заморгали глазами, вскинули руки вверх и засуетились на месте. Один из них, который нес банки с патронами, неожиданно поскользнулся, потерял равновесие, отпустил банки и взмахнул руками. Падая, он успел схватиться за ствол автомата, ища себе в воздухе опору. Сергею показалось, что немец хочет вырвать у него автомат (из рук) и он не раздумывая полоснул немцу в бок короткую очередь. Немец, как подраненный гусь, замахал руками, запрокинул голову назад и повалился спиной в снег. Пули вышли из ствола автомата, ударили немцу в боки и застучали по стволам деревьев (скрипит несмазанная дверь). Сергей нагнулся над немцем, у того расширились и побелели глаза, выперли наружу со страха как у судака, который глотнул крючок и изогнул застывшее тело.

На тропе лежало два трупа и один стоял полуживой дрожащий от страха. Если ни этот один, нам бы не поверили, что мы наткнулись на группу немцев. Сказали бы что мы струсили и в лес не пошли… Посмеялись бы мне прямо в лицо и добавили:

– Рассказывай сказки!

Этот один для нас доказательство. Бридихин и Чернов на каждом шагу сами врали и наши слова (без всякого) принимали за чистое враньё. Пленному немцу они поверят. При допросе он скажет, что произошло на тропе. Нам бы его теперь только довести и доставить в штаб живым.

Почему нам не верят? Почему мы всегда должны перед ними оправдываться и доказывать свою правоту? Интересно получается! Они сидят где-то там в тылу. Вот и сейчас, спят себе в удовольствие, посапывают. Ждут когда мы вернемся и явимся к ним с докладом. А уважения к нам за постоянный риск, кода мы идем на верную смерть, мы не видим. Идешь на задачу – орут! Вернешься из поиска – снова рыки и втыки. Никто ведь из них никогда не видел живого немца с автоматом в руках. А пойди, скажи – тебя заплюют, в лицо будут смеяться с презрением. Нам высоты и опорные пункты нужны. А ты нам представил задрипанного немца и думаешь геройство совершил. Командованию продвижение вперед нужно! А это твоя черновая работа. Подумаешь невидаль немец с винтовкой! Нам результаты нужны, а не твои мелкие потуги!

Да! Подумал я. Вся жизнь вот так кувырком идет! Ребята стояли и виновато смотрели на меня. Они как бы спрашивали – что теперь сделаешь? Сорвалось! Вроде один миг, упустили! Я показал на пулемет и махнул на убитых рукой, документы с убитых нужно взять! Остальное – забираем и отправляемся к своим обратно! Рязанцев должен был слышать наши выстрелы. Он видно понял, что здесь произошло. Ждать нас он больше не будет. Он должен действовать и быстро идти на высоту. Надо успеть до рассвета захватить немецкие блиндажи. На нашу стрельбу немцы с других мест не реагировали. Считали, что это стреляли свои. Я велел Сергею в нашу сторону бросить две белых ракеты. Если Рязанцев увидит, то должен понять, что мы возвращаемся в сторону к себе А для немцев, которые сидят в соседних опорных пунктах, это будет сигналом, что в окоп вернулась группа с пулеметом и стала освещать подходы впереди. Похлопав себя по карманам, я показал на убитых немцев. Ребята от расстройства забыли у них документы забрать. Разведчики нагнулись, проверили карманы убитых, подали мне документы и протянули ручные часы. Я не глядя, засунул все под рубаху маскхалата. Пошли мотнул я головой в сторону, окопа. В окопе у нас дежурили двое.

– Свои! – сказал я негромко и тихо пошевелился для верности. На мой голос и свист навстречу поднялся разведчик.

– Свои! Не стрелять!

– Вас поняли! Товарищ гвардии капитан! Это вы там две очереди дали?

– Пойдете по тропе к быстро сюда убитых! Пару минут на все! Мы подождем вас здесь. Разведчики вскоре вернулись.

– Положите их на бруствер. Руки согните, пока не застыли. Положите их так, как будто они лежат и наблюдают. Вы останетесь, здесь до утра! Если у Рязанцева все в порядке, то я пришлю за вами связного. Если не пришлю, останетесь на день здесь. Менять пока некем.

– Мы пошли в Бондари!

Мы вышли с Сергеем на снежную стежку в рыхлом снегу, идти по ней было тяжело. Валенки утопали и скользили в снежной крупе. До тропы, которая в Бондари нужно, пройти с километр снежным полем, Серега шел впереди, а я как всегда, занятый мыслями, тащился в двух метрах сзади. Сделали мы наверно полсотни шагов, Сергей вдруг остановился и замер на месте.

– Мины! Я подошел к нему вплотную, нагнулся вперед и посмотрел в пробитый след в снегу. Там темнея одним боком, лежала немецкая мина. Сколько раз мы здесь проходили, ничего не замечая. Мы отошли несколько назад. Сергей прочертил прикладом поперек тропы и насыпал в нее, чтоб было видно, целую горсть махорки. Это знак тем, что остались в окопе, если они здесь по тропе пойдут. Сергей повернулся ко мне лицом, посмотрел мне в глаза и сказал: – Будем по снегу ее обходить! Вы постойте пока здесь! Я попробую обойти кругом метров на двадцать Ясно было, что мы находились на минном поле. Сергей взял весь риск на себя. Можно было бы немца пустить по снегу первым. Но пленные обычно разведчикам дороже собственной жизни.

– Чего встали? – спросил кто-то из ребят

– На мину наткнулись! Сейчас Сергей по целине обойдет, и можно будет следовать вперед. Скажи остальным, и немца ткните носом, чтобы ступали след в след. Сергей прошел метров двадцать, и мы тронулись по его следам. Никто из нас, которые шли сзади, не говорил: – Ох! Ах! Какое геройство! Для нас это была обычная работа. Пройти по минному полю из нас мог каждый. Мы, конечно, смотрели на Сергея, когда он стал её обходить, ждали взрыва, но тут же успокоились, когда он её миновал. Дойдя до тропы, которая вела в Бондари, я велел ребятам идти на КП полка, передать пленного, документы, оружие и доложить обстановку.

– Передайте в штабе, что Рязанцев вышел на исходное положение. Доложите, почему наша группа осталась на тропе. Передайте, что я пошел на передний край и как только от Рязанцева будет сигнал, что они на высоте, я пойду туда. Мы с Сергеем обогнули овраг, обошли стороной снежное поле, и подошли к стрелковым окопам. В это время я увидел сигнал. Как мы условились, Рязанцев дал две зеленых ракеты. Я поднялся на бруствер и собрался уже идти на высоту, но меня окликнули, к телефону вызывают. Я обернулся, в проходе стоял командир стрелковой роты.

– Кто звонит? – спросил я.

– Командир полка вас требует к телефону. Я спрыгнул в траншею и пошел в землянку за ним. Траншея шла под уклон зигзагами. Обледенелые и покрытые снегом бока ее расположены были узко. Под ногами узкая неровная утоптанная тропа. На тропе бугры и какие-то ямы. Идешь и все время руками опираешься на боковые стенки. Из траншеи в сторону немцев прорыты узкие проходы и солдатские стрелковые ячейки. В конце каждой из них видны согнутые спины солдат в шершавых шинелях. Простым солдатам белые халаты не дают. На всех солдат халатов просто не хватает. Маскхалаты имеют только разведчики. Командиры стрелковых рот, батальонов по этим халатам нас в передних траншеях и узнают. Спускаюсь в землянку, телефонист сует мне трубку – Говорите! – добавляет он.

– Аля! Аля! – (Вместо Алё) говорю я в трубку – Мне нужен «Первый», кто на проводе?

– Щас передам – слышу ответ.

– Первый слушает! Кто докладывает?

– Гвардии капитан!

– Какой еще капитан? Я называю ему свою фамилию. Он фамилию мою не знает.

– Капитан из полковой разведки! – уточняю я.

– Вот так бы сразу и говорил! Ты откуда звонишь? Высота взята? Ты был на высоте? Отвечай мне толком! Да или нет!

– Ha высоте я не был!

– О чем будешь докладывать? Ты что, в стрелковой роте сидишь? Мои разведчики с пленным немцем до него еще не дошли, мелькнуло у меня в голове

– Я послал вам контрольного пленного, документы и оружие, которое мы захватили на тропе.

– Какого еще там пленного? На кой мне твой пленный сдался? Мне высота нужна?.

– Высота в наших руках!

– Почему ты не на высоте? Почему ты оказался в траншее стрелковой роты? Опять от дела отлыниваешь? Ты лично должен быть на высоте! Подожди я доберусь до тебя! Немедленно на высоту! И пришлешь мне от туда связного! Связь на высоту через час дадим. Будешь докладывать мне лично оттуда!

Из опорного немецкого пункта больше ракеты не вскидывались. Стрельбы не было слышно. Я представил, чем разведчики сейчас заняты. Нашу пехоту они вызывать не торопятся. Сначала нужно самим порядок в блиндажах навести. А то налетит солдатня, сразу все блиндажи распотрошит. Не успеешь глазом моргнуть, все землянки и блиндажи немцев будут очищены. Федя наверно уже под мухой сидит, дает указания, что бы бутылки, хлеб и консервы в один блиндаж сосредоточили. На пробу велит открыть и ту и другую. На переднем крае у немцев полнейшая тишина. Вот так, когда-нибудь и закончится воина. Ни немцев тебе никаких (не будет), ни языков, ни колючей проволоки, ни мин под ногами, ни посвиста пуль, ни разрывов снарядов. Сиди, пей. Закусывай, размышляй в свое удовольствие. А у меня еще втык от командира полка впереди. Я поморщился, мотнул головой и говорю Сергею:

– Пошли! Нам на высоту нужно идти! Связных от Рязанцева можно не ждать. Он сделал свое дело и теперь не торопится. Ему теперь на всех наплевать. У него сейчас райское настроение, кого-кого, а Федю я до тонкости знаю.

Пошли он сейчас в полк (сюда своего) связного, ему и минуты отдыха не дадут. Командир полка тут же прикажет прочесать лес и двигаться на деревню Уруб или брать высоту 222,9. Это только разговоры возьми высоту! Возьмешь деревню Уруб, а правей её господствующая высота с отметкой 222,9. Пока немец не укрепил её нужно без задержки с хода захватить. А там левей Уруба высота 210.8. Вот если полк. займет новый рубеж на высоте 210.8 – (дер. Уруб – выс. 229.8),то командиру полка меньше золотой звезды не дадут. Это не важно, что он лично все это время седел в блиндаже километрах в трех от передовой позиции. Важно, что он операцию провел.

Когда подсчитают наличие солдат в полку, то их окажется около полсотни. Мы вроде как дураки. Ничего не понимаем. Мы прекрасно знали, что он на этом…………… (хочет в рай угодить). На нас ему наплевать. Не все ли равно, кто будет в полку брать высоты и деревни. Для того, чтобы взять Уруб и 210,8 или 222,9 в полку нужно иметь по крайней мере тысяч пять пехоты и артиллерии на километр (по двадцать) стволов по тридцать. А нас можно сунуть на высоту послать брать деревню, На войне всяко бывает. Высоту под Бондарями с маху, с налета взяли, теперь можно и в другом месте попробовать. Вот в дивизии и в штабе армии разинут рты. Кто это? Кто взял? Кто, кто? Командир пятьдесят второго, Бридихин!. Вот человек железной воли. То на него пишут несоответствие, а он оказался каков? Мы с Сергеем шли по нейтральной полосе и в голове у меня вертелись разные (мысли) представления.

– Осторожно капитан! Не задень колючую проволоку! У немцев здесь мины натяжного действия под снегом лежат, обернувшись сказал Сергей и я медленно вернулся на землю.

– Тут минное поле, а мы топаем без разбора!

– Это вы не смотрите под ноги, где и как мы идем, а я смотрю в оба глаза и все точно (подозрительное) подмечаю, минное поле осталось влево.

Мы обошли его стороной. Теперь нам осталось пройти колючую проволоку. Здесь были где-то проходы с заходом между рядами проволоки. У немцев они были для выхода в нейтральную полосу. А с нашей стороны их не видно. Проходя зигзаг в узком проходе в заграждении я цепнул раза два халатом за про волку, взрыва мины не последовало, а маскхалат я порвал. (в нескольких местах) (Тишина кругом-красота! Вот и подъем на высоту. От сюда виден снежный край немецкой траншеи. Но ни где ни часовых, ни постовых – как будто все живое вымерло. Мы подходим к переднему брустверу и смотрим вдоль траншеи. В двух блиндажах двери открыты, снег у входа светится отблеском горящих коптилок. Вон тот самый большой блиндаж. В его проходе стоит часовой в маскхалате. Это кто-то из наших.

– Где Рязанцев? – спрашиваю я.

– Здесь, в блиндаже.

Мы опускаемся в проход и идем навстречу свету.)

Колючая проводка у немцев сталистая. Режешь ее щипцами, она как пружина звенит. Дернется из под резака и мотнется куда-то в сторону и как стальная струна Загудит. Были случаи резанет по лицу человека и не почувствуешь, только видит, что кровь с подбородка на снег струйкой бежит. Это наша, как льняная веревка мягкая, обрежешь ее, она как мочало висит. Притом немцы ставят проволочное ограждение близко от своих окопов. Это нас до войны учили ставить проволоку подальше от траншей, чтобы солдаты противника не могли добросить до нас гранаты (до твоего окопа). Война оказалась совсем другой. Когда немцы идут в атаку они не применяют ни гранат, ни штыков. На винтовках они штыков не носят, штыки у них болтаются на поясе в чехле. Атакам у них обычно предшествуют массированная бомбардировка или трёхдневная обработка позиций противника артиллерией. Они с винтовкой идут вперед когда вся земля впереди перемешана. А как мы ходим без всякой подготовки с диском патрон, (и винтовкой наперевес) они этого не понимают.

Я шел за Сергеем, забыв про мины и минное поле. Правда, накануне прошел довольно сильный снег и над минами вырос новый слой снега. Но вот немецкая проволока позади. Впереди подъем на высоту. Подымаемся выше, отсюда виден снежный край немецкой траншеи. Смотрю поверху снежного бруствера, нигде ни часовых, ни постовых. Здесь в немецкой траншее как будто все вымерло. Мы идем вдоль бруствера и смотрим вперед. Вот два снежных бугра, это немецкие блиндажи. В блиндаже двери открыты, снег на проходе у дверей светится отблеском горящих свечей (сальной коптилки). В проходе блиндажа стоит часовой. Приглядываюсь к часовому, лица его пока не вижу, но думаю, что это один из наших. Уж очень знакомая фигура со спины.

– Где Рязанцев? – спрашиваю я.

– Вон в том блиндаже!

– А ты чего здесь стоишь?

– Блиндаж стерегу, чтоб пехота не заняла, если явится.

– Ну! Ну! Мы спускаемся в траншею и идем к большому блиндажу. Впереди мерцает свет (на снежной стенке, мы идем ему на встречу). Кругом полнейшая тишина. Вот красота! В проходе блиндажа часовой. Из глубины блиндажа доносятся голоса. *

– Ура, капитан пришел!

– Давай быстро братва! (Три бутылки на стол!)…для капитана! Я смотрю на них и понимаю их восторг. Взять высоту без потерь – не малое дело! Они к бутылкам успели приложиться. У них настроение веселое. A мы с Сергеем трезвые, и у меня кошки скребут на душе. Вот русский солдат! Ему наделов земли не надо, как обещано немцам за войну. Ему бутылки со шнапсом открывай. Наелся, напился и спать завалился! А что будет завтра? Завтра проснемся, дай бог похмелиться! Тут главное душу не тяни! Захотел бы командир полка взять высоту. Выставил бы перед разведчиками флягу чистого спирта. Вот возьмете высоту – ваша! Дадите с высоты красную ракету, тут же фляга будет доставлена. Два дня можете гулять. На третий день пол фляги на похмелку пришлю. Вот это деловой разговор! А то все орет и пугает, на горло хочет взять. А что нас пугать? Мы ничего не боимся! Когда к нам с протянутой кружкой. Мы со смертью можем под ручку, как с блудливой девкой, как с гулящей кралей. У нас у русских, чай каждый знает, какому обычаю после такого дела положено быть. Мы с Серегой стоим в проходе блиндажа. Рязанцев сидит за столом, откинувшись слегка и растопырив ноги. Он как Стенька Разин, вроде как на ладье, по Волге матушке с хмельной компанией пирует после богатой добычи. Не хватало только (для общей картины) персидской княжны!

– Капитану штрафную! – нараспев прогудел раскатисто он. – Надо отметить нашу удачу! Нас с Серегой усадили за стол, откупорил и бутылки, подали к каждому в руки. Рязанцев поднял свою недопитую, поднес к моей и ударив чокнулся.

– Давай, капитан! В ней градусов тридцать (не больше будет. Мы сегодня прям из бутылки)

– Сенченков, закусить! (Капитану и ординарцу). Открой немецкие шпроты!

– Ты вот что Федя! Пока мы не забыли и де предела не дошли, пошли в полк связного Командир полка там орет. Я с ребятами не смог к вам сюда следом попасть. Немцы неожиданно на тропе появились, двух пристрелили. Одного взяли в плен, отправили в полк. Но ему этого мало. Он орет почему я с тобой не пошел на высоту.

– Я так и понял, когда сзади перестрелку услышал. (А здесь немцы сразу сбежали, когда мы вскочили на их блиндаж. выходили сюда по дороге, вижу. Так что всё обошлось без потерь).

Я дал потом сам как условились две зеленых ракеты, а за пехотой не стал посылать.

– А ты сколько пленных взял?

– Мы взяли двоих. Один унтер-офицер артиллерист, а другой солдат из немецкой инфантерии. Вон в углу за нарами сидят.

У них тут кругом деревянные настилы. Куда ни глянь струганные доски и нары с каймой. На стене вон зеркало висит. Рамы со стеклами для дневного освещения. Спят с открытой форточкой, чтобы воздух чистый снаружи шел. Разве так воюют? Мы подошли со стороны леса, смотрим, у них в окнах свечи горят. Вскочили на насыпь сверху. В трубу им по лимонке сунули (приложили ухо к концу трубы) и слушаем, что после взрыва будет. Она рванула, немцы как завопят, у меня аж волосы дыбом встали. Я такого никогда не слыхал. Смотрим, дверца в блиндаже – скрип; и от туда немецкий унтер с поднятыми, руками является. Один показался. Мы его взяли. Второй вон в том блиндаже на нарах лежал. Сенько сам лично за ногу стащил его с нар культурно. Гранаты бросили в два блиндажа. Четверых у печки убило. Седели на лавке около печи, Двое без сапог. Вигоневые носочки возле печки сушили.

У дивизионных разведчиков ни одного живого пленного. Они штук по пять гранат в трубу им сунули. Один немец выбил окно и в лес убежал. Пристрелить не успели. А остальные все замертво остались лежать. Так что у лейтенанта из дивизионной разведки ни одного пленного нет. *Вот мы подошли и деревянные ступеньки, уходящие в глубину блиндажа (По словам разведчика Рязанцев сидел, Рязанцев напротив стенного зеркала сидит и играет на трофейном аккордеоне) Рязанцев сидит напротив стенного зеркала, в руках у аккордеон. (Я спустился в блиндаж, увидел раскрасневшегося Федю со всей его). Увидев меня, Рязанцев поднимается с лавки. Передает сержанту блестящий аккордеон и, подавшись вперед, приветствует меня пожатием руки.

– Видишь капитан! Мы все сделали как ты говорил! Как надо! Я слышал сзади стрельбу на тропе и понял, что вы вслед за нами на опушку леса не придете. Я сразу понял, что вы на немцев наткнулись. Я посоветовался с Сенько и мы не долго думая подались сюда на блиндаж. Перерезали им связь. Пять проводов в лесу на деревьях были подвешены. Вот видишь сидим, справляем победу.

– Сержант Сенько! Доложи капитану – как было дело – пробормотал Рязанцев, (как бы) язык у него уже заплетался (косточки от компота). Он говорил и как будто слова выплевывал. Видно Федя был уже как следует поддавши. Рязанцев опустился на лавку (ноги его не держали, губы не слушались).

– Давай выпьем – за победу, капитан! – сказал он, вспомнив о главном. Он поманил к себе пальцем разведчика и показал ему двумя пальцами на ящик.

– Достань для капитана шипучего! Мадьярское, шипучее. Как сейчас помню – золотистого цвета. Открыли бутылку и оно закипело, переливаясь из бутылки в кружку. (Да, да! В бокал!) (На столе стояли тонкостенные стеклянные бокалы, немецкие фужеры) Я посмотрел на железную печку, где рванула брошенная сверху в трубу граната и удивился почему не разбилось зеркало не выбило стекла в окне.

– Давай капитан! Выпьем за наши успехи! Серега говорит, что вы тоже пленного взяли. Молва, знаешь, быстрее пули летит! Давай по первой! Потом по второй. Теперь нам можно! Ящик шнапса у нас в кармане. Шнапс для нас, а пленных для командира полка. Ты капитан с докладом не спеши. Подождем до утра! Я часовым приказал сюда никого не пускать. Здесь вдоль проволоки везде мины навешены, Пехота без нас не сунется. Утром пусть разминируют проходы. А мы до утра отдохнем. Сколько можно быть без отдыха и без сна? Разве это справедливо? Я лейтенанту из дивизионной разведки сказал, что тут не все немцы из землянок выбиты, займи оборону в двух блиндажах. Сиди и не рыпайся! С рассветом разберемся! Я знаю командира полка! Он нас опять куда-нибудь вперед сунет. Ему территорию подавай. А нам она на хрен нужна. Наше дело контрольные пленные. Пей капитан! Все равно они нас не оценят! Открой Сенько нам с капитаном еще по одной! Ребятам дай по бутылке на рыло и сам угощайся! Дежурному наряду ничего не давай! Они завтра получат свое! Так им и передай!

Рязанцев посмотрел на меня, и видя что я молчу, улыбнулся. Он был доволен, что раздал столько важных указаний и распоряжений. Решительно наполнив кружку он опрокинул ее, надел на плечи ремни аккордеона и посмотрел на себя в висевшее на стене зеркало.

– Бывало, впашешь пашенку, лошадку распряжешь! А сам тропой знакомою в заветный дом пойдешь!..

– Нет у меня больше жены, капитан! Хоть она в Москве на Рождественке, в доме два живет.

– Почему же нет?

– Уж так! Нет!

– Ты вот что послушай капитан. Лейтенант из дивизионной разведки спросил меня почему вашего капитана начальство не любит? Я ему говорю, кого ты имеешь в, виду?

– Нашего Чернова и вашего командира полка.

– Я ему говорю. Что ты понимаешь в людях? Капитан – человек! А эти двое – шкуры!

– Хватит Рязанцев! Дальше можешь не рассказывать! – сказал я, – Налей-ка лучше! Что-то ты вдруг хвалить стал меня. Как будто разлука предстоит, прощаться пора пришла.

– А что капитан! Допьем этот ящик, возьмем я простимся! Лучше заранее проститься! Я сон не хороший видел. Некоторое время мы сидели и молчали. Выпили еще. Рязанцев отвалился на нары и тут же заснул. В это время я услышал шум и голоса наверху.

– Сергей! Сходи, узнай! В чем там дело? Сергей перебросил из рук автомат на плечо, поднялся рывком и исчез за дощатой дверью.

– Лейтенант из дивизионной разведки проситься сюда!

– Скажи, чтоб вернулся на место! До рассвета через проволоку идти нельзя. В темноте могут подорваться на минах. Когда я, Рязанцев и лейтенант из ЗОГРР явились на КП командира полка, на дворе, если так можно сказать было уже совсем светло. Командир полка сразу набросился на меня, почему я не доложил о завершении операции и не стал преследовать немцев.

– А кого, собственно, преследовать. Двое пленных остальные перебиты. Вот у лейтенанта один через окно удрал. Рязанцев молча сплюнул на пол и отошел к двери. Лейтенант просунулся вперед, нагнулся над Черновым и стал нашептывать ему что-то на ухо.

Хорошо, что мы держали его в стороне, подумал я. Он об ящике шнапса ничего не знает. А то бы нам было с этим свидетелем хлопот.

– Командир дивизии запрашивает нас о ходе операции, а мы ничего ему не можем сказать. Тебе капитан это так не пройдет. Мы сидим здесь как дураки и ничего не можем доложить.

– Вы знаете, что вдоль всей немецкой проволоки навешаны мины. Я не мог в темноте рисковать жизнями солдат.

– А как ты сам прошел?

– Где прошел один там другие могут подорваться (запросто). Я посмотрел на них. Они были выспавшись, позавтракали и начисто побриты. А у нас глаза липнут к щекам. Хорошо, что они не знают о ящике шнапса.

– После взятия опорного пункта мы дали в вашу сторону две зеленых ракеты. А то, что ваши наблюдатели прозевали их, я не виноват! Опорный пункт взят! Сколько ушло на это времени, это дело наше! Мы могли брать его двое суток или вообще не взять. Звоните в дивизию и докладывайте о деле. Солдат и командиров взводов надо представлять к награде. Вот список (представленных и) наиболее отличившихся. А обо мне можете не беспокоиться. Я и без медали вашей вшивой как-нибудь обойдусь. Себя не забудьте! Часа через два немец опомнится. Многие, что сидят на высоте, до наград не доживут.… Я положил на стол список представленных к награде и вышел на волю. Вслед за мной вышел из блиндажа начальник штаба майор Денисов. Он подозвал связных, стоявших около блиндажа и послал их в батальон с приказом пехоте занять Бондари. Чернов оказался тоже наверху.

– Вот что капитан! – обратился он ко мне – Нужно срочно пока не оправился немец овладеть отдельно рощей около деревни Уруб. Смотри сюда! Показываю по карте!

– Здесь у немцев батарея на прямой наводке стоит, – сказал я и покачал головой. – Вот майор Денисов свидетель. Восемь разведчиков против десятка орудий, которые стоят на прямой наводке! Как ты думаешь? Не смешно? Что-то я за всю войну такого не слыхал, чтобы десяток разведчиков уничтожили батарею самоходных орудий, причем днем у всех на виду. Я согласен пустить людей и сам лично пойду при одном условии – ты и командир полка будете идти рядом со мной. Ни ты, ни он из блиндажа носа не высунете. Вы же немецкую шрапнель никогда не нюхали.

– Ладно иди, капитан – сказал примирительно Денисов.

– На войне ценятся те, кто действует не рассуждая, – услышал я (фразу сказанную мне) вдогонку голос Чернова. Я замедлил шаг и обернулся.

– Я с сорок первого с ротой на немцев ходил. Тогда не рассуждал, думал так надо. А потом оказалось, что я на прохвостов работал. Кишка тонка у вас накрыть артиллерию немцев. А солдатская жизнь вас не волнует. Чужими руками жар хотите загребать! Я повернулся и пошел на высоту. Пока я вел с Черновым разговоры, Рязанцев ушел на высоту (допивать оставшийся шнапс). Он с ребятами допил бутылки (оставшиеся в ящике), ему надоело сидеть перед зеркалом и он решил погулять с гармошкою по высоте. Пока полковое начальство организует саперов на разминирование проходов, пока пехота явится на высоту, пока в разведку придет распоряжение прочесать лес, они успеют погулять.

(прогуляться по разбитой деревне). Видно приятно было Рязанцеву вспомнить, (что вот так когда-то с своей) что ходил в молодости он под гармонь вдоль деревни и драл песняка.

– Бывали дни веселые, гулял я молодец. Не знал тоски кручинушки, был вольный удалец…

– Рязанцева ранило! – запыхавшись, выпалил, бежавший мне на встречу разведчик (связной).

– Тяжело? – спросил я.

– На ноге пальцы оторвало!

– Где же это его угораздило?

– Они товарищ гвардии капитану немецкой гармошкой по деревне решили пройтись! Взялись под ручки, и целым гуртом песни горланили. Немец из миномета по ним (дал) саданул. Когда я пришел на опорный пункт в Бондари, Рязанцев сидел на лавке и держал перевязанную ногу на весу. Через наложенный бинт сочилась свежая кровь. Рязанцев был бледен, но совершенно спокоен. Сенько доложил:

– Взял нож и отрезал пальцы, которые у него болтались на мясе. Выпил полбутылки шнапса и велел послать связного к вам, вас найти. Так мол и так! Отправляюсь в медсанбат. Сенько за себя оставляю!

– Отбери, Сенько, четырех самых здоровых ребят. Положите его на палатку и мигом к старшине доставьте! Передайте старшине, пусть сам его в медсанбат отвезет.

– Ну как Федор Федорыч, ты со мной вполне согласен?

– Я согласен! Только пусть мне пару бутылок в дорогу дадут. В карманы заткнут. Он хотел чтобы его поскорей отправили в тыл к старшине. Я думал, что он спешит в медсанбат на перевязку. (А как выяснилось потом он на сутки задержался у старшины. Старшина, конечно, расстроился и расстарался, достал флягу спирта и на закуску нарезал сала). А он, как потом выяснилось, решил опохмелиться и поспать до утра, у старшины. Старшина достал из запасов флягу спирта, сала на закуску, и Рязанцев изрядно выпив, провалялся у старшины до самого вечера. Он знал наверняка, что попади он сразу на перевязку в медсанбат, ему бы в горло ничего не попало. Вечером он еще поднабрался и только утром через сутки отправился к врачам. У него уже были признаки гангрены. Вот собственно и вся история. На этом и кончилась наша совместная служба.

Потом летом сорок четвертого, я разыскал его в госпитале на улице Радио. Я лежал тогда в госпитале на ул. Осипенко. И когда я стал понемногу ходить, я поехал на улицу Радио к Рязанцеву. Встреча была шумной, но не особенно радостной. Рязанцева вскоре вызвали на осмотр к врачам. Ждать его я не мог и мы расстались. Когда я стал ходить, я заехал еще раз в госпиталь, но его там уже не оказалось. При первом посещении я оставил ему свой московский адрес, но писем от него не получал. В общем Рязанцев запустил свою ногу. У него пошла гангрена. Ногу отняли сначала ниже колен, а затем отрезали выше. Больше мы с Федор Федорычем никогда не виделись. На Рождественке у жены он жить не стал, по выписке из госпиталя куда-то уехал.

Я много раз справлялся через Мосгорсправку, но мне каждый раз отвечали, что адресат в Москве не значится.

 

Глава 44. Февраль 1944 года

 

 

Февраль-Март 1944 года

 

После отъезда Рязанцева в госпиталь полковая разведка осталась без командира взвода. Пополнение из госпиталей, из курсов, но никто из них идти в полковую разведку идти не хотел. Разведка дело добровольное, тут приказным порядком ничего не сделаешь. После февральских боёв на передовой….. лишь те сотни солдат….. Участок фронта на котором мы занимали оборону… метров в общем майор Бридихин, хоть и назывался командиром полка, а фактически командовал неполной ротой, к ней бы солдат, чем в обычной школе укомплектованной по военному времени роты. На войне часто бывает, с утра солдаты в полку есть, а к вечеру их не стало. С утра их в роте сотни, а к вечеру их десятка не насчитаешь…. Сунь сейчас эту сотню вперед и тотчас никого не останется. Командиру полка остаться без солдат…. нельзя… А в резерве ты не хозяин, и ни Манькиной сиськи…

Эту мысль полкового подхватили тут же комбаты. Приказали командирам рот беречь своих солдат |и без предварительной разведки полковыми разведчиками не куда не соваться |. За потерю каждого солдата будут строго спрашивать! Мы с Сергеем вышли из штаба и пошли на передовую. На полпути от переднего края в стороне от тропы находилась землянка комбата. Около неё небольшая группа солдат и топтался комбат. Я посмотрел на него и решил (подумал), что он кого-то дожидается. Около него стояли связные (солдаты) из роты и ординарец с автоматом наперевес (на плече). Может в роту собрались идти, подумал я. Только мы поравнялись с ними, слышу немецкие снаряды летят.

– Ложись! – истошно закричал комбат и бросился (стремительно) в проход землянки. Солдаты, стоявшие около него, |покатились вслед за ним в поход землянки | повалились на землю. Снаряды прошуршали низко над головой и урча пошли куда-то дальше (тылы, нашим полковым тыловикам тоже иногда доставалось). Звуки утихли и я услышал голос комбата. Мы с Серегой продолжали |идти дальше | свой путь по тропе.

– Гвардии капитан подойди!

– (Можно вернее поговорить) Хочу поговорить с тобой!

– Иди догоняй (я тебя жду)! Говори! Что надо?

– Есть приказ командира полка подобрать для нашей роты новые позиции.

– Ну раз есть, так подбирай! Что ты мне об этом говоришь?

– Ты меня не правильно понял! Командир полка майор Бридихин велел вам для нас подобрать позиции.

– О таком приказе я не слышал. – Командир полка мне о таком приказе не говорил. Я только что был у начальника штаба, и о (приказе) тебе разговора не было. Ты что-то путаешь комбат.

– Нет, я не путаю! Командир полка звонил по телефону и велел передать, чтобы разведчики нам подобрали позиции. Вот я передаю тебе этот приказ.

Я повернулся. Похлопал его по плечу и сказал:

– чтобы отдать новый приказ, нужно сперва старый отменить, чтобы не было путаницы и накладки (никакой). Ты меня понял? Я имею (сейчас) другой приказ. Всё запомнил, о чем я тебе говорил? Передай Бридихину, если будет еще раз звонить (что ты видел меня, говорил со мной и что я тебя послал подальше. На счет новых позиций, ты их сам подбирай. Усек? Боишься небось к немцам в плен попасть? Видишь передовую, я хожу и вроде ничего!). Я повернулся к (комбату) нему спиной, (плюнул) подтолкнул локтем Сергея и мы, не торопясь, пошли по тропе на передовую. Когда меня в штабе полка Денисов спросил, кого я думаю назначить на место Рязанцева, я ответил:

– Не знаю! Я с ребятами говорил. Взвод принимать никто не хочет.

– Но ведь это временно, пока мы подберем на это место офицера.

– Вот именно, что временно! Никто не хочет ругань терпеть.

– Кто у тебя во взводе старший по званию?

– Старший сержант Сенько!

– Пришли его ко мне! Я сам с ним поговорю!

– Я не буду в этом деле участвовать. Вызывайте сами.

– Бридихин велел тебе.

– Бредихин? Он тут сорвался и наорал на меня. Вот пусть сам вызывает и назначает. Когда Серафима Сенько вызвали в штаб полка и Денисов предложил ему принять взвод разведки, то Сенько наотрез отказался.

– Почему? Какая причина? – спросил его Денисов.

– Ребята в разведке служить устали. Хотят в пехоту рядовыми переходить. Солдаты там спят и ничего не делают, а здесь передохнуть не дадут, то за языком иди, то высоты бери. На кой мне хрен за всех отвечать. После штурма высоты нам положен отдых две недели. А нас гоняют каждый день без сна и еды, на капитана орут.

– Ты за капитана не говори! Это не твое сержантское дело. Ты за себя говори!

– Взвод принимать не буду. Сколько можно без отдыха (ходить)? На взвод не пойду. Можете отправлять рядовым в пехоту.

Начальник штаба отвернулся (и замолчал), занялся каким-то бумажным делом. Он решил разговор не продолжать. Может старший сержант помолчит и одумается. Сенько не стал ждать когда ему скажут иди. Разговор окончен, значит он свободен. Он повернулся и вышел из блиндажа. Наверху (метрах в двадцати от прохода) его дожидался наш старшина Тимофееч.

– Ну как уговорили? (Можем твоё назначение отметить?). Назначение нужно (отметить) обмыть!

– Нет старшина! Пусть другого найдут! Пошли! Серафим парень решительный. Разговор окончен. Надо идти. А то еще скажут, что Сенько передумал.

– Платить, говорит, будем. А мне деньги на что? В карты я не играю. Родные в оккупации. Посылать деньги некуда. Я воюю с фрицем за Белоруссию, а не за деньги. Мы с Сергеем подошли к солдатской траншее, спрыгнули вниз, прошли вдоль её зигзагов, нашли наших ребят и направились к лесу. В окопах и блиндажах, которые накануне взяли наши ребята, теперь сидели стрелки пехотинцы. Бредихин орал на меня, почему я сразу не стал преследовать противника. А кого, собственно, преследовать? В лесу их и раньше не было. Они леса боятся. И сейчас там нет никого. Кого я собственно должен преследовать? Наступать вперед должна пехота.

– Ты должен был на плечах бегущих немцев ворваться в деревню Уруб или на высоту 322,9.

– Это вы майор так (желаете) полагаете. Разведчиков в наступление хотите послать. А у меня их всего шесть человек.

Разведчиков хотя юридически запрещено использовать в атаку ходить. После Бредихин немного остыл, велел мне лес прочесать, выйти на северную его окраину. Понятие, лес прочесать растяжимое. Для этого нужно иметь сотни солдат. Поставить их цепью и вперед пустить! А сейчас я могу взять с собой трёх ребят и по дороге (пройти. Выйти после…) на ту сторону. Если вас это не остановит, можете считать, что лес прочесан. Я высказал свое мнение по проческе леса, а сам подумал, у немцев весь участок здесь оголен. Пока они во всем разберутся, дня два, по крайней мере пройдет. Бежавшие в панике будут врать и преувеличивать. Пока их соберут и всех опросят, время уйдет. А то, что наши молчат, не лезут напрасно нахрапом, то это часто бывает. Бридихин орал, почему я сразу не стал преследовать немцев.

– У меня нет сил душевных! – ответил я.

– Каких ещё душевных?

– Таких! Мы много суток (уже) не спим и выдохлись (окончательно). Мы не покойники. Нам отдых нужен! И душа у нас есть.

– Какой тебе же сейчас отдых? Потом отдохнешь!

– Это когда трупами лежать будем?

– Ты опять за своё? Я приказал тебе сегодня ночью прочесать вдоль дороги лес и на выходе из леса поставить заслон. К утру ты (должен) доложить мне о выполнении приказа. Пришлешь мне (солдата) связного. Сам останешься там.

– В таком случае пишите приказ по полку на разведку. Чтобы потом не было никаких (упреков) разговоров. Я мол тебе так сказал, а ты наоборот всё сделал. А на счет преследования противника я вас что-то не пойму. Моё дело разведка, а в наступление должны стрелковые роты идти. Послушать вас, для чего (тогда) стрелки солдаты нужны, если за них деревни и высоты штурмовать и (брать) будут разведчики. Крика и ора я вашего не боюсь (и терпеть не буду). Я сам орать умею. |Так что на будущее без крика прошу говорить, а то я ведь и могу вас послать куда следует |. Можете не орать. И на будущее учтите. А то ведь я могу вас послать куда следует.

Часа за полтора, не торопясь, мы с ребятами прошли лес и осмотрели опушку. Выставили часового и установили очередь, кто за кем дежурит.

Я решил дать выспаться всем до утра. Нельзя без сна и отдыха непрерывно вести разведку. Стрелковые роты без нашей предварительной разведки (нами леса) сюда не пойдут. Хотя Бридихин мог вместе с нами сюда послать одну стрелковую роту. Но он чего-то (боялся) медлит. Северная опушка леса, когда мы выходили на неё, была безмолвна и недвижима. Деревья и кусты покрыты пушистым толстым слоем чистого (, нетронутого) снега. Только на (побуревшей) дороге, в наезженной колее (и следах от немецких сапог ног), в наезженной колее видно было следы немецких зимних повозок (солдатских окопов). А кругом все (было) ослепительно бело и удивительно чисто (неприкосновенно). Ни звука, ни шороха, ни полета пули с той стороны. Ни одной старой и свежей воронки от наших снарядов, ни одного упавшего сучка, и (задетого осколком при в взрыве) надломленной ветки перебитой осколком. Куда же били наши артиллеристы? Зачем они пудрили нам мозги, что им на день не достает по десятку снарядов (на расход). Врут как всегда. Стоят не стреляют. Никаких тебе потерь ни в лошадях, ни в людях. Пройдя метров двести по опушке леса в сторону и осмотрев всё кругом, мы никаких следов на снегу не нашли, вернулись к дороге и стали устраиваться на отдых.

– Зайди в лес поглубже, наруби лапника для подстилки! – сказал я Сергею.

– И вы тоже! – посмотрел я в сторону ребят.

Выбрав сугроб за пушистой елью, я обтоптал ногами снег (из расчета на двоих). Сергей набросал лапника и мы устроились в мягком, пахучем (свежей елью) углублении. Сергей натянул поверх (нас) шершавое одеяло. Я хотел что-то сказать, но слова не получились. Засыпая, я (просто что-то) что-то пробормотал. Сколько я спал трудно сказать. Когда я открыл глаза небо уже светлело. Меня никто не будил и за рукав никто не тянул. Сергей тихо посапывал, лежа рядом под одеялом. Я вылез из под одеяла, прикрыл Сергея и перешагнул через (край) сугроб(а).

Огляделся вокруг и вышел (из-за ельника) на дорогу. Кругом было по-прежнему тихо. Часовой, услышав поскрипывание моих шагов, повернулся в мою сторону и (подошел ко мне) пошел мне на встречу. Мы стояли на дороге. Я хотел спросить его, что там видно и слышно у немцев, но в это время почувствовал спиной, что кто-то (в лесу) движется в нашу сторону по дороге из глубины леса (по лесной дороге). Обернувшись, я увидел как от поворота дороги отделились темные фигуры солдат. Они были без маскхалатов и двигались в нашу сторону нестройной толпой. Издалека их не разберешь, наши они или немцы. Со сна глаза (у меня) как в тумане. Смотришь вперед, трешь их кулаком и кроме неясных очертаний фигур ничего не видишь. Я особенно не беспокоюсь. Они не видят нас. Мы можем в любой момент отойти в глубину леса и встретить их автоматным огнем. Я поднимаю руку, для всех это команда – внимание! Ребята по два, по одному становятся за (деревьями) стволами и бесшумно взводят затворы автоматов. Но вот фигуры вываливают на дорогу из-за поворота и вижу, это наши славяне идут. (Они ходят обычно как стадо баранов). Если бы это были немцы, они бы шли осторожно, оглядываясь по сторонам. А эти идут никуда не смотрят, бредут (как-то) сами собой. За мной прислали связного. Командир полка вызывает меня к себе.

– Тебе нужно было на деревню Уруб идти, а ты просидел целую ночь на опушке!

– Я не сидел!

– Чем ты занимался?

– Лежал и спал в снегу! Я не кобыла, спать стоя не умею! Вы каждую ночь спите. А я уже трое суток не сплю. И разница есть. Вы в блиндаже, а я на снегу. Короче! Куда я должен сейчас идти?

– Пойдешь со мной на опушку леса. Я сейчас туда собираюсь идти. Придем на опушку, там оглядимся, решим и посмотрим.

Проспав на снегу я не выспался, не чувствовал бодрости и ясности в (уме) голове! Я был по прежнему, так сказать, в полусонном, полусознательном состоянии.

При выходе на задачу и поиск голова у разведчика должна быть ясная (работать безошибочно, быстро и четко, должно быть ясное мышление и не затуманенные бессонницей мозги. Он должен улавливать вокруг всё, даже мелкие, незначительные детали и карты). Человек должен обладать мгновенной реакцией (светлым, проникновенным разумом). Тут каждое мгновение (может всё изменить) нужно решать умом. Когда мы пришли с командиром полка на опушку леса, он вышел вперед и встал за крайнюю толстую ель. Достав бинокль он долго смотрел (куда-то) вперед. Открыв планшет и проверив свои наблюдения по карте, он подозвал меня и спросил:

– Где твои разведчики? Нужно послать их по дороге вперед, я сам хочу посмотреть где немцы сидят. Кто старший во взводе?

– Старший сержант Сенько! – ответил я.

– Пусть возьмет с собой человек восемь, десять, И подойдет ко мне.

– У нас всего осталось шесть (человек).

– Шесть, значит шесть! Я послал Сергея за ребятами. Они (стояли сзади) сидели в снегу за ельником. Подошел Сенько.

– Пойдешь с группой ребят по дороге – сказал командир полка – Выйдешь в направлении вон той отдельной рощи и поднимешься за бугор. А я буду сам наблюдать за вами (от туда).

– Светло! – возразил было Сенько^[201].

– Ничего! Нечего время терять! Отправляйтесь!

Ребята кучкой вышли на дорогу, оторвались от опушки леса и пошли в сторону немцев.

По дороге в светлое время! – подумал я.

Немцы обычно ждут на дороге нашего приближения. На дорогах, при подходе к деревням в светлое время обычно и гибнут разведчики. Они попадают под прицельный огонь (в упор). А где сидят немцы, с двадцати шагов их не видно. На опушку леса вышли комбат и командиры рот (по-видимому показались наши солдаты из пехоты). Им тоже нужно знать, что будет с разведкой при подходе к отдельной роще. Мы стояли за деревьями, а кто-то вылез из них.

Кто-то вылез неосторожно вперед. Потому, что тут же сразу послышались далекие, глухие раскаты орудийных выстрелов и к опушке леса понеслись снаряды (целой чередой). Командир полка тут же ушел по дороге в глубину леса за поворот, пехота подалась немного назад, а мы с Сергеем остались и наблюдали за ребятами.

Я попробовал было лечь, но из-за сугроба (снега) ничего не было видно я поднялся на ноги и встал за толстый ствол высокой ели. Снаряды ложились по опушке леса и вдоль дороги. С каждой минутой обстрел усиливался. Группа Сенько дошла до снежного бугра (на дороге) поднялась на него и стала неестественно пятиться. Ни звуков винтовочных выстрелов, ни трескотни пулемётов не было слышно. Полета трассирующих тоже не было видно. Я увидел, как трое взмахнули руками и стали валиться на спину. Ну вот, Бридихин добился своего! Глаза у меня были открыты, я ясно видел происшедшее, но вдруг почувствовал, что оторвался от ели и отключился от внешнего мира. Мысли мои вдруг ушли во внутрь. Что было дальше я ясно не помню. Я лишь почувствовал, что меня что-то ударило между ног. Как будто до этого я сидел верхом в седле на кобыле и был внезапно выброшен из седла. Острой боли при этом не было. В памяти произошел какой-то провал. То ли меня (наяву) снарядом ударило, то ли всё это я видел во сне. Очнулся я в блиндаже, открыл глаза и посмотрел в потолок, пытаясь вспомнить, что же собственно произошло. Смотря на верхние ряды бревен первого наката, я стал изучать их шершавую кору. Закопченные сучкастые бревна были разной толщины. Здесь были такие – толщиной в руку. Сергей сидел на корточках около железной печки…………

Всклокочены… в сиянии (пылающего) пламени.

– Это меня мина или меня снарядом?

Сергей поворачивает голову, говорит тяжело – Не знаю!…… На повозке отправились в лес. Обратно ещё не вертались (вернулись). Ночью пойдут вытаскивать раненных и убитых. Вечером ко мне в землянку пожаловал (майор) Денисов.

– Ты что расклеился? Командир полка хотел с тобой поговорить. Капитана Чернова убило. Снаряд разорвался в проходе блиндажа, где он стоял. Мне доложили, что ты сильно контужен. Вот я и зашел к тебе.

– У меня нижняя часть спины болит. Хочу встать и не могу.

– Ладно, лежи! В штаб вернусь, велю лошадь за тобой послать. Отправим тебя в санроту.

Через некоторое время к землянке подъехали сани, заложенные сеном и укрытые брезентом. Сергей и повозочный уложили меня на них. В санроте меня осмотрели, выписали эвакокарту и приготовили на отправку в тыл. В эвакокарте поставили какой-то чужой диагноз. В суматохе и беготне что-то перепутали. На утро я стал понемногу оживать и ходить. Мне показали машину и помогли забраться во внутрь. Открытая полуторка тронулась, и мы поехали куда-то в направлении Смоленска. По дороге на Смоленск нас здорово потрясло. Боли в пояснице стали стихать. Я мог вполне стоять на ногах и ходить не сгибаясь. Нас довезли до какой-то деревни и ссадили. Санитарный грузовик (заглох и завести его) на дороге сломался.

– Кто может самостоятельно, добирайтесь на перекладных – объявил нам сопровождающий санитар – Остальные, кто не может ходить останутся здесь, ждать в деревне. Из госпиталя придет за вами машина.

Мы сидели на завалинке покосившейся от времени избы. Со мной рядом пристроился старший лейтенант, тоже слегка контуженный.

– Слушай, капитан! – обратился он ко мне. – Направления у нас на руках. Ты сам откуда?

– Я из Москвы.

– И я из Москвы. Может мотанем в Москву? За сутки туда доберемся. Не всё ли равно где в госпитале лежать? Пока из госпиталя за нами сюда придет машина, мы будем уже в Смоленске. А может успеем доехать до Москвы. (Я тоже контуженный). А в Москву зайдем в эвакопункт, оттуда согласно документов в любой госпиталь направят. Скажем машина сломалась в пути. Ждали, мол, когда заберут. Сутки болтались в какой-то деревне. Сопровождающий уехал за машиной, а мы вторые сутки не ели. Самое страшное (если) по дороге задержат! (Снова пошлют на фронт).

– Ты что это серьезно?

– На полном серьезе! Ты на фронте давно?

– С сентября сорок первого.

– А ты?

– Я на фронте уже год и ни разу не был дома. Знаешь как домой охота?

– У тебя как ноги? Идти сможешь?

– Ноги у меня двигаются, голова болит. У меня есть лекарство от головной боли, хлебнешь пару глотков, и сразу все пройдет! Ст. лейтенант скинул с плеча вещмешок, достал фляжку, открутил крышку и подал её мне.

– Давай, пошел! Я следом за тобой! В таком деле нельзя одному. Нужна братская компания. А вдвоем нам с тобой, море по колено. Я взял фляжку, запрокинул голову, сделал выдох и не дыша хватил несколько глотков. В фляжке был чистый и неразведенный спирт.

Ст. лейтенант сунул мне в руку (кусок) обломок сухаря.

– На закуси, капитан! И давай покурим перед дорогой.

– В Москву, так в Москву! – сказал я похрустывая сухарем. – Черт с ними со всеми! Четвертый год валяюсь на снегу, сколько под пулями из них, сколько натерпелся и выстрадал за это время. С сорок первого, не вылезая с передка, воюю, а со стороны командира полка вижу одну злобу.

В Смоленске мы зашли на вокзал, сунули в окошко военному коменданту наши документы, он наложил на них визу – «В Москву», написал нам записку в кассе получить два билета. В вагоне мы опрокинули фляжку до дна, залезли на верхние багажные полки, за места нам платить было нечем и под стук колес быстро заснули. Ночью, где-то около Вязьмы нас разбудили. Кто-то потянул легонько за локоть меня (вниз), я открыл глаза и свесил голову с полки.

– Ваши документы, товарищи офицеры! Старшего лейтенанта тоже разбудили.

– Вы куда следуете, товарищ капитан?

– В госпиталь! Там в документах сказано!

– Это мы видим, но вам придется сойти с нами на следующей станции!

– А почему нельзя в Москву? Не всё ли равно где нам лечиться?

– Мы разберемся. Если начальство разрешит завтра поедите дальше.

Нас сняли с поезда. Мы спрыгнули на полотно и пошли за лейтенантом куда-то в сторону. Ночью было темно, но мы и не думали от него бегать. Он был вооружен наганом, а мы свои пистолеты сдали в санроте. В тыл с оружием нашему брату было следовать запрещено. Вскоре мы подошли к темному бараку, нас завели в отдельную пустую комнату. В углу стоял стол и по стене, на косых неструганых ногах (ножках), лавка.

– Вам придется здесь подождать! Я пойду доложу о вас начальству! – сказал лейтенант, вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. С ним везде были два солдата. Но они, пока мы шли до барака, куда-то исчезли (в ночной темноте). Никаких признаков не было, что за дверью с той стороны стоят часовые. Два небольших окна в пустой комнате были не зарешечены. На стене, против двери висел портрет нашего главнокомандующего в маршальских погонах. В комнате от пола пахло сыростью. (Видно) Обычное дело, когда мыть пол заставляют солдат. Они (как обычно) это делают (солдаты) просто, (видно) выливают на пол несколько ведер воды, а потом шваброй сгоняют в (широкие) щели воду (между досок). Мы сели у стены на лавку, скрутили закрутки (газетные), задымили махоркой и стали молча рассматривать комнату.

– Как ты думаешь? Это не КПЗ? – сказал я своему спутнику.

– Какое КПЗ? – спросил ст. лейтенант.

– КПЗ, это камера предварительного заключения.

– Откуда ты такие названия знаешь? Ты что служил раньше в милиции или в конвое.

– Нет я в этих заведениях раньше не был и не служил. Я в полковой разведке был. У меня были ребята штрафники. Во всяких разных делах и под следствием побывали, в тюрьмах сидели, в лагерях сроки по уголовным делам отбывали. Рассказывали всякое. Выражение КПЗ я из их рассказов запомнил (усек). Вот я и думаю, зачем нас задержали.

– Чего мы такого преступного сделали?

– А ты как думаешь? Ты явный дезертир! В Москву махнуть собрался.

– Ты уж совсем, капитан! Сутки ещё не прошли. Скажем в пути задержались. У нас документы на руках.

– Это ты следователю скажешь!

– Не валяй дурака, капитан. Мы с тобой всего несколько часов в самовольной отлучке. Сутки не прошли – значит не дезертиры.

– У тебя совесть есть? Ты перед Родиной виноват!

– Какая совесть? Ты на счет совести у тыловиков спроси. Подумаешь преступление! В Москву, домой ехать собрались. И сразу враги, предатели Родины?

– Враги не враги, а штрафная обеспечена! Я несколько помолчал, а потом добавил;

– Ладно не горюй! Я просто хотел проверить тебя, не раздумал ли ты ехать в Москву.

– Конечно нет! Что ты! Через некоторое время в комнату вошел лейтенант. Это было новое лицо. Ночной лейтенант не появился. Этот чистенький такой, аккуратно подстриженный (и гладко причесанный).

– Вот и (уполномоченный или следователь) опер пожаловал к нам – (подумал) шепнул я напарнику, вставая с лавки. Лейтенант внимательно посмотрел на меня, сел на табурет и перевел взгляд на ст. лейтенанта.

– У вас что-нибудь есть кроме госпитальных (документов) предписаний?

– Удостоверение личности с печатью, написанное на листке бумажки от руки, партбилет и продаттестат.

– У меня? Я комсомолец. Вот моя книжица.

– Не книжица, а комсомольский билет! – поправил лейтенант, рассматривая поданные ему документы.

– Проверка людей, сами понимаете, в военное время необходима (в тылу повсюду). По дорогам и поездам всякий народ (ездит) шатается. Проверим ваши документы, установим личности и в госпиталь направим. (Вот) А пока придется здесь подождать.

– Нам продукты получить нужно. Сутки на исходе, а мы ничего не ели – пожаловался ст. лейтенант.

– Аттестат у вас есть?

– Конечно, есть! Что мы дезертиры?

Дежурный лейтенант забрал документы и аттестаты и вышел. Вскоре он вернулся, вернул нам все (назад) документы и сказал:

– Поездом вы дальше не поедите. Мы звонили в госпиталь, он рядом здесь в трех километрах, вас там примут. Поведет вас туда наш солдат. Ваши направления он сдаст в приемную часть. Желаю выздоровления и хорошего лечения.

Молчаливый пожилой солдат посмотрел на нас исподлобья и нахмурил брови (сурово). Всю дорогу мы шли за ним, изредка перебрасывались между собой негромкими фразами.

– Вот и пришли! – сказал солдат, показывая на деревню. – Офицеры, а ведете себя как мальчишки. Незаконно в поезд сели, людям задали лишнюю работу! Никакого порядка нет. Куда захотели, туда и поехали.

– Это ты прав, нас немного в сторону занесло. Ты солдатик на фронте был? Знаешь что это такое?

– У каждого своё место и каждый отвечает за своё.

– То-то и видать! Тыловик фронтовику, как свинья товарищ лошади! Кончится война, скажешь на фронте был. А мы завшивели в окопах, дыхнуть тишины тыловой захотели. Побаловаться захотели. Это от бессонных ночей многие недели подряд. Ты вот каждую ночь под крышей, на кровати и в тепле храпишь, а нам периной служит снег и поесть не каждый день приходится. Навоюешься вдосыть, выдохнешься как загнанная кляча, шарахнет как следует, вот и соображаешь как быть.

– А куда же вы ехали?

– В Москву, перед госпитализацией дня на два решили махнуть.

Ст. лейтенант дернул меня за рукав, чтобы я не рассказывал о наших планах солдату. Тыловой – не окопный солдат. Пойдет и доложит начальству.

А у меня идея. Я разведчик.… узнать, что скажет солдат о патрулировании поездов и машин.

– Ты вот солдат толкуешь мальчишество. А я с сорок первого на передке. Дали бы отпуск, сел бы я в купейный вагон и без всякого баловства лежал бы на нижней полочке. А что у вас здесь везде усиленная проверка?

– Да на Москву лучше поездом не суйся. Наши с командировками машинами едут. Ну вот и дошли! Сейчас сдам ваши документы в приёмный покой и можно обратно идти!

– Давай документы. Мы сами дойдем. Ты сам же сказал, что по железной дороге все равно не прорвешься.

– Ладно! Нате! Идите сами!

– Ну и дела! – сказал я старшему лейтенанту, когда мы немного отошли,

– У простого солдата прощения приходится просить. Проще в разведку сходить, чем вот так в своей совести (ковыряться) и перед первым встречным распинаться.

Но сделано главное, мы узнали пути на Москву. В приемной нас встретила медсестра. Она посмотрела в…, поправила прическу, поджала губы и пальцем потрогала у края рта, как бы проверяя, не развязались ли (шнурки) у неё по краю рта завязки, чтоб рот не открылся до самых ушей. Потом она зевнула, прикрыв ладонью белые зубы, видимо мы её разбудили, хлопнув дверью при входе. Она взяла со стола перьевую ручку, громко ткнула пером в стоящую перед ней чернильницу и басовито прокуренным голосом проговорила:

– Фамилии говорите! Потом она стала писать звания и прочие данные.

– Ходячие?

– Как видите, без костылей!

– Возьмите в предбаннике по кусочку мыла, подберите себе мочалки, вот вам полотенца и чистое бельё. Баня напротив. Идите туда и мойтесь. После бани зайдете в столовую, скажете, что на вас двоих оставлен расход.

 

Баня

 

Когда мы вошли в предбанник, под потолком стелился (холодный) белый пар. Человека, стоявшего в рост видно было только ниже груди до половины. Лицо и плечи можно рассмотреть только на расстоянии согнутой руки. А что в самой парной, подумал я. Наверное, больше пару, чем жару. Баня худая, вот и парит. Мы быстренько разделись, в предбаннике не было никого. Правда на лавке у противоположной стены лежало обмундирование и под лавкой стояли кирзовые сапоги.

– Ты давай побыстрей! Между пальцами ног потом будешь ковырять. Видно у тебя это любимое занятие. А то славяне всю горячую воду выхлестают. Надо в парную успеть повыше забраться, а то солдатики весь пар с камней изведут. Сидишь ковыряешься, с тобой и веником не хлестнешься. – я пнул его коленкой под зад и сказал: – Пошел! Ст. лейтенант открыл в мойку дверь и переступил порог. Я шел за ним держа в руках обмылок и мочалку. Голые солдатские ноги и плескание воды видны были из-под нависшего пара. Чего-то они сгрудились в один угол. Тут согнутые намыленные спины и бедра. Но что это? Ближайшая солдатская спина согнулась и руки достали до пола. Под рукой молодые крепкие груди и овальные очертания женского торса. Вот белое тело обернулось в нашу сторону и мы увидели всю божественную красоту в натуральном виде. Тело было без головы, как торс Венеры Милосской. Голова и плечи были в белом пару. Я толкнул локтем ст. лейтенанта и показал в сторону голой статуи. У него от неожиданности (перехватило) сперло дыхание и он как заколдованный, прикрыв мгновенно мочалкой свой позор, замер и окаменел. Я тоже прикрыл это место пустой железной шайкой (мочалкой). Одна из женских фигур приблизилась ко мне.

– Ну что девоньки холодной водой мочиться боитесь. Горячая чуть колодезной теплей. И она плеснула в нашу сторону из шайки. Мы стояли прикрывшись (пустыми шайками), и лиц друг друга не видели. Чем выше к потолку, тем гуще туман.

И вот эта шустрая, что плеснула на нас из шайки (водой), видя что мы её шутки не завизжали, решила приблизиться и посмотреть, не начальнице ли госпиталя она плеснула в харю. Что-то она молчит. Мы со старшим было даже попятились к стене вдоль мокрой деревянной лавки (от неожиданности).

Она подошла вплотную и увидела наши лица. Увидела наши улыбки, мы не долго были в смущении, увидела и закричала:

– Бабы, девки, в бане мужики!

– Какие мужики – с хохотом отозвались из угла другие.

– Голые мужики! совсем еще молодые!

– Тащи их сюда!

В бане в бабском углу тут же поднялся гвалт (переполох). Они как бы спохватились (опомнились), повернулись к нам спинами и закричали на нас.

– Ахальники, убирайтесь!

– Давай отсюда! – закричала одна грозно прокуренным голосом.

– Интересно что это за нахалы залезли сюда? – сказала одна чистым, молодым и звонким голосом.

– Совсем молодые – ответила та, что в нас плеснула.

– А ты дура сходи, посмотри! – послышался опять басовитый, видевший все виды, голос.

– А что? Возьму вот и пойду.

Она приблизилась к нам и сказала веселым голосом:

– Здравствуйте, мальчики! Вы откуда и кто такие будете?

– Здравствуйте, девочки! Я гвардии капитан. А мой друг ст. лейтенант. Мы прибыли к вам с самого фронта.

– Ты Манька, дверь на крючок не заложила? Я тебе что говорила?

– Они наверно правда с фронта. Наши сюда не пойдут.

– Вы где, окаянные? Что молчком сидите?

– А что нам прикажете делать? В мыле голыми на улицу из бани (уходить) бежать? Скажут, видали контуженных!

– (Сейчас) Вот щас сполоснемся и выйдем в предбанник. А то хотите за ручку познакомимся?

– Ещё чего? Давай окатывайся и выходи!

– Это наверно старая и костлявая кричит, – поясняю я громко вслух старшему лейтенанту, – Боится, что мы можем взглянуть на её безобразия.

Мы быстро намылились, сполоснулись, налили в шайки воды, сели на лавку и стали болтать в воде ногами.

– Ну вы скоро там?

– Может спинку потереть?

– Я тебе щас потру шайкой по физиономии.

Потом чей-то спокойный, звонкий, девичий голос сказал:

– Мальчики, поскорей. Мы замерзли.

– Уходим!

Мы вышли в предбанник, притворим за собой плотно дверь, чтобы не нарваться на крики и женские вопли. Если они завизжат и поднимут хай (визг), прибежит охрана (персонал) и нам не поздоровится. Скажут из хулиганства в баню заперлись. Шутить с толпой голых женщин (и девок) нельзя. С толпой лучше не связываться. Налетят – шайками забросают. Получишь пробой головы банной шайкой, для гвардейца это будет позор.

– Одевайся лейтенант. Пойдем снаружи постоим (где посидим). Посмотрим на девок в одеже. Через некоторое время санитарки и медсестры стали выходить наружу. На них были надеты шинели, перепоясанные выше крутых бедер ремнями. Они стояли, не отходя от бани попискивали и посмеивались. Из предбанника вышла их старшая и они стали строиться.

– Равняйсь! Смирно! – услышали мы знакомый басовитый голос. На ней были погоны старшины. Остальные под мышками держали свои банные свертки. Мы зашли в предбанник, разделись, поддали на камни воды и попарились. Помылись не спеша, одели чистое, раскраснелись и пошли искать свою палату. На крыльце избы нам встретились две медсестры (санитарки). Одна из них улыбаясь спросила:

– Вы новенькие? Из бани идете?

– Нет, это не мы.

Девчонки сделали серьезные лица, оглядели нас с ног до головы, прошли мимо, а потом обернувшись захихикали и побежали куда-то. Не успели мы зайти в нашу палату, дежурная сестра были уже в курсе дела. Она знала всё или почти всё. Она знала, что нас с поезда сняли, что мы оба гвардейцы и прибыли с фронта. Что ст. лейтенант командир стрелковой роты, а я гвардии капитан и разведчик.

– Что настоящий?

– А тебе ещё какой? – услышал я вполголоса разговор между двумя сестрами (проходя мимо).

– А как же они с нашими девчатами в баню попали?

– Манька виновата. Забыла дверь на крюк заложить (запереть). Мы были так сказать у всех на виду. В палату входили новые лица из женского пола и все уставляли на нас глаза. Когда я зашел к врачу в кабинет на первичный осмотр, медсестра сидевшая тут же за столом нагнулась к врачихе и что-то шепнула:

– Вот этот! Врач женщина лет тридцати повернулась, посмотрела на меня и улыбнулась.

– Раздевайтесь, гвардии капитан и вот сюда на стульчик садитесь. Не успели на место прибыть, уже отметились? Сегодня на (десяти) пятиминутке главврач всех предупредил. Представляете себе, старшина мне докладывает, два офицера забрались к голым медсестрам в баню. И как же вы попали туда голубчики?

– Без умысла, конечно. Нас послали, мы и пошли.

– Прямо анекдот! Раздевайся, чего стоишь? Теперь мы тебя разглядывать будем.

– Кальсоны снимать?

– Разрешаю остаться в кальсонах. Рассказывай, где болит?

В госпитале я пробыл недолго. Меня вызывали к врачу ещё раза два. И через неделю я получил документы, что я здоров. Жалоб у меня особых не было. И валяться на койке в госпитале, как другие, я не хотел. Получив документы, я вышел на большак и стал ждать попутной машины. Я хотел вернуться в свою дивизию, (но попасть при случае в другой полк). Машины в сторону Смоленска долго не было. По большаку проходили иногда отдельные солдаты и офицеры.

– Вы не на Смоленск ждете попутную? – спросил меня, проходящий мимо, пожилой солдат.

– На Смоленск! А что?

– На Смоленск машины не ходят. Мост разбомбило. Нужно идти далеко в обход. Машины будут ходить, когда наведут переправу. Видно судьбе было угодно (изменить) повернуть меня в другую сторону. Откуда-то со стороны проселочной дороги на большак выползла грузовая машина. Я стоял на дороге долго и сильно простыл, стоял переступая и постукивая нога об ногу. Шофер заметил меня и тут же притормозил. Открыв дверцу машины, он обратился ко мне.

– Капитан прыгай ко мне в кузов, за пару часов до Москвы довезу. Здесь теперь транспорта не дождешься.

Он как будто читал мои мысли. Хотя в душе у меня были сомнения. Я хотел вернуться из госпиталя в часть. Я на секунду задумался, правильно ли я делаю. Но тут же махнул рукой и направился к кузову. В два прыжка я нагнал машину, подтянулся на руках, перекинул ногу через задний борт. Теперь было всё решено. В кузове, покрытым брезентом, было тепло. Я пробрался ближе к кабине, лег на что-то мягкое и тут же заснул. Как провел я время в Москве с военной точки зрения значения не имело (но несколько дней проведенных с…для меня были праздничным днем. «Если б навеки то было!» Я пробыл в Москве вместе с дорогой туда и обратно ровно семь дней. (Как по Христовым стопам). Поездом обратно я доехал с билетом в плацкартном вагоне до Смоленска. В Москве по отметке военного коменданта по приезде я получил на неделю продуктов и сменил продаттестат. Свой из госпиталя я сдал и на продпункте получил новый, московский.

Из Смоленска…..я пошел пешком. От вокзала повернул в сторону Павловской горки и зашагал по зимнему большаку куда-то в сторону Духовщины. В предписании из госпиталя было сказано, что я должен явиться в запасной полк 3-го Белорусского фронта. Машин попутных не было. Всю дорогу, двенадцать километров, пришлось идти (пилить) пешком. Разыскав деревню где стоит офицерский резерв, я сдал свои документы и меня направили в избу. Там размещались прибывшие из госпиталей младшие офицеры.

В избе сидели лейтенанты, старшие лейтенанты и один капитан. Всего было человек десять (не больше). Пополнение из госпиталей шло совсем небольшое (не жирное). В день прибывало по два по три офицера. И это на целый фронт. Офицеры меня встретили хорошо. Разведчиков среди них не было, и они смотрели на меня с любопытством, когда узнали, что я из полковой разведки. Чем мы занимались? Бегали в столовую, получали свой скудный и жидкий паёк. В столовой нам выдавали по черпаку жидкого хлебова (баланды), по куску черного хлеба и по кружке полусладкого чая. Из столовой мы возвращались в избу, забирались на нары и играли в карты. Игра шла переменно, то с шумом и гамом, то с унылым безразличием и дремотой. Играли на деньги для азарта и интереса. Прошло несколько дней, в резерве появились новые лица и несколько бывших здесь уехало на фронт. На следующий день прибыли ещё трое, а я по-прежнему оставался в избе. Ребята стали подшучивать надо мной, – тебя капитан назначили комендантом нашего общежития. Через день все ребята разъехались по своим полкам. Из новеньких появился один. Ещё один ст. лейтенант сидел в резерве. Он прибыл раньше меня.

– Ну что капитан! Все ребята разъехались, а ты всё сидишь? – сказал он.

– Ты тоже сидишь. У тебя такая работа! Тебя посадили сюда, ты и присматриваешь за мной.

– Ну что ты! Ты ошибаешься, капитан! Я рапорт подал на медицинскую перекомиссию. У меня что-то внутри болит, а медики пишут здоров.

– Не заливай! За всеми ты (нюхаешь). Я тебя с первого дня заметил (увидел). Ты делаешь нужное дело. Задаешь ребятам (провокационные) вопросы, ловишь каждое слово налету, ждешь что человек тебе ответит. В столовой ты встречаешься со своим сотрудником (и ему что-то передаешь). Ты не знаешь, что я разведчик. А разведчики народ (люди) наблюдательный, каждый шорох, шепот и мелочь подмечают. Ты, на мой взгляд, работаешь топорно и грубо. Тебя сразу видно по бегающим глазам и отвисшим ушам. Мне (тебя) таиться нечего. Причина есть, почему я тут долго сижу (почему меня тут долго держат). Я прогулял срок явки… Ответ на запрос из госпиталя придет и решат что делать со мной. Видишь, ты мне задал туманный вопрос, а я (говорю всё на чистоту) ответил тебе исчерпывающе и всё на чистоту. Мне нечего таиться. Что заслужил то и понесу. А ты мне заливаешь про какую-то комиссию.

Старший лейтенант скоро ушел и больше в избу не вернулся. Возможно вместо него прислали другого. А мы сидели на нарах, играли в карты и рассказывали случаи про войну. Никто из ребят на свою судьбу не жаловался, и даже наоборот, бардачок на войне преподносили как (шутки) бравые похождения, как юмор и как забаву. Сидевшие в резерве офицеры по-разному воевали. Одни получили ранения и успели побывать на передовой. Были и такие, что отсиживались в тылу, служили в прифронтовой полосе, пороха не нюхали и страшно фронта боялись. Всяк дорогу войны шел по своему пути. А кто зацепился крепко руками и зубами, боялись передовой как кромешного ада.

Я знал, что меня засекли с поездкой в Москву. Я (правда) это и не скрывал, у меня на предписании из госпиталя был поставлен штамп московского военного коменданта. Продовольственный аттестат, выданный в госпитале, мне заменили в Москве при выдаче продуктов. Предписание и аттестат я сдал по прибытию в резерв. Теперь я сидел и ждал, когда меня вызовут для объяснений. Прошло несколько нудных и однообразных дней. И вот однажды утром за мной прислали связного. Меня вызвали в штаб запасного полка.

В большой комнате за длинным столом сидели: полковник, подполковник и два майора (и капитан). На вопрос где я был, я без заминки и секунды промедления ответил:

– В Москве!

– Где ты там жил?

– Дома!

– Сколько суток?

– С дорогой туда и сюда ровно семь!

– Ладно иди! Будет решение вызовем.

Когда я услышал слово «Рушение» – сердце на секунду сжалось и остановилось. Я почувствовал, что внутри что-то давит. Но я тут же сделал глубокий вдох, повернулся и вышел. Они смотрели мне в спину и выжидаючи молчали. Я вернулся в избу.

– Ну как? – спросили меня ребята.

– Как-как? Трибунал! Что вы не понимаете? За самоволку в военное время положен расстрел.

– Ну да!

– Вот тебе и ну да!

– А ты как же?

– А что я собственно должен делать? Орать караул? Помогите! Простите! Я больше не буду! Ты когда в атаку идешь, тоже орешь, мама я больше не буду.

(Мы ходим в разведку, жизнь висит на волоске, каждую секунду ждешь удара пулей в живот.) Мы в разведку ходим молча. Не знаю как вы? Тут жизнь висит на волоске, каждую минуту ждешь пулю в живот, и ничего, идешь и молчишь. На следующий день меня снова вызвали в штаб и молча вручили опечатанный сургучом пакет. По углам и в середине красовались застывшие на сургуче печатки. Я расписался в журнале за получение пакета. Мне сказали как добраться до штаба 39-ой армии.

– А какое решение?

– Сдашь пакет, там твое дело и решат. Я вышел на улицу, дыхнул морозного воздуха и почему-то подумал:

– Вот хорошо, что сразу не решили. А могли и сразу расстрелять. Показательный суд и перед строем расстрел. Теперь легче, теперь двое суток отсрочки, теперь пока до штаба армии доберусь двое суток буду на этом свете, время хватит перед смертью обо всем подумать (поразмышлять). Я, конечно, не знал, насколько я был виноват, и какая кара будет за это расплатой.

За своё своевольство я подумал о расстреле перед строем. На войне послать человека на смерть ничего не стоит. Приказал и всё. Не выполнил приказ – трибунал и расстрел. Сначала я предполагал самое худшее, а потом вышел на воздух, успокоился, от души отлегло. Дорога всегда благие надежды внушает. Виновного всегда легче под пули послать, чем орать на невинного (когда тому нужно идти на смерть, верную смерть). Виновный будет лбом землю рыть, чтобы доказать свою невиновность…, а чем больше будет виновных, тем легче управлять ими. Но в деле выбора смерти есть две чаши весов. Какая из них перетянет. Насильственная и добровольная (смерть), что лучше? (Лучше) Самому добровольно (навстречу ей) идти, чем скорей, тем лучше. (Бывают на войне и такие) Был один такой случай, когда сверху приказали послать людей на верную смерть. Подбираешь ребят на это дело. Профессионалов и самых опытных (ребят бережешь) в группу не включаешь. Если вызвать (группу) солдат и сказать, ты и ты пойдете на самый опасный участок. Тут же сразу вопросы будут, почему я, почему мы, а не другие. Построишь несколько групп. Одним говоришь, что ваша группа пойдет на верную смерть и отправляешь их на менее опасный участок. А этим говоришь:

– Ваше задание полегче, но опасность тоже на каждом шагу. Все зависит от вас, как вы пройдете. Они идут без всяких раздумий (приказаний), довольные, что другим досталось идти на верную смерть.

Попутной машиной я (снова) добрался до Смоленска. Побродил по вокзалу, обошел несколько улиц разбитого города и вернулся на Витебское шоссе. Была поздняя ночь, мне нужно было искать попутную машину. Я зашел к каким-то солдатам в полуразрушенный дом, устроился в углу на полу и подремал до рассвета. Утром на шоссе я поймал попутную машину и доехал на ней до Рудни. Из Рудни я (с попутной машины слез и) зашагал пешком по указанной мне зимней дороге (куда-то в сторону). Пройдя километров десять – двенадцать я подошел к (утопшей в снегу) небольшой деревеньке, утопшей в снегу. Штаб нашей армии на дороге не будет стоять. В общей сложности я шел около полдня. Кончился лес, и за бугром в стороне от проезжей дороги уходящие (стоящие) в небо столбы белого дыма.

Немецкая авиация уже несколько дней не летала, и печи в деревнях топить начинали (даже днем, в дневное) в вечернее время. Когда я забрался на самый бугор, то увидел большую деревню, крыши и печные трубы, над которыми неподвижно стояли (торчали) дымные столбы печного дыма. Узнав у часового где приём почты, я направился в избу и сдал свой пакет. Я присел в углу на лавку и сложил озябшие руки на колени.

– Вы чего ждете, (товарищ) капитан – сказал мне небрежно сидящий за деревянным барьером писарь. Он встал нехотя, накинул на себя полушубок, махнул мне рукой, вышел и ткнул в воздухе пальцем. Это он показал мне избу для приезжих.

– Аттестат сдадите вон туда. Отправляйтесь! У меня работы много! – он не сходя с (крыльца) порога повернулся (на месте) и, хлопнув дверью, удалился (к себе в избу) к себе. В избе, куда я пришел, ни окон, ни нар не было, на полу (брошена) лежала избитая ногами солома, ни керосиновых ламп у потолка, ни фронтовых горелок – гильз заправленных бензином. Открываешь дверь с улицы и проходишь черное отверстие дверного проема. Можешь не растопыривать руки и не шарить руками по углам. Ступай себе вперед спокойно, нащупывай ногой свободное место, опускайся и ложись, спи до утра. Утром захлопают дверью, значит на солдатскую кухню тащиться пора. Ночью в избу никто не заходит, никого не вызывают и не требуют в трибунал. Часового у дверей нет. Изба это для приезжих (проходящих) ночлежка. В избе ждут попутной машины, ночуют (в ней) повозочные и шофера. В дверь (днем) ногой кто-нибудь пихнет и хриплым голосом объявляет:

– Кому на Смоленск, подымай свои кости. Из штаба, накинув шапку полушубок, прибежит солдат посыльный.

– Капитан, выходи за получением пакета! У меня сборы недолги. Встал, разогнулся и на ногах. У нашего брата пехотного офицера нет ничего (что нужно собирать).

Тут хоть всё сгори и обвались, нам воякам из пехоты (пехотинцам бомбежка и) пожар не страшен. Поднялся на ноги и подался в снежное поле, отошел подальше, ложись в снег и спокойно (лежи) смотри как бомбы летят. Тут хоть всё на воздух взлети. Беру пакет и выхожу на яркий свет из царства тьмы. Лучше получить под расписку пакет, чем тут же за стеной избы на пожелтевшем от солдатской мочи сугробе получить пулю в лоб и валяться потом в дерьме.

Я расписался за пакет, заклеенный клейстером из ржаной муки. Сургучные печати здесь решили на меня не тратить. Чем ближе к фронту, тем шершавей бумага, из которой склеен пакет. Что это? – пытаюсь я угадать. Меня списали или моё дело плевое и ничего не стоит. Хотел бы я посмотреть, что там написано в заклеенной бумажке внутри. Пакет значительно похудел. Но лучше нос туда не совать и его не трогать. Пусть будет как есть! Тем более, что мне без лишних разговоров и вопросов выдали пакет. К начальству меня вообще не вызывали. На пакете было написано, что я следую в распоряжение командира 5-го гвардейского корпуса генерала Безуглово И.И. Видно посчитали, что со мной им некогда заниматься. Дело, мол, плевое. Пусть в корпусе решат. Если так с пакетом до командира полка дойду, вот где мне устроят головомойку, вот когда Бридихин потешится надо мной от души. Обратный путь пехом до большака был легче и (несколько) веселее. Ветер и снег хлестали в спину, подгоняя меня, только ноги переставляй. По большаку я прошел километров пять, пока меня не догнала попутная машина. Шофер притормозил, я легко прыгнул на подножку и забрался к нему в кабину.

– Тормозить совсем нельзя! – пояснил он. – Забуксуешь и занесет! Машина перегружена до предела.

– Все понятно! Спасибо, что притормозил!