Введение понятия означающего 


Мы поможем в написании ваших работ!



ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Введение понятия означающего



    В 1775 году Парижская академия наук принимает решение не рассматривать проекты вечного двигателя из-за очевидной невозможности его создания. Данная мера не является ни уникальной, ни последней из подобных. В 1866 году Парижское лингвистическое общество выпускает запрет на рассмотрение работ, посвященных проблеме происхождения языка, считая этот вопрос неразрешимым.

    Ещё через полвека Ф. де Соссюром, считающимся основателем современной лингвистики, будет прочитан его знаменитый «Курс» [16]. Соссюр затронет в рамках этого курса различные темы: происхождения языка, его природы, его отношения к мысли. Для выполнения задачи исследования этих тем он поставит в центр всех возможных попыток концептуализации предмета лингвистики базовое противопоставление – противопоставление «означающего» и «означаемого». Что это за противопоставление, и какое различие оно маркирует? Одним из первых, рабочих определений является для Соссюра описание языка как «системы дифференцированных знаков, соответствующих дифференцированным понятиям» [16, с. 49]. Это «соответствие» является осью, на которой располагаются противопоставленные системы «знаков» и «понятий». В процессе исследования Соссюр, стремясь к большей точности, производит определенные изменения терминологии. Он заменяет, во-первых, «знаки» на «акустические образы» и, во-вторых, всю пару «акустического образа» и «понятия» на пару «означающее» и «означаемое»[1].

То есть, рассматривая более конкретный пример, необходимо заметить, что, «ищем ли мы смысл латинского arbor или, наоборот, слово, которым римлянин обозначал понятие “дерево”, ясно, что только соответствия [следующего] типа кажутся нам соответствующими действительности» [16, с. 100].

    Однако прежде чем перейти к более строгому определению природы языкового знака, Соссюру необходимо устранить наиболее распространенное и, тем не менее, неадекватное представление о языке. Речь идет о мнении, согласно которому «язык есть по существу номенклатура, то есть перечень названий, соответствующих каждое одной определенной вещи» [16, с. 98]. Единственное верное зерно в этом мнении состоит в том, что оно, ошибаясь относительно простоты и естественности связи названия с вещью, предполагая наличие уже готовых понятий и самих знаков, ничего не говоря о природе названия, всё-таки способна заметить, что «единица языка есть нечто двойственное, образованное из соединения двух компонентов» [16, с. 99]. Тем не менее, вопреки определенным предрассудкам, Соссюр показывает, что «языковой знак [как композит означающего и означаемого] связывает не вещь и её название, а понятие и акустический образ» [16, с. 99].

    Связывание это отличается фундаментальной особенностью, которой Соссюр даёт имя «произвольность» [16, с. 100], подчеркивая, что означающее и означаемое не связаны никаким внутренним отношением.

    Одним из парадоксальных аспектов означающего является в этом смысле природа связи, сопрягающей его с означаемым. С одной стороны, Соссюр действительно определяет её как произвольную, подчеркивая, что в ней нет ничего естественного, самоочевидного, необходимого. У того факта, что именно эти означающие сопрягаются именно с этими означаемыми, как будто бы нет никаких оснований. И в тот же самый момент Соссюр добавляет, что «слово произвольный также требует пояснения», благодаря которому последнее «не должно пониматься в том смысле, что означающее может свободно выбираться говорящим… мы хотим лишь сказать, что означающее немотивировано, то есть произвольно по отношению к данному означаемому, с которым у него нет в действительности никакой связи» [16, с. 101].

    Менее последовательная теория могла найти решение в аргументе, например, от конвенциональности, указав на то, что, хотя означающее не может произвольно выбираться говорящим – отдельным говорящим – оно является продуктом своеобразного общественного договора, является результатом коллективного автономного решения, принимаемого социумом относительно сопряжения определенных означающих с определенными означаемыми. Однако Соссюр старается учесть все трудности и двусмысленности, связанные с этим вопросом.

    Именно поэтому ему приходится признать, что «если по отношению к выражаемому им понятию означающее представляется свободно выбранным, то, наоборот, по отношению к языковому коллективу, который им пользуется, оно не свободно, а навязано. У этого коллектива мнения не спрашивают, и выбранное языком означающее не может быть заменено другим… не только отдельный человек не мог бы, если бы захотел, ни в чем изменить сделанный уже языком выбор, но и сам языковой коллектив не имеет власти ни над одним словом; общество принимает язык таким, какой он есть» [16, с. 104]. Рассмотренный с этой стороны, вопрос о связи означающего и означаемого принимает чуть ли не форму кантовской антиномии. С одной стороны, означающее и означаемое должны были быть определенным образом связаны, связь между ними не могла свалиться с небес и нам вроде бы не так уж трудно «представить возможность в прошлом акта, в силу которого в определенный момент названия были присвоены вещам». С другой стороны, мысли о том, что так могло произойти, которая «подсказывается нам лишь нашим острым чувством произвольности знака», соответствует железная логика исторического исследования, в рамках которого «как бы далеко в прошлое мы ни углублялись, язык всегда выступает как наследие предшествующей эпохи» [16, с. 104].

    Поэтому в рамках соссюровской лингвистики вопрос о происхождении языка также остается неразрешенным. Причем неразрешенность эта выступает не в качестве некоторого недостатка фактической информации. Она оказывается обоснована благодаря определенным характеристикам самого языка – благодаря произвольности знака, которая требует одновременно и наличия точки возникновения языка (ведь он не естественен, он не от века, он должен был быть когда-то изобретен), и невозможности такой точки (ведь каждый раз язык оказывается наследием прошлого состояния языка). В рамках соссюровской лингвистики, до сих пор выступающей основанием и рамкой разговора о языке, об означающих и означаемых, ответить на вопрос о происхождении языка невозможно. Роль этого вопроса действительно аналогична если не роли вечного двигателя в термодинамике, то, как минимум, роли трансцендентальной видимости в кантовской философии: вопрос не может получить ответа, можно объяснить эту невозможность, но «острое чувство произвольности знака» всё равно доставляет определенный дискомфорт.

    Однако исследование Соссюра, разумеется, не останавливается и идёт дальше, ведь «единственный реальный объект лингвистики – это нормальная и регулярная жизнь уже сложившегося языка» [16, с. 105]. Допустим, что мы не понимаем, откуда такая штука как язык взялась, но, возможно, мы можем хотя бы разобраться с тем, как он работает и как он устроен, каковы его внутренние пружины, логика функционирования и специфические черты? Как бы парадоксально это не звучало, даже эти вопросы остаются, конечном счете без ответа. Невозможно понять, откуда взялся язык. Но так же невозможно разобраться в том, как он работает.

Соссюр обращается к тому аспекту языка, который задаёт его как «систему чистых значимостей, определяемой исключительно наличным состоянием входящих в неё элементов» [16, с. 113]. Подчеркивание этой системности языка позволяет Соссюру показать, что «взгляд на член языковой системы как на простое соединение некоего звучания с неким понятием является серьезным заблуждением» [16, с. 146]. Да, согласимся, соединение означающего и означаемого и их природа являются, в конечном счете, необъяснимыми, но, возможно, происходит это от того, что сами элементы мы рассматриваем как нечто изолированное и гипостазированное? Возможно ставка на так называемый «холизм» языка позволит разрешить имеющиеся трудности?

    Как только мы пытаемся ответить на эти вопросы, мы сразу же встречаемся с очередной двусмысленностью. Языковые значимости <valeur>, структура которых определяет систему языка, могут пониматься двояко. С одной стороны, она может пониматься как значение <signification>, то есть способность репрезентировать означаемое. С другой стороны, она понимается как отношение означающего со всеми остальными означающими, ведь «язык есть система, все элементы которой образуют целое, а значимость <valeur> одного элемента проистекает только от одновременного наличия прочих» [16, с. 147]. Можно ли окончательно устранить эту двусмысленность? Говорим ли мы здесь об омонимии, которую можно было бы устранить, введя, например, дополнительные терминологические различения?

 Соссюр не идет по этому пути и признает наличие здесь некоего парадокса. «Вот в чем парадоксальность вопроса: с одной стороны, понятие представляется нам как то, что находится в отношении соответствия с акустическим образом внутри знака, а с другой стороны, сам этот знак, связывающее оба его компонента отношение, также и в той же степени находится в свою очередь в отношении соответствия с другими знаками языка» [16, с. 147].[2]

В это месте мы убеждаемся в том, что уже для Соссюра противопоставление между означающим и означаемым было чем-то таким, на что невозможно положиться. Уже на уровне буквы соссюровского текста мы видим – отношение между означающим и означаемым (отношение соответствия) структурно эквивалентно отношению между означающим и означающим. Окончательно выделить, что же такого особенного в означаемом, не удаётся.

И, разумеется, в отношениях между означаемым и означаемым, в природе означаемого так же нет ничего, что могло бы окончательно разрешить подобный парадокс. На примере совершенно обычного понятия «судить» Соссюр отмечает, что «в понятии “судить” нет ничего изначального, что оно является лишь значимостью, определяемой своими отношениями к другим значимостям того же порядка» [16, с. 144].

Не только отношения между означаемым и означающим аналогичны отношениям между означающими, им так же аналогичны отношения между самими означаемыми. Оба порядка определяются чисто дифференциальным характером, существующим только благодаря языку, выступающему таким образом как нечто весьма таинственное. Означаемые не являются ни более первичными, ни более определенными, ни более различенными или расчлененными. «Специфическая роль языка в отношении мысли заключается не в создании материальных звуковых средств для выражения понятий, а в том, чтобы служить посредующим звеном между мыслью и звуком, и притом таким образом, что их объединение неизбежно приводит к обоюдному разграничению единиц» [16, с. 144].

Что имеется в сухом остатке? Попробуем промыслить эту ситуацию во всей её загадочности. У нас есть два порядка, условно называемые порядком означающих и порядком означаемых. В каждом из этих порядков элементы образуются исключительно отношениями соответствия с другими элементами этого же порядка. Каждый из элементов обоих порядков находится с неким элементов иного порядка в таком же отношении соответствия.

Язык, как правило, мыслился как некая номенклатура, набор знаков, накладываемых на вещи. Язык – это язык, набор знаков. Вещи – это вещи. В теории Соссюра язык – это необходимое сопряжение неких двух порядков, отношения внутри которых структурно аналогичны отношениям между ними и являются отношениями соответствия, благодаря которым каждый элемент порядка соответствует всем элементам своего порядка и некоему элементу иного порядка, который в свою очередь соответствует всем элементам своего порядка.

В механизмах языка невозможно найти ничего, что предпосылало бы к различию его порядков как различию порядка «означающих» и порядка «означаемых».



Поделиться:


Последнее изменение этой страницы: 2021-05-27; просмотров: 57; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.142.12.240 (0.008 с.)