Мечты о православной империи



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Мечты о православной империи



 

Мероприятия патриарха Никона по исправлению книг почти невозможно понять, не принимая во внимание его интерес к внешней политике Московской Руси и ко вселенскому православию. Уже неприязнь к иноверцам и Западу неизбежно приводила патриарха к вмешательству в международные отношения России. Неоднократно он старался направлять московскую дипломатию на защиту православия, выступая как вселенский покровитель единоверцев, находившихся под гнетом поляков, турок и шведов. Вовсе не московский узкий национализм, а глубокое чувство ответственности России за судьбы православных, живших за ее пределами, являлось стимулом его действий. В этом отношении он был далек от взглядов Филарета и большинства боголюбцев, которые интересовались судьбами только Московской Руси, последней сохранившей православие и оставшейся независимой христианской нации Востока, и наоборот, даже высказывали некоторое опасение перед иногда “шаткими” в вере православными Польши или Оттоманской империи. Взгляды Никона были гораздо ближе к убеждениям Бориса Годунова, который, еще будучи регентом, указывал на вселенскую роль Москвы в деле охранения всего православного мира, поддерживал восточных патриархов, а в 1590-х годах даже двинул русские войска для защиты православной Грузии от мусульман.

 

Теперь, в 1650-х годах, едва избранный патриархом, Никон в свою очередь старается влиять на русскую политику и направлять ее с целью покровительства и объединения всех православных. Даже такое политически нейтральное событие, как создание новой обители на Валдае, Никон стремится превратить в манифестацию вселенско-православной солидарности, посвящая свое любимое детище Иверской, т. е. Грузинской Божьей Матери. Это посвящение валдайского монастыря иконе Иверской Божьей Матери было связано с возобновлением тесных контактов с Грузией, сношения с которой восходили еще ко временам Андрея Боголюбского. В 1619 и 1623 годах грузины снова посылали в Россию новые посольства с просьбой о помощи, а в 1636 году, даже не запрашивая Москву, поставили свою страну под покровительство русского царя. Ввиду роста опасности со стороны турок и персов, дипломатические отношения с Россией делались все более и более интенсивными[30], а в 1650 году имеретинский царь Александр со своим двором и феодалами принес присягу на верность Алексею Михайловичу, объявив себя подданным русского царя[31]. Правда, эти связи с Грузией еще в течение следующего полутора века были довольно случайны и не шли дальше отдельных случаев помощи деньгами и войсками грузинским повелителям, а само “принятие подданства” имело более символический, чем практический характер, но тем не менее своим жестом Никон подчеркнул свой интерес к грузинской церкви и свое молитвенное общение с ней.

 

Гораздо более конкретный и исторически многозначительный характер имело выступление России в защиту православного населения Речи Посполитой, восставшего под водительством Богдана Хмельницкого. Усилия и уговоры патриарха Паисия и очарованного им Никона в конце концов увенчались успехом, и русское правительство после долгих колебаний решило помочь борьбе южно- и западноруссов против польско-католического владычества. Хмельницкий, которому были известны вселенско-православные увлечения Никона, непосредственно писал самому патриарху, прося его поддержать просьбы Украины об объединении с Москвой. Со своей стороны патриарх тоже в 1653 году поощрял Хмельницкого и отвечал, что “наше же пастырство о вашем благом намерении, хотении к пресветлому государю нашему, его царскому величеству, ходатайствовать и паки не перестает”[32].

 

Переписка гетмана с патриархом ясно показывает, что Хмельницкий ценил помощь Никона, а тот со своей стороны искренне поддерживал стремления Малой Руси стать под руку царя Руси Великой.

 

Решение московского правительства помочь Хмельницкому и принять в свое подданство восставшее русское население Польши было принято после долгих колебаний. До тех пор, пока бывший дядька царя Б. И. Морозов имел влияние на русскую политику, правительство с опасением смотрело на планы воссоединения Украины с Россией, которые неизбежно должны были привести к новой войне с Польшей. Возможно, что Б. И. Морозов был и под некоторым влиянием протопопа Ивана Неронова, который был принципиально против войны как нехристианского решения политических проблем[33]. Возможно также, что боголюбцев и Морозова пугала перспектива очутиться в одном государстве с подозрительными им с религиозной точки зрения южноруссами. Некоторые сторонники Неронова начинали даже коситься на нередко надменных и самоуверенных киевских монахов, начавших уже наводнять Москву, и поговаривали: “Старцы же киевляне всех укоряют и ни во что не ставят благочестивых протопопов Ивана [Неронова] и Стефана [Вонифатьева] и иных: ...враки-де они вракуют, и слушать у них нечего... про то ничего не знали [сами] чему учат”[34]. Когда Морозов сошел со сцены, положение переменилось. Никона и молодого царя такие разговоры не тревожили. Открытые патриархом Паисием перспективы всеправославной империи перевешивали опасения о грозившей опасности проникновения полуеретической заразы с Южной Руси. Да и настроения правительства и дворянства начали меняться после 1649 года, когда Хмельницкий безуспешно умолял царя о помощи и писал: “Мы Бога о том молим, чтобы ваше царское величество яко правдивый и православный государь нам царем и самодержцем был”[35]. Если Земский Собор 1649 года отказался от принятия Украины под русское покровительство и решил избежать войны с Польшей36, то в 1653 году надежды на соединение Малой и Белой Руси с Русью Московской уже перевешивали опасения консерваторов. К тому же казалось, что благоприятный момент для этого соединения может быть скоро упущен ввиду побед поляков над Хмельницким. Новый Земский Собор, собравшийся 1 января 1653 года, на котором Никон играл очень значительную роль, постановил принять Малую Русь под высокую руку царя Руси Великой и “за государя стояти против литовского [и польского] короля войну вести”[37]. Помощь южно- и западнорусским землям была наконец решена, и война с Польшей стала неизбежной.

 

Решение выступить в защиту православного населения Польши обратило глаза Никона и Алексея Михайловича дальше, на православный Восток, о котором им так много говорил патриарх Паисий и который, по словам Паисия, был готов отделиться от турок в случае войны Турции с Россией. Воссоединение всей Южной Руси с Русью Московской могло сделать Россию непосредственным соседом балканских провинций Турции, и Россия, в случае успеха, могла бы со своих границ сравнительно легко помочь православному населению Балкан. Паисий в течение пяти лет своего пребывания на Балканах, в Малой Руси и в Москве делал все что мог, чтобы способствовать такому положению и вел пропаганду в пользу России среди православных Турции. В своих надеждах освобождения русскими православного Востока от турецкого ига Паисий был далеко не один. Вселенский патриарх Иоанникий II, коринфский митрополит Иоасаф, конийский митрополит Иеремия, митрополит Гавриил из Навлаки и Арты, назаретский митрополит Гавриил, сербский патриарх Гавриил и многие другие иерархи Балкан и Ближнего Востока неоднократно уговаривали царя и Хмельницкого объединиться в одно сильное государство, которое могло бы освободить православное население Турции[38]. Со времени учреждения московского патриархата православный Восток привык видеть в России своего защитника и поэтому не удивительно, что слухи о выступлении России в пользу греков и югославян не переставали циркулировать в течение всего XVII века. Эти слухи стали особенно упорными во время восстания Хмельницкого, и после первых же успехов православных против католиков на Балканах начали говорить, что “Цареградом будет владеть великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович”[39]. Бывший константинопольский патриарх Афанасий Пантеллярий, приехавший в Москву вскоре после избрания Никона, прямо называл царя Алексея Михайловича “столпом твердым и утверждением веры, помощником в бедах, прибежищем нашим и освобождением”, а Никону говорил, что он, Никон, предназначен судьбою “освещати соборную апостольскую церковь, Софию премудрость Божию”, то есть, говоря проще, войти в Царьград и сделаться вселенским патриархом, вернув православию храм св. Софии[40].

 

Таким образом, за сто лет до царствования Екатерины Второй знаменитый греческий проект освобождения православного Востока от турок был уже намечен и усиленно муссирован греческими прелатами. Неудивительно, что мало разбиравшийся в вопросах внешней политики, недавно попавший почти что прямо из игуменов пустынного и приполярного монастыря в патриархи Никон чувствовал себя вершителем судеб всего православного мира, терял голову, был готов превратиться в русско-греческого вселенского патриарха и принять за настоящую монету все, что ему говорили льстивые греки. Своим энтузиазмом он увлекал и царя, который, как рассказывает сопровождавший антиохийского патриарха Макария дьякон Павел, тоже уже стал увлекаться “греческим проектом”. Принимая в 1653 году, в первый день Пасхи, греческих купцов, царь уже просто спросил их, желают ли они, чтобы Россия освободила их от турок, и, услыхав положительный ответ, прибавил: “Я принял на себя обязательство, что если Богу угодно, я принесу в жертву свое войско, казну и даже кровь свою для их избавления”. Вполне вероятно, что легко увлекавшийся Павел несколько приукрасил и стилизировал в более категоричные формы слова царя, но все же они, несомненно, отражали вселенские увлечения Алексея Михайловича, от которых он потом очень медленно и, видимо, неохотно освобождался.

 

Панправославный экспансионизм Никона не ограничивался западнорусскими землями, православным Востоком и единоверной Грузией. Его глаза так же пристально присматривались к тем берегам Балтийского моря, которые перешли к шведам в результате неудач Смутного времени. Но его вряд ли прельщало окно в Европу или перспективы морского владычества, столь близкие сердцу Ивана IV и Петра I. Гораздо ближе его сердцу лежала судьба православия в этих еще недавно русских владениях, где теперь шведы старались перевести все население в лютерскую веру. Еще будучи новгородским митрополитом, он ознакомился со шведской пропагандой. Справедливо считая, что принадлежность к православию связывала население этих областей и городов Ивангорода, Ямы, Копорья и др. с Россией, шведы упорно вели лютеранскую проповедь и в 1625 году Густав Адольф завел русскую типографию, которая отпечатала по-русски лютеранский катехизис.

 

В отдельных случаях эта проповедь и нажим властей имели успехи, и в 1629 году русское правительство даже запретило въезд на русскую территорию этим отступникам от православия[41]. Тем не менее масса православного населения уступленных шведам земель осталась верной православию, и многочисленные беженцы, спасавшиеся от шведских гонений, переходили русскую границу. Став в 1649 году митрополитом Новгородским, Никон с присущей ему энергией выступил в защиту православного населения этих балтийских уездов. Когда, стремясь избежать трений со шведами, русское правительство согласилось на выдачу перебежчиков, он категорически воспротивился этому и добился того, что русские выкупили их, уплатив шведам 190 000 золотых в покрытие убытков, сумму колоссальную по тому времени[42]. Никон тем не менее продолжал заботиться о православном населении этих областей и настаивал на его освобождении от “еретической” шведской власти[43].

 

Эти старания и надежды Никона объединить под скипетром русского царя и под престолом московского патриарха всех православных христиан, превращая Россию в панправославную империю, уже превосходили по размаху планы его учителя патриарха Паисия и горько отразились на судьбах русской церкви и даже русского государства. Желание сделать все поскорее, не считаясь с реальными возможностями технически и экономически еще очень слабого московского государства, привело к тому, что ни один из планов, намеченных царем и патриархом, не был осуществлен полностью, а увлечение “греческим проектом” выразилось в пренебрежении к старой русской церковной традиции и идеологии. Никон умел видеть далеко и широко, но был слишком неподготовлен и нетерпелив, чтобы, добиваясь новых ценностей, не причинить ущерба старым. Поэтому, опасаясь, что некоторая разница между русским обрядом и обрядом греков, который в 1640-х годах был введен Петром Могилой и в православных церквях Украины и Белороссии, может скомпрометировать его возможное будущее положение как главы всех православных Востока, он стал задумываться над тем, как приблизить русский обряд к обряду новогреческому.

 

После своего прихода к власти, так же как и раньше в годы сотрудничества с боголюбцами, новый патриарх продолжал принимать к сердцу проблему русского богослужения и обряда. Но тогда, в 1640-х годах, он, как и Неронов с Вонифатьевым, стремился восстановить во всей полности традиционное русское богослужение, устранить уродливости многогласия. Теперь же, в 1652 и 1653 годах, его все больше и больше беспокоила разница между русскими богослужебными текстами и обрядами и уставом греческим. Вслед за Паисием он начал думать, что эти разночтения и разница в обряде произошли в результате искажения богослужебных книг русскими. Мечты о православной империи с центром в Москве делали вопрос разночтений Устава уже не только русским делом, но и делом вселенским. Не могла же Москва, со своими “ошибками” в Уставе, стать во главе вселенского православия. Конечно, ни ему, ни Паисию, ни кому другому и в голову не приходило, что эти разночтения устава были результатом перемен устава самими греками, а не ошибок русских при переписке книг, и что утверждения Паисия и других греков о русских искажениях устава были совершенно голословны и основывались на невежестве и незнании истории православной литургики.

 

С другой стороны, немало русских тоже имели сомнения, и это еще со времени Флорентийского собора, о чистоте греческого православия. Конечно, все русские считались с греческой церковью, которая, как они думали, принесла им христианство. Но это было уважение не к грекам XVII века, а к греческим отцам церкви, к древней, когда-то великой византийской церкви. Поэтому еще в 1650 году привезенные Сухановым в Москву известия о сожжении греками на Афоне русских богослужебных книг и о своих спорах с греками взволновали русское церковное общество[44]. Новатоторы стали все больше думать о необходимости пересмотра книг, антагонизм консерваторов к грекам наоборот только обострился. К сожалению, и те и другие так же мало отдавали себе отчет о корне проблемы, имея, как и греки, самое смутное представление об истории Устава.

 

По своему возвращению в Москву Суханов был снова послан на Восток для собирания старых текстов и изучения обряда. Объехав Балканы, Сирию и Египет, побывав в Константинополе, он вернулся в Москву только 7 июня 1653 года, когда конфликт между Никоном и его бывшими друзьями боголюбцами уже был в полном разгаре. Привезенные им многочисленные старые книги не были использованы позже, так как, относясь к разным периодам развития обряда, они часто давали противоречивые сведения. Зато сведения о моральном положении греческой церкви, убийстве Паисием константинопольского патриарха Парфения, переходе в ислам родосского митрополита и борьбе за константинопольский престол четырех одновременных вселенских патриархов еще больше подорвали престиж греков в глазах их противников в России[45].

 

Но появление в Москве новых переводчиков греческих книг укрепило позиции сторонников пересмотра обряда. Киевляне выросли на пересмотренных на греческий лад южнорусских богослужебных книгах, привыкли видеть во вселенском патриархе главу своей церкви. Главный из них, Епифаний Славинецкий, был честным, компетентным и ученым монахом и его голос казался Никону авторитетным и беспристрастным. Для Славинецкого проблема “исправления” книг представлялась чисто технической и, не привыкнув к московскому обряду, он вовсе не приходил в ужас от мысли о его переделке, как приходили в ужас старые правщики Печатного двора о. Иван Наседка, о. Михаил Рогов и Шестак Мартемьянов. Поэтому убедившись в том, что русские книги по практическим и богословским соображениям должны быть “исправлены”, Никон нашел в Славинецком дельного и преданного делу исполнителя.

 

Через несколько месяцев после своего прихода к власти патриарх поручил Славинецкому сделать перевод деяний Константинопольского собора 1593 года, на котором восточные патриархи согласились на создание московского патриархата. В этих деяниях указывалось, что согласие было дано при условии соблюдения русской церковью всех догматов православия. Никон понял это выражение как обязательство для русской церкви согласовываться с греческой не только во всех богословских вопросах, но и во всех деталях обряда[46], и решил действовать быстро и решительно, уже ни с кем более не советуясь. В помощь Славинецкому был вызван пресловутый архимандрит Арсений Грек, сосланный по донесению патриарха Паисия в 1649 году на Соловки за многократную измену православию[47]. Вызов и назначение в справщики церковных книг этого квалифицированного ренегата были большой ошибкой Никона и скомпрометировали и его самого, и его “исправление” книг.

 

Действуя по-прежнему быстро и энергично, Никон затребовал из монастырей и церквей старые богослужебные тексты, которые он хотел использовать для сличения с бывшими в то время в ходу русскими богослужебными книгами. Некий монах Зосима и Арсений Грек были к тому же посланы для розысков таких же текстов в монастырских и архиерейских библиотеках. Сбор старых материалов дал прекрасные результаты, и вскоре в распоряжении Печатного двора оказалось около 2700 старых служебников, уставов, псалтырей, евангелий и других богослужебных и церковных книг[48]. Этот ценный материал, так же как и книги, позже привезенные Арсением Сухановым, все же никогда не были использованы при Никоне. Подлинное научное сличение этих текстов потребовало бы многие годы тщательной научной работы и, по всей вероятности, также не дало бы требуемых результатов, так как эти книги, конечно, отражали все перемены, происшедшие в Уставе за столетия истории христианства в России, и не могли дать правщикам никакого окончательного текста, но их, видимо, и не пытались использовать для работы Печатного двора при Никоне. Вместо старых славянских и греческих книг, изучение которых все же объяснило бы Никону его недоумения над русскими текстами, патриарх приказывает попросту взять современные греческие книги венецианского издания конца XVI и начала XVII века[49]. Уже 9 октября 1652 года, до отъезда Арсения Грека за книгами и прибытия старых книг из библиотек и монастырей и до получения материалов от Суханова, начинает печататься новое издание Псалтыри, в которое вводятся по сравнению с прежними русскими печатными изданиями значительные перемены.

 

В частности, пропускаются указания, как надо делать перстосложение при осенении себя крестным знамением и указание на поклоны при чтении молитв Ефрема Сирина во время поста. Так как старые справщики воспротивились нововведениям Никона, Арсения и Славинецкого, то патриарх уволил двух ветеранов печатного дела в Москве — справщиков Ивана Наседку и Силу Григорьева[50].

 

Смерть в конце лета 1652 года Ш. Мартемьянова, верного друга Неронова и Вонифатьева, тоже помогла ослаблению пробоголюбческих традиционных сил Печатного двора. Старый состав справщиков заменяют упорный грекофил и друг Славинецкого монах Евфимий, монах Матвей, верный старый друг Никона по Новоспасскому монастырю, и уже упомянутый Арсений Грек.

 

Примечания

 

[30] Белокуров С. Сношения России с Кавказом. М. 1889. Т. I. С. 223, 261; Белокуров С. Арсений Суханов // ЧОИДР. 1891. Т. I. С. 122.

[31] Романовский В.Е. Очерки из истории Грузии. Тифлис, 1960. С. 156—164; Allen W.Е. A history of Georgian Nation. London, 1932. P. 172.

[32] Воссоединение Украины с Россией. Т. II. С. 267; отчет от 23 апреля 1653 года и письмо Никона от 14 мая 1653 года см.: Там же. С. 286, 364, 367 и cл.

[33] См. выше, гл. 6 этой работы.

[34] Харлампович К.В. Указ. соч. С. 130.

[35] Письмо Хмельницкого от 3 мая 1649 года см.: Воссоединение Украины с Россией. Т. II. С. 174.

[36] Соловьев С.М. Т. Х (1894). С. 1586.

[37] Воссоединение Украины с Россией. Т. II. С. 406—414.

[38] Каптерев Н.Ф. Характер отношений... С. 358; Николаевский П.Ф. Из истории сношений России... С. 254.

[39] Каптерев Н.Ф. Указ. соч. С. 339-340.

[40] Каптерев Н.Ф. Приезд патриарха А. Пантеллария // Чтения в Общ. любит. духовного просвещения. 1889. С. 363.

[41] ААЭ. Т. III. С. 107, 127, сл.; Макарий (Булгаков). История русской церкви. Т. X. С. 22—23.

[42] Родес И. Указ. соч. Т. II.

[43] Форстен. Указ. соч. // ЖМНП. 1898. Т. IV. С. 329.

[44] См. выше, гл. 15—16 этой книги.

[45] Белокуров С. Арсений Суханов. Т. I. С. 255—256; Николаевский П.Ф. Из истории сношений России... С. 265—267.

[46] Ивановский Н.И. Руководство по истории и обличению старообрядческого раскола. Казань, 1897. С. 33.

[47] Колосов В. Старец Арсений Грек // ЖМНП. 1881. Т. IX—X. С. 88—89.

[48] Николаевский П.Ф. Московский печатный двор // Христианское чтение. 1891. Т. II. С. 170—173; ЧОИДР. 1852. Т. VI. С. I-44 (смесь); Временник имп. о-ва истории и древностей российских. 1852. С. 133—134.

[49] Медведев С. Известие истинное / Под ред. С.Белокурова // ЧОИДР. 1885. Т. IV. С. 12, 13, 22; Белокуров С. Арсений Суханов. Т. II. С. 329.

[50] Александр Б. (Боровкин, еп. Клязминский). Описание некоторых сочинений, написанных в пользу раскола. СПб., 1861. Т. I. С. 173; Николаевский П.Ф. Московский печатный двор // Христианское чтение. 1891. Т. II. С. 160—163.

 

Разгром Боголюцев

 

Исключение из служебной Псалтыри, вышедшей II февраля 1653 года, текстов о перстосложении при крестном знамении и о поклонах при чтении молитв Ефрема Сирина должно было встревожить кружок боголюбцев, в особенности живших в Москве Неронова и Аввакума. Последний, после беспорядков в Юрьевце, переехал в Москву, стал помощником о. Неронова и приобрел значительное влияние в церковных и даже придворных кругах Москвы. Наоборот, Вонифатьев после избрания Никона совершенно отошел от участия в церковных делах, хотя и оставался духовником царя.

 

Долголетняя борьба боголюбцев за упорядочение обряда и богослужения и введение их усилиями единогласия была направлена к утверждению старого русского устава, старого русского богослужения, и нововведения Никона не могли не испугать этих бойцов за обновление русской церкви. Они, конечно, уже осенью 1652 года знали о причинах увольнения о. Наседки и Силы Григорьева из штатов Печатного двора и назначении туда такого подозрительного авантюриста, как Арсений Грек. Но связанные обещанием, данным Никону церковным собором, и не понимая в точности, чего хочет патриарх, они, конечно, не знали, что им предпринять. Но уже через две недели после выхода Псалтыри из печати Никон сам официально сообщил о своих намерениях.

 

На неделе, предшествующей Великому посту 1653 года, которая приходилась на 20—27 февраля, он разослал по московским приходам “память” или, как теперь говорят, меморандум или циркуляр. В этой “памяти” патриарх, не запросив ни церковный собор, ни посоветовавшись с видными деятелями церкви, совершенно неожиданно и самовольно менял обряд. “По преданию святых апостол и святых отец не подобает во церкви метания творити по колену, но в пояс бы вам творити поклоны, еще и тремя персты бы есте крестились”[51].

 

Хотя Аввакум в своем житии упоминает только о “памяти”, полученной Нероновым как главой духовенства собора Казанской Божьей Матери, но очевидно, это предписание было послано не одной, но и другим, во всяком случае многим московским церквам[52].

 

Никон вряд ли хорошо обдумал свой первый ход в ряде намеченных обрядовых нововведений. Изменение такой важной части православного обряда, как крестное знамение, личным, ничем не мотивированным циркуляром, при этом в общих выражениях — “по преданию святых апостолов и святых отец”, было чем-то неслыханным в анналах не только русской, но и вообще христианской церкви. Даже теперь, когда обряд и религия играют гораздо меньшую роль в жизни народов, изменение крестного знамения католическим епископом или самим папой, или патриархом православной церкви представляется немыслимым. А в русской церкви XVII века значительных изменений обряда, не посоветовавшись с собором, не делал даже такой авторитетный глава церкви, как патриарх Филарет. Что же касается крестного знамения, то оно сохранило начальную греческую форму двух перстов с древнейших времен русского христианства, и когда в начале XVI века в России начала распространяться новогреческая форма перстосложения, то она была осуждена и запрещена Стоглавым собором 1551 года. Теперь же Никон решался своим личным распоряжением, да еще накануне Великого поста, который всегда вызывал на Руси большое религиозное напряжение, заменить старое русское и древнегреческое крестное знамение новогреческим. Боголюбцы были потрясены и самим распоряжением, и его формой, и пренебрежением, проявленным Никоном, к русской традиции в угоду его любимцам грекам.

 

Неронов, Аввакум и другие бывшие в Москве боголюбцы собрались на совещание, чтобы решить, как отнестись к “памяти” патриарха. Аввакум с отчаянием потом вспоминал о состоянии ошеломленных патриаршим распоряжением боголюбцев: “Сердце озябло и ноги задрожали”53. Они долго не решались выступить против нового, всего лишь девять месяцев тому назад избранного патриарха, их бывшего друга, которому царь и собор обещали беспрекословно повиноваться в делах церкви.

 

После долгих прений и колебаний было решено, что Неронов отправится на всю первую неделю поста в Чудов монастырь и там в молитве и миросозерцании будет искать решения. На эту неделю он поручил свой приход протопопу Аввакуму, делая его этим своим заместителем в самые первые, трагические дни конфликта между боголюбцами и патриархом. В конце недели, после сурового поста и молитв, молясь перед образом Спаса Нерукотворного, Неронов услыхал голос, который, как ему казалось, шел от образа: “Иоанне, дерзай, и не убойся до смерти; подобает ти укрепить царя о имени Моем. Да не постраждет днесь Русь якоже в юниты [униаты]”[54].

 

Этот голос, призывавший стоять за веру и двуперстное знамение, решил все сомнения Неронова. Вернувшись из монастыря, он рассказал об этом явлении Аввакуму, епископу Павлу Коломенскому и другим боголюбцам. Было решено подать самому царю челобитную протеста против действий патриарха. Текст петиции был составлен Аввакумом и протопопом Даниилом Костромским, который, видимо, приехал в Москву для совещания с остальными боголюбцами. Содержание протеста было очень резким: боголюбцы писали, что христианское чистое учение может пропасть и на Руси и что глава церкви, Никон, отошел от заветов православия[55].

 

Царь передал петицию патриарху и, видимо, настоял на том, чтобы патриарх отложил свои нововведения. Никон на этот раз согласился, не настаивал на проведении в жизнь “памяти” и казалось, что мир снова наступил в русской церкви.

 

Возможно, что если бы несогласие между Никоном и боголюбцами было ограничено деталями обряда и даже проблемой знамения, то соглашение между ними могло бы быть достигнуто. За сто лет перед этим умный и тактичный митрополит Макарий, действовавший от имени тоже молодого царя Иоанна IV, быстро и легко добился от Стоглавого собора унификации русского обряда и устранения разногласий о форме крестного знамения. Боголюбцы в 1653 году, по всей вероятности, могли бы тоже подчиниться решениям законно созванного патриархом собора, на котором были бы представлены все группы духовенства. Но Никон в самом же начале своих нововведений занял позицию личного решения обрядовых проблем, этим предав всем своим мероприятиям и действиям необоснованный характер. Правда, патриарх Паисий Иерусалимский указывал Никону на русские “особенности” обряда и перстосложения и советовал заменить их греческими, общевосточными, но ведь и до и после Паисия десятки греческих патриархов и епископов бывали и живали в России, некоторые, как Арсений Елассонский, даже долго служили в России архиереями и никто, ни до ни после него не только не требовал перемены обряда, но, наоборот, все хвалили и прославляли русскую церковь за ее благочестие. Например, в 1655 году, через два года после начала никоновских нововведений, патриарх Антиохийский Макарий благословил царя Алексея Михайловича “по-московски: на чело, грудь и плечи” и не видел в этом ничего неправославного или предосудительного. Поэтому попытка Никона переделать русский обряд на новогреческий лад была совершенно излишней и бессмысленной. Боголюбцы к тому же чувствовали, что Никон не остановится на крестном знамении, а пойдет дальше и примется за пересмотр всего русского богослужения, для чего он и начал собирать старые книги, о чем, конечно, боголюбцы знали от своих друзей-справщиков. Такое отношение к установившемуся русскому обряду подрывало авторитет церкви, которая в течение последних двух столетий считала себя хранительницей истинного православия, и оскорбляло преданность боголюбцев русской литургической традиции.

 

Но еще важнее был вопрос отношений самого патриарха с боголюбческим движением, которое столько сделало для духовного оздоровления русской церкви. Хотя Никон, как указывалось выше, во многом продолжал программу боголюбцев, он делал это лично, не считаясь даже с самим фактом их существования и забыв о своей старой дружбе с ними, об общей работе на пользу церкви.

 

В течение последних лет голос боголюбцев громко раздавался в русской церкви, царь заставлял самого патриарха Иосифа считаться с ними и принимать их программу оздоровления русского православия, и они привыкли не бояться гнева и угроз епископата. Теперь же, получив диктаторские права от собора, Никон отстранял боголюбцев от всякого влияния в церкви, перестал с ними советоваться и вместо “коллективного руководства” церковью ввел свое личное руководство[56].

 

Отношение Никона к боголюбцам тоже понятно после прежних столкновений Вонифатьева и Неронова с патриархом Иосифом. Никон знал, что боголюбцы фактически лишили власти его предшественника, и сам, участвуя в их борьбе с патриархом Иосифом, мог лично наблюдать всю тяжесть и горечь положения патриарха в 1650—1652 годах и, естественно, не хотел попасть в такое же положение. Поэтому он и старался избавиться от советов и сотрудничества своих прежних друзей и начал принимать против них дисциплинарные меры, стараясь уменьшить и даже уничтожить их влияние. В этой борьбе с вольнолюбивыми и неукротимыми проповедниками-протопопами он нашел поддержку в консервативном епископате, в давно недовольных вольностями протопопов патриаршей и епископских канцеляриях и даже среди правящего класса бюрократии и дворянства, который жаловался на обличения и строгости проповедников морали и единогласия. Клика патриарших чиновников — бояр, дьяков и других мирских бюрократов — и некоторых представителей клира, работавших в патриаршем управлении, как, например, уже с 1649 года сопротивлявшиеся боголюбцам протопоп Адриан и дьякон Григорий, в свою очередь настраивала Никона против его бывших друзей, стараясь снова вернуть власть в свои руки[57].

 

Начав борьбу с протопопами, патриарх постарался придать своему сану еще больше блеска и пышности, чем его предшественники. Приехавший во время начала спора боголюбцев с Никоном по поводу “памяти” бывший константинопольский патриарх Афанасий Пантеллярий составил по просьбе Никона особый, очень торжественный чин патриарших служб. В новое издание Кормчей Книги, свода канонических постановлений церкви, по распоряжению того же Никона вводятся новые тексты церемониала поставлений патриарха и средневековая римская фальшивка о разделе власти между патриархом Рима, папой и императором, известная под именем “дара императора Константина”. В последней, написанной в раннее Средневековье для увеличения престижа пап, указывалось на большую власть римского первосвященника, и ее включение в русскую Кормчую было, несомненно, сделано для придания большего авторитета русскому первосвященнику — патриарху. Под давлением Никона царь передает в патриаршее управление ряд новых земель и сел, так как прежних доходов не хватало для того торжественного и роскошного образа жизни и патриарших церемоний, которые теперь ввел новый патриарх. Этот рост патриарших владений не прекращался во все время дружбы патриарха с царем и, несомненно, демонстрировал Москве и духовенству все влияние Никона и уважение, которое ему оказывал Алексей Михайлович.

 

Через несколько месяцев после своего временного отступления по поводу “памяти” о поклонах и крестном знамении Никон чувствовал себя уже гораздо увереннее, чтобы начать расправу с непокорными протопопами, и с большим умением нашел для этого предлог, не имевший ничего общего с уставом или богословско-литургическими вопросами. На этот раз наступление начал он сам, перенеся спор с принципиальных позиций на дисциплинарные, на которых он, после обещаний собора 1652 года, был неуязвим. Как раз в это время один из видных боголюбцев, муромский настоятель собора отец Логгин, оказался в конфликте с местным воеводой, жену которого он обличил в безнравственном поведении. Становясь на сторону воеводы, Никон создавал как бы единый фронт светской и духовной бюрократии против “смутьянов протопопов” и распорядился взять Логгина под стражу[58]. На соборе московского духовенства, состоявшемся в июле того же 1653 года, Неронов вступился за Логгина перед патриархом. Выступление старого боголюбца немедленно выросло в резкий спор с Никоном. В ответ на ссылку Неронова на мнение и авторитет царя патриарх не постеснялся заметить, что ему ничья помощь, в том числе и царя, не нужна и он на нее “плюет и сморкает”. Неронов решил жаловаться царю, но обещавшие ему поддержку митрополит Иона Ростовский и другие видные церковные деятели, испугавшись патриарха, отказались быть свидетелями, и Никон обвинил его в нарушении дисциплины и необоснованной жалобе[59].

 

На следующем собрании, тоже состоявшемся в июле 1653 года, Никон резко обвинил Неронова в клевете и искажении его слов в жалобе, поданной царю. Начался неприятный спор, в котором Неронов обвинил патриарха в том, что он перестал считаться с Вонифатьевым и другими боголюбцами, не зовет их больше на свои частные совещания и преследует их. Он заявил, что интриганы из патриаршей бюрократии настраивают Никона против боголюбцев и стараются унизить их. “Тебе и кто добра хощет, и ты тех ненавидишь, а которые клеветники и щепотники тех любишь и жалуешь, и послушаешь... а про богомольцев [боголюбцев-протопопов] говоришь послушая клеветы: так-де они делают, такие-де нечестивые, а Стефан [Вонифатьев] и Иоанн [Неронов] им ворам помогают”. Далее Неронов обвинил уже самого патриарха, что он начал преследования боголюбцев: “Протопоп Стефан за что тебе врагом стал? Везде ты его поносишь и укоряешь, протопопов и попов с женами и детьми разлучаешь. Доселе ты друг наш был, а [теперь] на нас восстал. А кои боголюбцы и они нищетою не стыдились, скорби и смерти не боялись, за истину страдали, — и страдали крепко — так те ныне от тебя боголюбцы терпят скорбь и беду и разорение”. Не менее резко отозвался Неронов о самом собрании, созванном патриархом для осуждения Неронова за его жалобу. “Не знаю, — говорил он, — чем ваш собор назвать потому что не заботы ваши о законе Господнем, но укоры и разносы [руководят вами]. Таковы соборы были и на великого светильника Иоанна Златоуста, и на великого святителя Стефана Сурожского”[60].

 



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-08; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.232.129.123 (0.023 с.)