Давай подробнее остановимся на взаимоотношениях русского и казахского.



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Давай подробнее остановимся на взаимоотношениях русского и казахского.



Во‑первых, мы оба в теме.

Во‑вторых, эти отношения во многом показательны почти для всех республик бывшего СССР.

В‑третьих, они не перешли в конфликтную форму, как, например, в Балтии, где для приобретения гражданства необходимо сдать экзамен на знание национального языка. В Казахстане дискриминация по языковому принципу запрещена Конституцией. У нас и президент, и правительство, и парламент говорят большей частью по‑русски. Но все же и здесь достаточно ревнителей государственного языка, которые утверждают, что казахский – самодостаточен, и стремятся перевести на него практически все существующие понятия, которым прежде не было аналогов в казахском. Издаются словари, переполненные словами (в том числе и технической терминологией), которые рождены не в языковой среде, а изобретены в кабинетах на основе казахских корней.

– Не раз и не два предлагали мне разработать методику по интенсивному изучению казахского языка. Как‑то я беседовал с одним гуманитарным замминистра, от которого исходило подобное предложение. И я спросил у него, как будет по‑казахски крокодил, вертолёт и пианино . “Так и будет”, ‑ ответил он. “А вот и нет”, ‑ сказал я и показал ему словарь, где были совершенно другие варианты: колтырауын, тiк yшак и куй сандык (дословно: сундук для кюев , музыкальных импровизаций). “Тогда какому, – спрашиваю, – языку я должен учить: тому, что в словаре, или тому, на котором вы говорите в повседневной жизни?”

– Действительно, подавляющая часть этих неологизмов – мертворожденные. И издаваемые словари превращаются в предмет мучений только для казахстанских студентов и иностранцев, которые исправно их зубрят, затем пытаются говорить выдуманными кем‑то словами, а носители языка их не понимают.

– Иногда возникает иллюзия, что, если язык защищается от вторжения заимствованных слов, он сохраняет свою девственную чистоту. Но видеть в присутствии некоренного языка чужое или даже враждебное влияние – это все равно, что считать агрессией экспансию зарубежных технологий. Русский язык, который нельзя заподозрить в умирании, по статистике ежедневно (!) заимствует 10–15 слов. И переваривает их. Впитывая привычные нам суффиксы, приставки и окончания, они “обрусевают”: эсэмэски, симка, хакнуть, апгрейдить, мыло вместо e‑mail и пр. Уже никто не помнит, откуда взялись эти слова, но они стали частью русского языка. Да и в глобальном английском языке больше 50 процентов лексики – заимствования. Большинство – из французского: enter – entrer (войти), table – table (стол), chair – chaise (кресло). А он запускает их в другие языки под своим флагом. Слова – это вольные странники, а не крепостные на службе у одного барина. Как к этому относиться? Я считаю, постоянное соприкосновение одного языка с другими делает его сильнее, живее.

– А сколько лингвистических нашествий претерпел русский язык. И все усвоил, абсорбировал! В то же время русский не терпит искусственного конструирования новых слов. За весь XIX век, несмотря на титанические старания славянофилов с их мокроступами вместо галош , закрепилась, пожалуй, только промышленность – существительное, придуманное Карамзиным вместо индустрии.

– Искусственно регулировать язык – это, мягко говоря, непродуктивно. Можно вбухивать огромные бюджетные деньги в языковые курсы, перевод терминологии на национальный язык, издание словарей, но, пока не будут найдены точки мотивации для изучения языка, дело не сдвинется. Человек задницу не поднимет, пока ему не приспичит. Если поставлена цель – надо понять: для чего?

Кстати, сам я за время регулярных поездок в Казахстан, начиная с 2003 года, освоил структуру казахского языка, набрал необходимый лексический багаж. Но ни в Алма‑Ате, ни в Астане мне не хватало и не хватает живого общения с носителем языка. Лучше, конечно, чтобы это была носительница…

– Послушай, а может, мы высасываем проблему из пальца? И реванш национальных языков по отношению к русскому вызван всего лишь нежеланием русских из ближнего зарубежья учить язык страны проживания? Ведь в массе своей русские (как, впрочем, и англичане с американцами) до сих пор невосприимчивы – то ли из вековой лени, то ли из остаточного имперского менталитета – к чужим языкам, даже родственным. Помню, ездил я в 1994 году в Штаты дней на 40, проходил курс «Пресса в США». И в нашей группе была красивая девушка Мирьяна из Белграда, сербка, мужа убили на войне, но дело не в этом. Она мой русский прекрасно понимала, а я ее сербский – с огромным трудом, поэтому мы вынуждены были общаться на английском. А ведь сербский – фактически законсервированный церковнославянский язык. Точно так же все украинцы прекрасно понимают русских, а мы их – весьма и весьма частично.

– Украинцы просто русский знают.

– А только ли поэтому?

– Должен тебе сказать: украинский язык – это понятие весьма расплывчатое.

– ???

– Есть официальный украинский литературный язык, созданный рядом авторов времён Тараса Шевченко (свою прозу, кстати, он писал по‑русски) в XIX веке, который не является разговорным практически нигде на Украине. Люди, которые говорят на мове , живут, в основном, в западной части страны, а на самом западе – наречие, близкое к польскому языку. Значительная часть населения говорит на суржике – смеси украинского и русского. В северных областях – диалекты, переходные к белорусскому. Весь юг, восток страны и Крым изъясняются по‑русски.

– Кстати, владеющих литературным казахским языком – тоже довольно мало. Когда слышишь на улице разговорную казахскую речь, она почти всегда щедро сдобрена русскими словами.

– Я вот чуть ли не каждого в Алма‑Ате спрашиваю: назовите мне современного казахского писателя. А мне все отвечают: Мухтар Ауэзов.

– В начале века мы его столетие праздновали.

– Это все равно, как если бы я назвал современным русским писателем, скажем, Льва Толстого. Вот в чем вопрос. Ну, обяжут в Казахстане всех выучить казахский. А что они читать‑то будут?

– «Слова назидания» Абая, которого называют у нас казахским Пушкиным. Но вот скажи: какова разница во внешних языковых угрозах французскому и, к примеру, казахскому? Ведь французское государство считает себя вправе ограничивать экспансию английского путем ограничений в кинопрокате, в использовании заимствований (ordinateur вместо computer и т. д.). Почему французский от английского защищать нужно, а казахский от русского – нет?

– Во‑первых, тут различия в изначальной ситуации. Во Франции у французского никогда в истории не было конкурента – второго языка, что и позволило ему захватить приличный ареал во всем мире и стать одним из мировых языков. То есть, французский относится к небольшому числу языков, которые успевают охватить все необходимые темы в образовании, науке, технологии. Таких языков не очень много. Есть языки, которые тоже абсолютно доминируют на своей территории – к примеру, шведский в Швеции, – но, тем не менее, не поспевают за прогрессом. На шведском физически не может быть такого объема научной литературы по всем специальностям, как на английском и на французском. Во‑вторых, я не считаю, что французский надо так уж защищать от английского. На мой взгляд, эта угроза преувеличена.

– Может быть, нелюбовь ко всему английскому во Франции – предмет исторической ревности? Ведь некогда в Англии французский считался языком знати, а английский – наречием черни. И теперь, дескать, бывший варвар, дворня лингвистическая приходит к нам барином.

– Причины тут можно усмотреть в национальном менталитете. Возьмем ситуацию в канадской провинции Квебек, где практически все франкоканадцы – 95 процентов – прекрасно говорят и понимают по‑английски, но на национальном, я бы сказал, на сентиментальном уровне чутко и остро реагируют на любое попрание, как им кажется, прав и сферы употребления французского языка.

А что касается казахского, то дело не в том, надо ли защищать его от русского языка. Вопрос в другом: какие цели эта защита преследует, и каким образом это делать?

Защита с помощью изобретения новой терминологии в массовом масштабе – это не защита, а мёртвому припарки. Это не помогает. Не способствует выживанию языка и его распространению. До какого бы высокого уровня ни возвели казахский язык, обязательно будет нужен еще один из мировых языков – для нормального функционирования современного государства. И я сомневаюсь, что на смену русскому придет английский. Это просто нереально. Точнее, нереалистично. А нереалистичные цели лучше не ставить. Добавить английский к русскому и казахскому – похвально, замечательно, надо только приветствовать. Ни один язык лишним не бывает. Нужно лишь ставить реалистичные задачи и выполнять их эффективными методами.

– Президент Назарбаев поставил населению задачу на перспективу – трехъязычие.

– Трехъязычие в Казахстане – вещь прекрасная. Но надо эту задачу расшифровать.

– Расшифровать что: для чего казахский, для чего русский, а для чего – английский? Прогнозировать их статус и роль?

– Вот это – задача государственной политики: учитывая исторический опыт, прогнозировать будущее и пользоваться преимуществами и того, и другого, и третьего языков.

– Хорошо. Я тебе как эксперту‑лингвисту задаю вопрос: какова должна быть роль каждого из трех языков?

– На данном историческом этапе казахский – один из символов государства, язык культурного наследия, объединяющий казахский этнос и скрепляющий казахстанскую государственность. Русский – язык межнационального общения, что не только не отрицается, но и записано в Конституции Казахстана, язык межгосударственного общения практически со всеми странами‑соседями, в значительной степени – язык образования, науки и техники. Английский – язык еще более глобального общения и частично язык науки, техники и образования, делового общения.

– То есть ты фактически предлагаешь сохранить статус‑кво ролевых позиций всех трех языков? Но казахский претендует на нечто большее.

– Сфера казахского языка может быть расширена за счет того, что люди в более массовом масштабе будут владеть им, понимать друг друга, быть причастными к пространству, которое волею исторических судеб стало государством. Его изучение – это путь понимания культурных и исторических традиций.

Существующий статус русского языка, на мой взгляд, стоит сохранить. Он является стратегическим ресурсом Казахстана. Владение английским языком (да и другими языками) следует поощрять в целях приобщения большего количества людей к мировой культуре, информационным технологиям, профессиональным контактам.

– Однако казахский язык – не сам, конечно, а его носители в высоких кабинетах настаивают на его доминировании в пределах страны в таких сферах, как, например, информационная, технологическая и т. д.

– А это вещи, которые уже не регулируются государственной политикой. Это вопрос рынка. Язык, так же как и любая технология коммуникаций, подчиняется экономическим законам. Это как система мобильной связи. Чем больше абонентов, тем лучше. Можно законодательно на государственном уровне создать благоприятные условия для развития языка, но невозможно обозначить языку некий сегмент или процент употребления в Интернете или книгопечатании. Для этого пришлось бы вернуть тотальный контроль над информационным пространством, как при СССР. Что теперь нереально: ведь Интернета не было в советское время. Такой контроль сегодня даже Китаю не удается.

– В Туркмении при Сердаре удавалось: там всего‑то было примерно 700 юзеров из чиновников – и все под колпаком.

– Ну, это просто за счёт того, что у людей нет компьютеров.

– А у кого есть – все были посчитаны. Иными словами, ты хочешь сказать, что перевод всей терминологии на государственный язык и принуждение учить ее и употреблять – потеря времени?

– Абсолютно. Причем я бы усилил – это даже вредит национальному языку. Если мы хотим, чтобы он использовался чаще и шире, то должны приветствовать факт, что он заимствует всё больше международной терминологии. Русский заимствует – и никто не делает из этого трагедии.

Я бы предложил спокойно и даже позитивно относиться к насыщению казахского языка заимствованной терминологией. Пока язык заимствует – он живой. Это простой медицинский диагноз. Когда язык перестает заимствовать, развиваться, взаимодействовать с другими – он умирает. Проверено историей.

– Наверное, это можно сравнить с тем, когда малый народ, желая сохранить чистоту крови, не впускает в среду своего обитания чужаков, в результате брачуются близкие родственники – и народ вырождается.

– Да. Язык начинает вырождаться, когда он замыкается в себе. Чрезмерная защита от чужого влияния если чему и помогает – так только ухудшению состояния языка.

– Кстати, в 2006 году казахский язык собрались было еще и переводить на латиницу. В СМИ развернулась нешуточная дискуссия, многие авторитетные представители интеллигенции высказывались за смену графики…

– Если хотели окончательно угробить язык – эффективнее способа не найти.

– Обоснуй.

– Сначала я хотел бы услышать аргументы в пользу такого решения.

– Один из них – интеграция в Интернет‑пространство, которое охвачено в основном латинской графикой, и через это – приобщение к мировым ценностям.

– Вскоре после обретения независимости годы перешел на латиницу Узбекистан. Стал он ближе к Европе, к западным ценностям, к мировому сообществу?

– В Ташкенте – все таблички и указатели на латинице, но люди, заставшие в сознательном возрасте советское время, на письме сообщаются на кириллице.

– Вот видишь! А посмотри на такие страны, как Греция, Кипр, Болгария, члены Евросоюза. Все они сохранили свою графику и не собираются ее менять. Так что аргументация перехода на латиницу острой нуждой причаститься к демократии или Интернету не имеет под собой видимых оснований. Если хочешь активнее участвовать в сетевом пространстве – учи иностранные языки.

– Ещё утверждают, что латинские буквы более адекватно передают казахский язык, нежели кириллица.

– В латинице меньше букв, чем в кириллице, – 26 против 33. Есть специфические звуки в казахском, которые не передашь одной латинской буквой, – “ж”, “ш”, “ы” , но они отображаются русскими буквами. Значит, придется изобретать какие‑то надстрочные знаки и комбинации букв.

– Кириллица тоже отображает не все звуки казахского языка, поэтому в его сегодняшнем алфавите 42 буквы, а не 33.

– Совершенно верно. А в латинице письменные аналоги звуков с над‑ или подстрочными знаками придется изобретать заново. И для того, чтобы компьютер поддерживал программы на языке с новым написанием, потребовалось бы серьезное техническое переоснащение. Не говоря уже о гигантских финансовых вложениях.

– По‑моему, мы слишком удалились в техническую сторону вопроса…

– Если говорить о социальных последствиях, то мог произойти разрыв в поколениях казахоязычных людей. В городах на казахском говорит в основном либо старшее поколение, впитавшее язык с молоком матери, либо молодое, которое стало его изучать недавно. И хотя мы видим общее оживление интереса к казахскому и желание его освоить, людям, которые только‑только начали овладевать им, – неважно, казахи они или русские, – фактически пришлось бы переучиваться заново. Чтобы эффективно перейти на латиницу, потребуется, по крайней мере, поколение, а это 20–25 лет. Но подобного резерва времени может просто не быть. Технологическая революция не позволяет такой роскоши, как отставание хотя бы на один день. Не говоря уже про годы. И огромное количество людей, читающих по‑казахски, столкнувшись с непривычным написанием, могли бы предпочесть читать только на русском или английском.

К тому же сейчас опасность для казахского заключается в том, что в условиях глобализации большая часть языков сужает свой ареал использования. Это факт. Взять хотя бы Интернет‑пространство. В мире сейчас не очень много языков, которым сетевые технологии помогают удерживаться на плаву. В первую их десятку неизменно входят английский, несколько базовых европейских языков, китайский, японский, корейский и русский.

– Но ведь были же примеры успешного перехода на латинскую графику. В Турции при Ататюрке, например…

– В начале ХХ века подавляющее большинство населения в Турции было вообще неграмотным. Введение латиницы совпало с массовым ликбезом, и тогда было все равно, какими буквами писать – хоть на кириллице. Сейчас в Казахстане условия совершенно иные.

– Каковы еще могли бы быть возможные последствия столь радикальной лингвистической акции?

– Пока достоинства перехода на иную графику абсолютно неочевидны. А сложности – уже налицо. Подытожу.

Первая сложность – административно‑техническая: гигантский пласт информации надо будет переводить на латиницу.

Вторая – алфавит, требующий изобретения новых знаков, вызвал бы трудности для нескольких поколений, которые в разной степени уже освоили казахский на кириллице. Начался бы массовый процесс переучивания, и это в эпоху, когда люди в большей степени стремятся к глобальным языкам.

В‑третьих , в связи с проблемами транскрипции в течение долгого времени пришлось бы волей‑неволей снисходительно относиться к безграмотному написанию. Не слишком давняя история с новыми купюрами тенге, казахстанской национальной валюты, на которых была допущена одна маленькая орфографическая ошибка, наделала много шуму. А допустим, создадут новую письменность, сколько будет таких ошибок? Сколько раз придется переделывать государственные документы?

Словом, не вижу ни одного аргумента в пользу перехода казахского на латиницу. Может быть, они и есть. Мой взгляд – взгляд первого приближения к этой проблеме. Буду рад, если мне раскроют глаза на тайную мудрость, заключенную в смене графики.

К тому же я не уверен, просчитаны ли были затраты на перевод казахского языка на латиницу. Есть какая‑то информация на этот счет? Поменять только в одном учреждении документацию, бланки, печати, справки, вывески – выльется в круглую сумму. А в масштабах всей страны? И я не представляю, насколько можно контролировать процесс.

– Спешу тебя успокоить. Через два года после объявления кампании по переводу казахского на латиницу на самом верху проблема признана не актуальной на сегодняшний день, и разбираться с ней предложено будущим поколениям.

– Ну что сказать – мудрое решение.

– Ага. Создать проблему на ровном месте – чтобы потом её успешно преодолеть. Полагаю, изначально всё‑таки это был не конкретный настрой на изменение алфавита, а проверка реакции общественного мнения. Послушали аргументы экспертов, в том числе и твои (а ты ведь был едва ли не единственным зарубежным специалистом, высказывавшимся в наших СМИ по этому поводу), прикинули смету – и, как у нас говорят, выписали этой идее тормоза. Пусть и временные. Между прочим, расскажи о своем вкладе в популяризацию казахского языка.

– Сама идея меня глубоко волнует и интересует. Мне кажется, я вижу пути приобщения достаточно широких слоев казахстанского общества к государственному языку. И могу предложить методические аспекты его изучения. Независимо от графики. Был такой опыт: в октябре 2006 года я набрал в Алма‑Ате группу выпускников переводческих факультетов, которые владеют на одинаковом уровне казахским, русским, а некоторые и еще каким‑то языком, и они с интересом изучили мои методики. Как настоящий врач испытывает новую вакцину на себе, так и я новые условия использования моих методик должен пропустить через себя.

Однажды у меня созрел такой прогноз. Через несколько десятков лет на окраинах бывшей империи под влиянием местных языков возникнут более десятка суржиков русского, с собственным лексиконом, правилами орфографии, разным количеством букв в азбуке, у некоторых, возможно, будет латинская графика, а у каких‑то – и вовсе арабская вязь. Хотя вот Владимир Сорокин рассказал мне пример обратного свойства – как русский алфавит хозяйничает на территории чужого языка: на северо‑западе Китая, в Синцзян‑Уйгурском автономном округе, живут русские, потомки белогвардейцев, ушедших через границу ещё в гражданскую и осевших там, и они, сообщаясь друг с другом, пишут китайские слова кириллицей.

– Если говорить о твоём прогнозе, то многообразие форм любого языка – это не беда, а свидетельство его силы. Все ведущие языки мира, начиная с английского, имеют ряд форм, вариантов, версий, и беды в этом особой нет. У русского языка тоже достаточно ресурсов, чтобы прорастать в самых разных местах, и уж тем более, несмотря на запреты, в бывших союзных республиках: в виде попсы, российской прессы, сериалов, которые пробиваются через иноязычный дубляж.

Беда – это когда наряду с диалектными, местными, региональными формами отсутствует возможность получать полноценное образование – и общее, и специальное – на литературной форме данного языка. Корень проблемы – в неверном, абсурдном понимании национальными элитами этих стран сущности и роли русского языка. Во‑первых, он часто и неправомерно ассоциируется с Российской Федерацией. Вот английский давно уже перестал ассоциироваться с Великобританией или англичанами: кроме того, что это государственный язык целого ряда стран, где существует в отличающихся друг от друга формах, так он еще и является универсальным языком общения.

– Ты имеешь в виду, что национальные элиты по‑прежнему воспринимают русский язык как инструмент колонизации? И поэтому русский и национальный языки не развиваются сообща, а национальный пытаются заставить доминировать над русским?

– Да. До сих пор существует некая оппозиция: либо – русский, либо – наш. Хотя в идеальном случае – труднодостижимом, но, тем не менее, оптимальном – два языка должны взаимно обогащать друг друга. И для этого русский язык следует воспринимать, избавив его от государственных и идеологических вериг, деполитизировав его. К примеру, русский язык – второй в мире после английского по количеству издаваемой научной литературы. Это объективный факт, который не имеет никакого отношения к его статусу государственного языка Российской Федерации. Второй вопрос. Даже если предположить, что в один прекрасный (для некоторых) день Россия вдруг исчезнет с лица земли, все или почти все оставшиеся бывшие советские республики будут вынуждены прибегать к русскому в качестве языка межнационального общения и образования. Даже такие не самые большие друзья России, как Ющенко и Саакашвили, между собой говорят по‑русски.

– Миша же на Украине учился и вроде размовляет…

– Одно дело – песни с кумом спивати, а другое – вести официальные переговоры. А грузинско‑украинских синхронистов пока не существует. Вот не так давно на совместной пресс‑конференции министров иностранных дел Грузии и Украины глава украинского форин‑офиса г‑н Огрызко, дико извиняясь и ссылаясь на нехватку времени на перевод, говорил по‑русски (спустя некоторое время его уволили, но не за лингвистическую неразборчивость, а то ли за уступку Румынии нефтяного шельфа, то ли за наезд на глыбу русского фольклора Виктора Степаныча Черномырдина). В столице Евросоюза Брюсселе мне рассказывали об очень серьезной проблеме, возникающей в связи с тем, что в ЕС существует 23 официальных языка. И все материалы этой организации должны публиковаться на всех двадцати трёх. То есть, некий документ, принятый на мальтийском языке, считается имеющим силу закона, только когда он переведён на эстонский, греческий, словенский и т. д. Это, конечно, большое подспорье для гильдии переводчиков, которая разрастается невиданными темпами…

– С чем и поздравляю твоих коллег! Но и можно представить, какой это гемор.

– Это огромный гемор для большой международной организации, которая должна с оглядкой на эти 23 языка все свои шаги соизмерять. А на постсоветском пространстве нет и не предвидится другого языка, который мог бы заменить русский в качестве языка общения между всеми народами.

– Ну, прибалты между собою по‑английски потихоньку осваиваются.

– Насколько я знаю, латыши, литовцы и эстонцы на бытовом уровне, приезжая друг к другу и ходя по магазинам и ресторанам, тоже нередко пользуются русским. Здесь ещё такой момент: международные организации и корпорации, которые открывают свои офисы в прибалтийских государствах, помещают объявления о приёме на работу с условием обязательного знания русского языка. Поэтому русский в этих государствах стал опять конкурентоспособным. И владение им требуется для повышения карьерных шансов коренного населения.

– На твой взгляд, зависит ли судьба русского языка напрямую от убывания русского населения на миллион в год (ведь еще неизвестно, как демографический нацпроект заработает)? Или это уже саморазвивающаяся структура?

– Язык, еще раз повторяю, нельзя напрямую связывать ни с государством, ни с титульным населением – его носителем. Когда римляне как этнос уже исчезли, латынь еще тысячу лет оставалась основным языком Европы. И за это время дала начало целому ряду ныне существующих языков. Или, скажем, греческий, когда античная Греция давно уже прекратила свое существование как конгломерат государств, ещё долгое время был главным языком Византийской империи и сумел дожить до наших дней.

– То есть язык – надгосударственная и наднациональная субстанция?

– Скорее, внегосударственная и внеэтническая.

– Так кто же все‑таки руководит его путями?

– Масоны. Ха‑ха.

– Однако перспектива попасть в постель к слону стоит не только перед национальными языками, но бывает, что и перед мировыми. Взять хотя бы Канаду, где жители провинции Квебек борются за его равноправие с английским и дело едва не доходило до государственного развода…

– Страны двуязычные или многоязычные вызывают особый интерес, потому что сосуществование языков – это часто проблема и всегда своеобразие. Недавно я был в Бельгии, где, беседуя с франкоязычными бельгийскими коллегами, услышал такие сетования по поводу Канады: дескать, там два языка – английский и французский, но почти все франкофоны говорят по‑английски, а из англоязычных канадцев мало кто изъясняется по‑французски. Я сказал: «А не то же ли самое происходит в Бельгии, где два государственных языка: французский (валлонский) и нидерландский (фламандский)? Но почти все носители фламандского владеют французским, хотя редкий валлон говорит по‑фламандски…» Моим собеседникам потребовалось несколько секунд внутреннего борения, чтобы признать: «Да, это действительно так».

– Так ты им глаза открыл, получается?

– Вот тебе немного фактического материала. Люди с фламандским языком и культурой всегда доминировали на территории того, что впоследствии стало Бельгией… Первоначально это были Фландрия, Брабант. И когда образовалось государство Бельгия…

– 1830 год. Эту страну еще называют «историческим недоразумением».

– …Да. Так вот, несмотря на количественное преимущество фламандского населения, государственным языком тогда стал французский.

– Из‑за большого соседа?

– И из‑за того, что Франция в тот период слыла прогрессивной страной, тяготение к которой было заметно на всех уровнях. Я общался с представителями обеих общин, причем с культурными, образованными людьми. Интересен их подход, скажем, к военной истории своей страны – может быть, скромной, но уж какая есть. Валлоны меня убеждали, что Первая и Вторая мировая войны на их первоначальных этапах были проиграны Бельгией не столько из‑за превосходства противника над их маленькой армией, сколько из‑за того, что франкоязычные офицеры не могли найти общий язык – в буквальном смысле – с фламандскими рядовыми (очевидно, структура армии была именно такая). В свою очередь, другая сторона говорила: как можно было командовать по‑французски, когда все солдаты были фламандцами? Мой закономерный вопрос был таким: «А каким же образом реализуется языковой принцип в бельгийской армии сегодняшнего дня?» Всё‑таки Бельгия – страна НАТО, участвующая в миротворческих миссиях по всему миру, в Брюсселе расположена штаб‑квартира Североатлантического блока. И выяснилось: все войсковые подразделения формируются… по языковому принципу. Не национальному, а именно языковому. Есть валлонский взвод, есть фламандский – и так по всей вертикали, вплоть до генштаба. По сути, в стране две армии, разделенные по языковому принципу. Это, конечно, нонсенс. А с другой стороны, логичное следствие того, что недавно практически все министерства были разделены по тому же принципу. Сейчас в Бельгии де‑факто три региона‑государства: Фландрия, Валлония и Брюссель. В столице все надписи на двух языках, а во Фландрии и Валлонии уже не так: так всё моноязычное. В этом отношении Казахстан, скажем, гораздо более толерантен и предрасположен к мультикультурному развитию, чем классическая европейская страна.

– И эти люди учат нас ковыряться в носу!

– В Бельгии постоянны поползновения к разделению страны. Фландрия более развита индустриально, и на бытовом уровне идут разговоры: мол, мы кормим французских лентяев…

– Это правда. Фландрия дотирует Валлонию ежегодно в размере $15 млрд. евро. А пока две общины расколоты, языковую трещину стремительно заполняют иммигранты из Африки и арабских стран, которым даже не требуется знание любого из двух языков, чтобы получить вид на жительство, бесплатную социальную квартиру и право голосовать. Но, Дима, Бельгия – это же развитая по европейским меркам страна. Надо ли понимать так, что – вспомню термин Горбачёва – «демон национализма» наследует не бедности и другим социальным язвам, а в первую очередь языковым различиям?

– В случае с Бельгией это, видимо, так и есть. Потому что даже антропологически трудно определить, к какой языковой общине относится тот или иной гражданин этой страны. Это вопрос не расовый, не имущественный (общие социальные нормы приняты на территории всего государства), а исключительно языковой. Это говорит о том, что языки в единой Европе могут стать если не разрушительным, то будоражащим фактором в ее дальнейшем развитии.

– Если мы говорим с тобой о магии языка, в данном случае получается черная магия.

– Эта магия – очевидно, защитный племенной механизм для самоидентификации общины, определенного миросозерцания, которое в первую очередь основано на языке. Люди, которые внешне и в привычках очень мало или ничем не отличаются друг от друга, в условиях глобализации носят похожую одежду и едят один и тот же фаст‑фуд, но говорят при этом на разных языках, магическим образом сохраняют некие центробежные инстинкты, которые при неблагоприятном (или для них, может быть, благоприятном) развитии могут привести к разделению нации.

– Да в Бельгии с Канадой чуть не привели.

– А может быть, еще и приведут.

– Но чем ты объяснишь разницу между раздираемой языковым конфликтом Бельгией и спокойной Швейцарией, где целых четыре государственных языка: французский, немецкий, итальянский, рето‑романский?

– Бельгия, как ты знаешь, – абсолютно искусственное образование. Ее можно сравнить с африканскими странами, которые после ухода колонизаторов были нарезаны ломтями по географическому принципу. Швейцария же – страна практически независимых кантонов, которые объединились для противодействия внешним угрозам со стороны Франции, Германии и т. д. Если Бельгия – это коммуналка, куда заселили людей, которые ничего общего друг с другом не имели, то в Швейцарии жители построили свои дома и решили обнести их общим забором. Поэтому в Швейцарии никогда не вставал вопрос о доминирующем языке. В каждом из кантонов, обладающих достаточной степенью автономии, – свой доминирующий язык, с которым никто не конкурирует. Отсюда и нет точек конфронтации. Центральной власти они делегируют только то, что представляет их общие интересы. А к языковым вопросам это как раз и не относится.

Вообще же, Бельгия, Швейцария, Люксембург – это страны пограничной романской и германской ментальности. Народы романского менталитета – французы, испанцы, португальцы, итальянцы – традиционно ставят чувственные удовольствия прежде наслаждения трудом и карьерой, приоритетами англосаксов. Недаром англосаксонские нации, объединенные протестантской моралью, и создали то, что сейчас является моделью западного мира. Это столпы доминирующего сегодня на планете экономического, идеологического и социального порядка. Язык откладывает отпечаток на менталитет, а менталитет, в свою очередь, непрерывно питает изменения, которые появляются в языке. И в этом отношении те конфликты, которые на рациональном уровне происходят в сфере употребления языка, на подсознательном отражают конфликты менталитетов. В любой ситуации, где германский язык противостоит романскому, это в большой степени еще и сопряжено с соответствующим отношением: германоязычный народ считает франко‑ или италоязычных людей более ленивыми, расслабленными, в меньшей степени склонными к честному труду. В свою очередь, романские этносы относятся к германским, как к педантам, сухарям, трудоголикам.

Причем менталитет носителей того или иного языка отражается даже на иностранцах, которые его изучают.

Когда я учился на переводческом факультете, из года в год повторялась одна и та же история. В стройотрядах студенты, овладевавшие немецким, слыли самыми трудолюбивыми, к ним всегда было меньше всего претензий по поводу работы: планы выполнялись, по‑моему, только у них. Английские бригады работали более‑менее, но славились хулиганством, происходили случаи несанкционированных возлияний, да и дрались они частенько.

– В общем, типичные английские болельщики.

– Те, кто изучал итальянский, французский, испанский, считались самыми ленивыми и раздолбаями. А ещё «французы» занимались самодеятельностью. Во главе с Сергеем Бунтманом, ныне работающем на радио «Эхо Москвы». Из года в год он возглавлял то, что называлось агитбригадами, основной контингент которых был именно из «французов». И эта связь между языком изучения и ментальными повадками продолжалась из года в год. Менялись поколения, одни выпускались, приходили новые абитуриенты, но вот эта матрица – она как будто висела над всеми. Отдельные её элементы приходили и уходили, а матрица оставалась всегда.

Поэтому у меня и сложилось убеждение: даже изучаемый язык откладывает опечаток на характер и сознание человека.

Народ вырабатывает язык, то есть форму своего речевого общения, веками. Когда эта форма воспринимается носителями других языков, она несёт в себе не только структуру предложений, но и то, что стоит за ними, – менталитет народа. Предположим, что мы никогда не знали о существовании других этносов и языков, но, услышав английскую, немецкую, итальянскую речь, уже можем сделать какие‑то выводы о ее носителях. Вот как бы ты оценил племя, говорящее по‑французски?

– Лёгкий музыкальный любвеобильный народец.

– То есть некие образы на тебя воздействие бы оказали. Это то, что сводится к волне, полевая структура языка. Кроме того, есть математическая часть, которая тоже отражает характеристики народа и его менталитета. Скажем, английский и немецкий языки – одного и того же германского корня. Тем не менее, немецкий донёс до нашего времени сложную, витиеватую структуру…

– …громоздкую, я бы сказал.



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-08; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.235.108.188 (0.025 с.)