ТОП 10:

VII. Переселение. Дикобраз. Тигровая кошка. Раненый фламинго



 

При первых лучах света я разбудил детей и счел нужным дать им несколько советов относительно их поведения во время нашего переселения.

— Мы отправляемся, — сказал я, — в место закрытое и для нас новое. Смотрите, никто не отходит от остальных. Было бы одинаково опасно и уходить вперед, и отставать. Пойдем как можно ближе один к другому, и при встрече с каким-либо врагом предоставьте мне распоряжаться нападением или обороной.

Помолившись и позавтракав, мы стали готовиться в путь. Стадо было собрано. Осел и корова были навьючены мешками, которые приготовила накануне жена и которые мы наполнили наиболее полезными предметами. Мы не забыли капитанского вина и небольшого запаса масла.

Когда я располагал дополнить клад животных нашими одеялами, койками и веревками, жена попросила местечка для малого Франсуа и для мешка, который она называла своим волшебным мешком. Затем она стала доказывать мне настоятельную необходимость забрать с собой наших кур и голубей, которые, при недостатке пищи, непременно рассеялись бы и отбились от двора. Я уступил этим доводам. Для Франсуа было приготовлено удобное седалище на спине осла, между висевшими на нем мешками; волшебный мешок служил опорой и спине Франсуа.

Оставалось переловить кур и голубей. Дети принялись преследовать их, но не успели поймать ни одной птицы. Догадавшись, мать велела им не трогаться с места, обещая без труда переловить всю эту перепуганную живность.

— Посмотрим, посмотрим! — вскричали ветреники.

— Увидите! — возразила мать.

Она рассыпала по земле несколько горстей зерна, вид которого скоро собрал всю нашу живность. Когда этот корм был съеден, мать кинула еще несколько горстей, но уже внутрь палатки. И куры, и голуби бросились на зерно и, следовательно, были пойманы.

— Видите, господа, что ласка лучше насилия, — сказала мать, закрывая палатку. Жак забрался в последнюю, чтобы передавать нам по очереди всех пленников. Мы связали им лапки и поместили их на спину корове. Когда все они были собраны, мы накинули на них покрывало, которое подперли на известных расстояниях согнутыми друг к другу ветвями. Погруженные во мрак, птицы не должны были надоедать нам своими криками.

Все оставшиеся вещи, которые могли бы быть попорчены дождем или солнцем, были перенесены в палатку, вход в которую мы тщательно застегнули деревянными шпильками и заставили полными и пустыми бочками. Затем я подал знак к выступлению.

Все мы были хорошо вооружены, и каждый из нас нес сумку, полную продовольственных и боевых запасов. Все были в веселом настроении.

Впереди шел Фриц с ружьем под мышкой. За ним шла мать, как бы ведя осла и корову, шедших бок о бок; на осле помещался Франсуа, потешавший нас своими простодушными замечаниями. Третий ряд составляли Жак и коза, четвертый — Эрнест и овцы. Я шел позади всех. Собаки рыскали по сторонам, лая, ища, обнюхивая.

Медленно продвигавшийся караван наш был действительно живописен. Глядя на него, я не мог не крикнуть своему старшему сыну.

— Вот, Фриц, некогда высказанное тобой предположение начинает сбываться. Так путешествовал праотец Авраам. Как тебе кажется, мой маленький патриарх?

Эрнест ответил за брата:

— Мне, папа, такой караван кажется великолепным, и я не удивляюсь, что существуют еще народы, ведущие кочевую жизнь.

— Правда, — возразил я. — Но, к счастью, мы не вынуждены вести этот род жизни долго: уверяю, что он надоел бы тебе. И станем надеяться, что это переселение будет последним.

— Бог да услышит тебя, — сказала мать. — Я надеюсь, что наше новое жилище понравится нам и будет настолько удобно, что не заставит нас покинуть его. Во всяком случае, ответ за причиненные вам хлопоты пал бы на меня, потому что мысль покинуть палатку была подана мной.

— Будь уверена, дорогая моя, что куда бы тебе не вздумалось идти, мы последуем за тобой, не жалуясь, потому что тобой, наверное, будет руководить не себялюбивая цель.

Когда мы приблизились к мосту, нас нагнала свинья, которая сначала не хотела следовать за нами. Громким хрюканьем она выражала свое неудовольствие на такую продолжительную прогулку. Но нужно прибавить, что мы очень мало заботились об ее худом настроении духа.

Ручей мы перешли без приключений; но богатая растительность на другом берегу грозила сильно замедлить наше шествие. Осел и корова, коза и овцы, которые давно уже не видали такого прекрасного корма, не могли противостоять соблазну такой свежей, сочной травы, какая стояла перед ними. Чтобы заставить их идти, нужно было крайнее рвение наших собак, которые лаяли на них и хватали их за ноги.

Чтобы предупредить такие остановки, я придумал спуститься вдоль ручья к морю, по открытому прибрежью которого мы могли бы двигаться быстрее.

Едва прошли мы несколько шагов в этом направлении, как наши собаки кинулись в густую траву, ворча так, как будто они схватились со свирепым животным.

Фриц, положив палец на спуск своего заряженного ружья, отважно двинулся вперед. Эрнест в тревоге поместился подле матери, но также приготовил ружье. Жак неустрашимо кинулся за Фрицем, оставив ружье на перевязи. Я хотел пойти за ним, чтобы в случае нужды защитить его, когда услышал его восклицающим во все горло:

— Папа, иди скорее, скорее! Дикобраз! Чудовищный дикобраз!

Я ускорил свой бег и вскоре увидел, действительно, дикобраза, хотя и не чудовищного, каким объявил его Жак. Собаки бесновались около животного, на которое они не могли нападать, не платясь каждый раз за свою дерзость. Дикобраз защищался очень своеобразно: став к неприятелям спиной, уткнув голову между передними лапами, он пятился назад, подняв свои иглы и потрясая ими, так что они издавали странный звук. Всякий раз, как собаки бросались на дикобраза, они получали несколько ран. Пасть их была окровавлена, и на мордах даже торчало несколько глубоко вонзенных игл.

Фриц и я ожидали минуты, когда мы могли выстрелить в дикобраза, не опасаясь ранить собак. Жак, не понимая причины нашей медлительности и более нетерпеливый, приставил один из своих пистолетов почти в упор дикобраза и выстрелил. Дикобраз упал мертвым.

Фриц был отчасти рассержен успехом своего брата и воскликнул:

— Экий неосторожный! Ты мог не только убить которую-либо из собак, но и ранить нас, стреляя так близко.

— Ранить вас! — повторил гордый охотник. — Уж не думаешь ли ты, что только ты умеешь обращаться с ружьем?

Видя, что Фриц хочет возражать, я поспешил вступиться: «Правда, Жак мог бы поступить менее торопливо; но ты сердишься за то, что он лишил тебя возможности показать свою ловкость. А это нехорошо, друг мой. Нужно честно признавать заслуги других, чтобы и наши заслуги были признаваемы. Итак, не сердись. Твоя очередь придет. Подайте друг другу руку и помиритесь».

Ни тот, ни другой не были злы. И потому они искренне пожали друг другу руку, и мы стали думать лишь о том, как унести дикобраза, о мясе которого я знал, что оно очень вкусно.

Жак, со своей обычной опрометчивостью, схватил добычу руками и в нескольких местах укололся до крови.

— Поищи веревки, — сказал я: — свяжи животному лапы, и ты, и Фриц понесете его на палке, которую каждый из вас возьмет за один конец.

Но, сгорая нетерпением показать свою добычу матери и братьям, Жак обвязал платком шею дикобраза и потащил его к месту, где остановился караван.

— Смотри, мама! — кричал он, приближаясь: — смотрите, Эрнест, Франсуа, какое славное животное я убил!.. Да, это я убил его. Я не испугался его тысячи копий; я подошел и выстрелом из пистолета… — паф!.. Он и упал мертвым. Я не промахнулся. Мясо его очень вкусно, говорит папа.

Мать поздравила сына с его храбростью и ловкостью.

Эрнест, приблизившись, со своим обычным хладнокровием стал очень внимательно рассматривать дикобраза и заметил, что у этого животного в каждой челюсти было по два резца, подобных резцам зайца и белки, и короткие закругленные уши, которые издали напоминали уши человека.

Жена и я сели, чтобы вытянуть из морд наших собак засевшие в них иглы.

— Скажи, — обратился я к Жаку: — не боялся ты, что дикобраз пустит в тебя свои иглы и пронзит тебя насквозь? Говорят, дикобразы способны на это.

— Я и не думал об этом, — возразил он: — но во всяком случае, ведь я понимаю, что это только сказка.

— Однако ты видишь, что дикобраз не пощадил наших собак.

— Правда, — возразил Жак, — но они накинулись на животное; а если бы они держались поодаль, то, конечно, не были бы ранены.

— Справедливо, дитя мое, и я радуюсь, что ты умеешь остерегаться неправдоподобных рассказов. Дикобраз вовсе не может метать свои иглы; но так как часто должно было случаться, что дикобраз терял свои иглы в стычках, подобных виденной нами, то и родился предрассудок, который ты не признаешь за правду.

Решившись взять дикобраза с собой, я обернул его сперва толстым слоем сена, а потом одним из наших одеял и привязал эту ношу на спину осла, позади маленького Франсуа. Затем мы отправились дальше.

Но вскоре осел вырвался из рук жены, которая держала его за повод, и бросился вперед, делая уморительные скачки, которые очень позабавили бы нас, если бы мы не опасались за сидевшего на осле маленького Франсуа.

Фриц побежал за ослом и при помощи собак, которые преградили дорогу животному, скоро схватил его за повод.

Стараясь найти причину такой внезапной перемены в обыкновенно миролюбивом и спокойном настроении осла, я вскоре открыл, что иглы дикобраза, проткнув сено и одеяло, очень неприятно раздражали кожу нашего вьючного животного.

И потому я поместил нашу добычу уже не на спине осла, а на волшебном мешке, предостерегая Франсуа, чтобы он не прислонялся к ней.

Фриц, может быть, с целью поправить свой промах, зашел вперед каравана. Однако, мы достигли Обетованной Земли без всякой новой встречи.

— Чудо! — вскричал Эрнест, увидев высокие деревья, к которым мы приближались. — Какие громадные растения! Они не ниже стрелки страсбургского собора!.. И как богата здесь природа! Какая прекрасная мысль мамы покинуть пустынную местность, в которой мы жили!

Затем он обратился ко мне с вопросом: не знаю ли я названия этих деревьев?

— Деревья эти нигде не описаны, — ответил я, — и, по всей вероятности, мы первые из европейцев видим их. Но когда нам удастся поселиться на этих деревьях, и самый ловкий медведь не доберется к нам по их обнаженным стволам.

— А каковы наши деревья? — спросила меня жена.

— Я понимаю твой восторг, — ответил я: — и выбор твой прекрасен.

— Да, недурен, — возразила она, шутя погрозив мне пальцем. — Вот неверующий, который не хочет верить ничему, чего не видел!

Я выслушал этот дружеский упрек с улыбкой.

Мы остановились. Первой заботой нашей было развьючить наших животных, которым мы предоставили свободу пастись в окрестности, связав им предварительно передние ноги. Только свинья была оставлена совершенно свободной.

Выпустили мы также кур и голубей; куры принялись шарить около нас, а голуби взлетели на ветви деревьев, откуда они не приминули бы спуститься при первой даче корма.

Мы легли на покрывавшую почву пышную траву и стали совещаться о средствах построить дом на этих исполинских деревьях.

Но так как, по всей вероятности, невозможно было поселиться на них в тот же день, то меня беспокоила мысль о ночи, которую нам приходилось провести на земле, подвергаясь всем переменам погоды и беззащитными против хищных зверей.

Думая, что Фриц тут же, я позвал его для сообщения своего намерения, не теряя времени, забраться на самое большое из деревьев. Он не отозвался; но два последовательные выстрела, раздавшиеся на недалеком расстоянии, доказали нам, что он занят охотой. Вслед за тем раздался его радостный крик: «Попал! Попал!»

Вскоре он явился к нам, держа за задние лапы великолепную тигровую кошку и с гордостью поднимая ее на воздухе, чтобы показать нам.

— Молодец охотник! — воскликнул я: — ты оказал нам важную услугу, избавив наших птиц от этого опасного соседа, который не преминул бы отыскать их, хотя бы они попрятались в вершинах деревьев. Если увидишь еще подобное животное в здешних окрестностях, разрешаю тебе не давать ему пощады. Где нашел ты ее?

— Очень близко отсюда, — ответил Фриц: — я заметил движение в листве недальнего дерева, подкрался к стволу и оттуда выстрелил по животному, которое упало к моим ногам. Когда я приблизился, чтобы взять его, оно поднялось; но я добил его выстрелом из пистолета.

— Счастье, — сказал я, — что зверь не кинулся на тебя, будучи только ранен, потому что эти животные, хотя и не велики ростом, страшны, когда защищают свою жизнь. Я могу утверждать это с той большой уверенностью, что узнаю в убитом тобой животном не настоящую тигровую кошку, а маргая, очень обыкновенного в Южной Америке, где он известен своей хищностью и отвагой.

— Но какое бы ни было это животное, — сказал Фриц, — посмотри, как красива его шкура, с черными и коричневыми пятнами на золотом поле. Надеюсь, что Жак не изрежет шкуры моего маргая, как он изрезал шкуру шакала.

— Будь спокоен. Если Жака предостеречь, то он не коснется твоей собственности. Но что думаешь ты сделать из этой шкуры?

— Об этом я и хотел спросить тебя, — ответил охотник: — я последую твоему совету. Притом я не намерен употребить шкуру именно только в свою пользу.

— Хорошо сказано, сын мой. В таком случае, так как нам еще не нужны меха на одежду, то из этой шкуры ты, по моему мнению, можешь приготовить чехлы для наших столовых приборов, а из хвоста — великолепный охотничий пояс, за который станешь затыкать нож и пистолеты.

— А мне, папа, — спросил в свою очередь Жак: — что сделаешь из кожи моего дикобраза?

— Когда мы вырвем несколько игол, которые могут служить нам вместо стальных иголок и наконечниками для стрел, то из шкуры мы можем сделать род панциря для одной из ваших собак, чтобы сделать ее страшной для хищных животных.

— Чудесно, чудесно! — воскликнул Жак. — Как мне хочется поскорее одеть в такой панцирь Турку или Билля!

И маленький ветреник не дал мне покоя, пока я не согласился показать ему, как я стану снимать шкуру с дикобраза. Я повесил животное за задние лапы на сук дерева и принялся снимать шкуру, что и удалось мне исполнить весьма успешно. Фриц, внимательно следивший за моей работой, повторил ее на своем маргае. Обе шкуры были прибиты к стволу дерева, чтобы высушить их на ветру. Часть мяса дикобраза была назначена на обед, который мать принималась готовить, а остаток мы порешили посолить в запас.

Эрнест набрал больших камней и построил из них очаг. В то же время он спросил меня, не принадлежат ли деревья, под которыми мы поселились, к роду древокорников. Я сказал, что его предположение кажется мне вероятным, но что я не решаюсь утверждать об этих деревьях что-либо, не справившись в библиотеке капитана.

— Когда-то, — вздохнул Эрнест, — удастся нам на досуге читать и перечитывать эти книги!

— Потерпи, дружок, устроим сперва необходимое. Придет время, когда мы примемся и за книги.

Франсуа, которого мать послала собрать в окрестности хворосту, показался, таща за собой сухие ветви; в то же время он с жадностью жевал какие-то плоды.

— Неосторожный! — вскричала мать, бросаясь к ребенку. — Может быть, эти плоды, которые ты ешь с таким удовольствием, ядовиты… ты можешь от них умереть! Покажи мне их.

— Умереть! — испуганно повторил мальчуган, торопясь выплюнуть то, что он собирался проглотить. — Я не хочу умирать!

Он выпустил из рук ветви, которые тащил, и вынул из кармана две или три винные ягоды. Я взял у него эти ягоды, чтобы рассмотреть их, но сейчас же успокоился, потому что, сколько мне известно, ядовитых винных ягод не существует. Я спросил Франсуа, где он нашел эти ягоды.

— Очень недалеко отсюда, — ответил он, — под одним из этих деревьев, где их много, много! Я подумал, что их можно кушать, оттого что куры и свиньи жадно поедают их.

— Это еще ничего не доказывает, — заметил я, — потому что некоторые плоды съедобны для животных, а вредны для человека, и наоборот. Но вот что можно сделать. Так как, по строению своему, обезьяна очень похожа на человека и, кроме того, по инстинкту угадывает свойство пищи, то я предлагаю вам, дети, каждый раз, когда вы найдете какой-нибудь плод, которого вам захочется поесть, давать отведать его обезьяне.

Едва произнес я эти слова, как Франсуа побежал к обезьяне, которая была привязана к дереву, и предложил ей одну из винных ягод, которыми были наполнены его карманы. Маленькое животное, сидя на задних лапах, осмотрело, обнюхало плод и принялось есть его.

— Отлично, — воскликнул Франсуа, совершенно успокоенный этим опытом, и снова принялся есть винные ягоды, которые, по-видимому, нравились ему.

— Значит, — сказал Эрнест, — эти деревья смоковницы?

— Да, — ответил я, — но не малорослые, какие встречаются в южных европейских странах. Эти принадлежат, как ты думал, к роду древокорников, именно к виду древокорника желтого, который своими огромными корнями образует своды, какие мы здесь и видим.

Разговаривая таким образом, между тем как жена, при помощи Франсуа, расставляла приборы, я принялся делать иголки из игол дикобраза. Острие было изготовлено природой и оставалось только протыкать дыры на противоположном конце. Это удалось мне при помощи длинного гвоздя, который я накаливал на огне. Таким способом я в короткое время приготовил запас иголок различной величины, которые хозяйка наша приняла с большим удовольствием.

Дети, все еще изумляясь громадной высоте деревьев, на которых мы намеревались поселиться, придумывали средство взобраться на них. Сначала я, подобно им, затруднялся, но потом напал на мысль, исполнение которой, однако, на время отложил.

Жена окончила приготовление обеда, и мы расселись в кружок; мясо дикобраза и сваренный на нем бульон показались нам очень вкусными, а вместо десерта жена дала нам масла и голландского сыру.

Когда мы подкрепили свои силы, я решился воспользоваться оставшимися часами дня.

Я попросил жену осмотреть и, где нужно, скрепить ремни, которые должны были служить сбруей нашим вьючным животным при перетаскивании с берега лесного материала для нашей постройки, и жена не медля принялась за эту работу.

Сам же я стал прежде всего привешивать на ночь наши койки к выгнутым сводами корням древокорника, поверх которых мы натянули парусину. Она свешивалась с боков и должна была предохранять нас от росы и мошек. Сделав это, я, вместе с Фрицем и Эрнестом, отправился на берег, чтобы поискать крепких и прямых палок, которые могли бы послужить ступенями задуманной мной веревочной лестнице. Эрнест нашел на берегу небольшого болота несколько стволов бамбука, наполовину погруженных в ил. Мы вынули их и, разрубив топором на куски от трех до четырех футов длиной, связали в три пачки, по одной на каждого. На небольшом расстоянии от места, где мы нашли бамбук, дальше внутрь болота, я заметил густые пучки тростника, к которым и отправился, намереваясь приготовить из них стрелы. Шедший возле меня Билль вдруг кинулся вперед с лаем, и вслед за тем из тростника с чрезвычайной быстротой поднялась великолепная стая краснокрылов.

Фриц, которого подобные случайности никогда не заставали врасплох, успел прицелиться и выстрелить, прежде чем птицы улетели на далекое расстояние. Два краснокрыла упали; один мертвым, другой только раненым в крыло. Последний, вероятно, успел бы скрыться, если б его не нагнал и не схватил за другое крыло Билль. Добрая собака не выпускала птицу до тех пор, пока я не подошел и не завладел добычей.

Когда я возвратился к детям и показал им своего пленника, они испустили радостный крик и сказали, что птицу следует сохранить и приучить.

— Как хорош он будет со своим красивым белым и розовым оперением между остальной нашей живностью! — воскликнул Фриц.

Эрнест заметил, что у краснокрыла ноги устроены удобно и для бега, как у аиста, и для плавания, как у утки, и изумился тому, что одному животному даны обе эти способности.

Я сообщил ему, что ими обладают несколько видов птиц.

Я не хотел из-за этой охоты упустить найденный мною тростник и потому срезал несколько тростей, говоря детям, что хочу этими тростями измерить высоту дерева, на котором мы намеревались поселиться.

— Ого! — воскликнули они недоверчиво: — много же тростей придется надвязывать одну на другую, чтобы достичь хоть последних ветвей.

— Потерпите! — возразил я: — припомните урок, данный вам мамой, когда нужно было словить кур. Не решайте дела пока не узнаете каким образом я намерен выполнить задуманное.

Дети смолкли. Взяв пачки бамбуков, трости, мертвого краснокрыла и живого, которому я связал лапы, мы отправились к своим.

Жак и Франсуа встретили краснокрыла криками радости; но мать тревожилась тем, что мы прибавляли еще одного бесполезного нахлебника к своим уже и без того многочисленным домашним животным. Менее склонный тревожиться таким предметом, я осмотрел раны птицы. Я увидел, что у нее повреждены оба крыла, одно выстрелом, другое Биллем. Я перевязал обе раны, приложив к ним род мази, которую приготовил из масла, соли и вина. Затем краснокрыл был привязан за лапу веревкой к шесту, воткнутому в землю близ ручья. Когда мы отошли, он подложил клюв под крыло и заснул, стоя на одной из своих длинных ног.

Пока я перевязывал краснокрылу раны, дети, связав несколько тростей концами, подняли составленный таким образом шест и приставили его к одному древокорнику, чтобы измерить его высоту; но шест не достиг и нижних ветвей дерева, и дети снова выразили свое сомнение относительно успешности средства, которого я им еще не сообщал.

Предоставив им свободу говорить и делать что угодно и улыбаясь их неверию, я заострил несколько тростей с одного конца, а с другого усадил перьями, выдернутыми из мертвого краснокрыла. Я придал этим стрелам большую тяжесть, насыпав песку в пустоту тростей. Затем я принялся делать лук, сгибая при помощи веревки гибкий бамбук, утонченный с обоих концов.

Присутствовавшие при этом Жак и Фриц не замедлили вскричать: «Лук, лук, стрелы! папа, позволь мне попробовать; ты увидишь, что я сумею стрелять».

— Подождите, — сказал я, — так как я потрудился над луком, то хочу и испытать его первым. Притом не думайте, чтоб я хотел приготовить себе игрушку. Нет, я сделал лук и стрелы на пользу и не замедлю доказать вам это.

Потом я спросил жену, не может ли она дать мне моток толстых ниток.

— Может быть, — ответила она с улыбкой, — я посмотрю в своем волшебном мешке.

Она сунула руку в мешок и, вынув моток и подавая его мне, сказала:

— Вот, кажется, то, что тебе нужно. И так как она исполнила мою просьбу с некоторой гордостью, то Жак заметил:

— Да разве это чудо какое вынуть из мешка то, что сам положил в него?

— Правда, чуда тут нет, — заметил я ветренику, — но в минуты ужаса, которые предшествовали нашему отплытию с корабля, нужно было обладать большим хладнокровием, чтобы, подобно маме, запастись сотней вещей, которые мы забыли и которые могут пригодиться всем нам. Сколько людей беспечных заботятся только о настоящем и не думают ни о своем, ни о чужом будущем!

Жак был очень добр и бросился на шею матери. — Меня следовало бы зашить в этот мешок и не выпускать из него! — воскликнул он.

— Ах ты, милый злой мальчик! — сказала ему мать: — ведь не оставила бы я тебя в мешке, это ты знаешь!

Распустив большую часть мотка, я привязал конец нитки к стреле. Затем, наложив эту стрелу на лук, я пустил ее в ветви самого большого древокорника. Стрела, перелетев через ветвь, упала по другую сторону ее, и таким образом нитка была перекинута.

Подняв стрелу до ветви, мы легко получили нить длиной равной стволу, чтобы узнать, какой длины нам следовало приготовить веревочную лестницу.

Оказалось, что до ветвей около пятидесяти футов. Я отметил от крепкой веревки, приблизительно, сто футов, разрезал этот конец пополам и попросил детей растянуть оба куска параллельно на земле. Затем я поручил Фрицу напилить бамбуковых палок, длиной около двух футов, и, при помощи Жака и Эрнеста; прикрепил эти ступени к обеим веревкам узлами и гвоздями, которые не позволяли ступеням скользить по веревкам.

Менее чем через полтора часа лестница была готова. Чтобы втащить ее, я употребил тот же способ, как и для измерения высоты. Была пущена новая стрела, но уже на тройной нитке, чтобы привязь была крепче прежней. К ней была привязана веревка, а к веревке лестница, которая скоро была прикреплена той же веревкой.

Жак и Фриц заспорили о том, кому влезть первому. Я отдал преимущество Жаку, так как он был легче брата и лазал не хуже матроса. Но предварительно я посоветовал ему не становиться на ступеньку, не удостоверившись в ее прочности, и, как только он заметит какую-либо неисправность лестницы, спуститься. Он полез, мало обращая внимание на мое предостережение, и, слава Богу, благополучно взобрался на первую ветвь, на которую и сел верхом, крича: «Победа! Победа!»

За ним влез Фриц и еще крепче привязал лестницу. После этой предосторожности влез и я. Взобравшись на дерево, я осмотрел расположение ветвей, чтобы составить план нашего жилища. Между тем наступила ночь, и уже при свете луны я прикрепил к одному из более высоких суков большой блок, который я захватил с собой и который должен был на другой день служить нам при подъеме бревен и досок, необходимых для предположенной постройки.

Намереваясь спуститься с дерева, я оглянулся, ища глазами детей; но ни Фрица, ни Эрнеста не оказалось. Я подумал, что они уже внизу, как вдруг услышал на верхних ветвях дерева два детских голоса, которые согласно пели вечерний гимн. Я не хотел прерывать этот неожиданный концерт, тем более что в голосе обоих певцов, да и в самой мысли восхвалить таким образом Творца окружавшей природы, было нечто доброе и трогательное, что казалось мне как бы благословением нашему новому жилищу.

Окончив пение, они спустились ко мне, а затем, вместе со мной, и на землю.

Жена, подоившая корову и козу, подала нам прекрасную молочную похлебку и оставшиеся от обеда куски дикобраза. Скот был привязан под корнями дерева.

По моему предложению, Эрнест и Франсуа собрали значительное количество хвороста, которым я мог бы, в течение ночи, поддерживать огонь для удаления хищных зверей.

После общей молитвы, мать и дети не замедлили уснуть в подвешенных на корнях койках. Я же решился бодрствовать всю ночь, наблюдая за костром.

В продолжение первой половины ночи сонливость мою разгоняло беспокойство от малейшего доносившего шума. Меня тревожил даже шепот листьев. Но мало-помалу усталость одолела и под утро я незаметно уснул. Я спал так крепко, что когда проснулся, вся семья моя была уже на ногах.

 







Последнее изменение этой страницы: 2019-05-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.204.179.0 (0.028 с.)