ТОП 10:

ПОСЛЕДНИЙ СЪЕЗД ПАРТИИ И ПОСЛЕДНИЙ ПЛЕНУМ ЦК



 

Открытию XIX съезда партии предшествовало опубликование в центральной печати статьи «Экономические проблемы социализма в СССР». Хвалебные упоминания об этой работе или цитаты из нее содержались в передовицах газет и во всех выступлениях членов Политбюро на съезде. (Таких упоминаний не было лишь в речи на открытии съезда, с которой выступил В.М. Молотов.)

В своем отчетном докладе секретарь ЦК ВКП(б) и заместитель председателя Совета министров СССР Г.М. Маленков дал оценку деятельности

партии за отчетный пери од, то есть с 1939 по 1952 год. Особое внимание докладчик уделил рассказу о быстром восстановлении разрушенного народного хозяйства и переходе к дальнейшему развитию страны, прерванному войной. Восстановление разрушенного хозяйства стало еше одной великой вехой сталинской эпохи, потребовавшей самоотверженности людей. Руководивший восстановлением разрушенного хозяйства Запорожья и Запорожской области Л. И. Брежнев позже вспоминал: «Науки о восстановлении разрушенного не существовало, учебников, которые бы учили, как поднимать из пепла сожженные, разбитые, взорванные сооружения, не было. Все впервые, все сызнова. Сама задача была дерзка, и важно было не убить дух новаторства, надо было поощрять смелость у всех — у рабочих, инженеров, партийных работников». Такие задачи решались во всех городах и областях, переживших оккупацию.

В своем докладе Маленков констатировал: «Советское государство в короткий срок, за счет своих собственных сил и средств, без помощи извне восстановило разрушенное войной хозяйство и двинуло его вперед, оставив показатели довоенного времени». Маленков сообщал, что «уровень довоенного, 1940 года по общему годовому производству промышленной продукции был достигнут и превзойден в 1948 году». Обращая внимание на то, что каждый процент прироста промышленной продукции стал теперь более весомым, чем в довоенных пятилетках, Маленков замечал: «Только за три последних года — 1949—1951 гг. ...прирост выплавки чугуна составил 8 миллионов тонн, прирост выплавки стали — 13 миллионов тонн и прирост производства проката — 10 миллионов тонн, в то время как в довоенные годы прирост в этих же размерах был достигнут по выплавке чугуна за восемь лет, по выплавке стали за девять лет и по производству проката за двенадцать лет». Быстрое восстановление народного хозяйства стало еще одной блестящей победой сталинской эпохи.

Рост производства все в большей степени достигался за счет научно-технического прогресса. Как указывал докладчик, «отечественным машиностроением только за 3 последних года создано около 1 600 новых типов машин и механизмов». Отметив достижения СССР в развитии новой атомной промышленности, Маленков подчеркнул заинтересованность Советского государства в том, «чтобы этот новый вид энергии использовался в мирных целях». Примерно через полтора года, 27 июня 1954 года, в СССР дала ток первая в мире атомная электростанция, построенная в Обнинске.

Вместе с тем Маленков признавал наличие целого ряда недостатков в развитии промышленности. Он говорил о неравномерном выпуске промышленной продукции в течение месяца («многие предприятия работают рывками»). Он упомянул «поставки потребителям недоброкачественных изделий и товаров, не отвечающих установленным стандартам и техни

ческим условиям», «невыполнение плана по производительности труда». Сказал докладчик и о неэффективном использовании средств механизации, плохой организации труда.

Хотя Маленков объявил в докладе, что «зерновая проблема... решена с успехом», меньше чем через год советские руководители признали ошибочность такой оценки. В то же время и в докладе Маленков признавал плохую организацию труда в колхозах. Он отмечал, что «в руководстве сельским хозяйством не ликвидирован еще шаблонный, формальный подход к решению многих практических вопросов. Партийные, советские и сельскохозяйственные руководители нередко, не считаясь с местными конкретными условиями, дают одинаковые для всех районов, колхозов, МТС и совхозов указания по агротехнике, животноводству, организации труда и другим вопросам сельского хозяйства».

Маленков особо остановился на позиции «отдельных наших руководящих работников», которые «предлагали форсированно осуществить массовое сселение деревень в крупные колхозные поселки, пустить все старые колхозные постройки и дома колхозников на слом и создать на новых местах крупные «колхозные поселки», «колхозные города», «агрогорода». Для делегатов съезда не являлось секретом, что инициатором этих предложений был Н.С. Хрущев. Слова Маленкова о том, что «партия своевременно приняла меры по преодолению этих неправильных тенденций в области колхозного строительства» скрывали суровую критику, которой подвергся Хрущев на заседаниях Политбюро за свои предложения перейти к строительству «агрогородов».

В целом выступления на съезде носили обычный для таких мероприятий характер, сложившийся с начала 1930-х годов и сохранившийся до конца 1980-х годов. Они представляли собой развернутые отчеты о деятельности ведущих ведомств и местных партийных организаций, упоминания об отдельных недостатках в тех или иных областях деятельности, выражения одобрения политики партии. Как и на предыдущих съездах сталинской эпохи, в каждом выступлении делегатов и гостей, представлявших 44 коммунистические партии мира, выражались заверения в преданности делу Ленина—Сталина и провозглашались многочисленные здравицы в честь присутствовавшего на съезде Сталина.

Отчетный доклад Маленкова, доклады Сабурова, Москатова, Хрущева, выступления делегатов съезда отражали текущие политические установки партии и не содержали ничего неожиданного. С большим опозданием съезд одобрил директивы по пятому пятилетнему плану, который выполнялся уже второй год. Съезд переименовал Всесоюзную Коммунистическую партию (большевиков) в Коммунистическую партию Советского Союза, а Политбюро ЦК — в президиум ЦК. Однако поскольку проекты этих изменений были объявлены еще в конце лета 1952 года, то они не были неожиданными.

Мало неожиданного было и в речи Сталина 14 октября 1952 года. Он ограничил тему своего выступления международным значением съезда и местом КПСС в мировом коммунистическом движении и СССР в мировой социалистической системе. Поблагодарив зарубежные компартии за направление на съезд делегаций или приветствий в адрес съезда, Сталин высоко оценил международную солидарность с нашей страной. Вместе с тем он особо остановился на тех задачах, которые, по его мнению, стояли перед зарубежными коммунистами. Очевидно, Сталин пришел к выводу, что американский гегемонизм во всем мире и подавление демократических свобод, проявившиеся в США в ходе маккартизма, стали господствующими тенденциями в общественно-политическом развитии стран Запада. Исходя из своей убежденности в антинародном и антинациональном характере современной буржуазии, Сталин особо подчеркнул важность обращения коммунистов к общедемократическим и национально-освободительным, патриотическим лозунгам. Эти положения речи перекликались с оценками Сталина в работе «Экономические проблемы социализма в СССР».

Наиболее неожиданные перемены коснулись персонального состава партийного руководства. Вновь избранный президиум ЦК КПСС был расширен по сравнению с Политбюро: вместо 11 в него вошло 25 человек. Так как бывшие члены Политбюро А.Н. Косыгин и А. А. Андреев не вошли в состав президиума ЦК, то новых членов высшего руководства стало 16. Вместо одного кандидата в члены Политбюро Н.М. Шверника (он был избран в состав президиума) было избрано 11 кандидатов в члены президиума ЦК. Избрание в состав высшего руководства партии 36 человек вызвало опасения у Микояна. Он писал: «При таком широком составе президиума, в случае необходимости, исчезновение неугодных Сталину членов президиума было бы не так заметно. Если, скажем, из 25 человек от съезда до съезда исчезнут пять-шесть человек, то это будет выглядеть как незначительное изменение. Если же эти 5—6 человек исчезли бы из числа девяти членов Политбюро, то это было бы более заметно».

Это замечание Микояна совершенно игнорировало реальности того времени. «Исчезновение» таких деятелей советской страны, как Молотов, Микоян, Ворошилов, Каганович, Маленков, Берия, портреты которых были во всех советских учреждениях, в честь которых были названы города, колхозы, заводы, которые были воспеты в песнях и поэмах, не могло пройти «незаметно». Даже «исчезновение» одного члена Политбюро Вознесенского, который в силу недолгого срока пребывания в высших эшелонах власти, не был еще так прославляем, не прошло незамеченным. В то же время появление новых членов Президиума означало, что они теперь обретали такие же возможности для управления страной, как и ветераны Политбюро. В «автобусе для руководителей» Сталин открыл новые

вакансии, а это могло означать, что некоторые наиболее удобные места могут быть заняты новичками.

Многие новички в руководстве страны обладали преимуществом в образовании и теоретической подготовке по сравнению с большинством старых членов Политбюро. Они, как правило, имели законченное очное высшее образование и немалый опыт производственной работы (например А.Б. Аристов, В.А. Малышев, М.Г. Первухин, М.З. Сабуров, Л.И. Брежнев, И.Ф. Тевосян, Н.С. Патоличев). Микоян обратил внимание и на то обстоятельство, что лично по предложению Сталина в состав ЦК были выдвинуты многие экономисты и философы. «При подборе кандидатур Сталин настоял на том, чтобы ввести новые кандидатуры из молодой интеллигенции, чтобы этим усилить состав ЦК. Он предложил в числе других две кандидатуры: экономиста Степанову и философа Чеснокова». О явном предпочтении, которое Сталин отдавал молодым теоретикам-обществоведам, свидетельствовал и состав комиссии по переработке программы КПСС. В нее вошли 5 старых членов Политбюро: Сталин, Берия, Каганович, Маленков и Молотов, и 6 новых, включая сравнительно молодых гуманитарных ученых — Румянцева, Чеснокова, Юдина. При этом Чесноков стал членом президиума ЦК, а Юдин — кандидатом в члены президиума.

Сталин выдвигал новичков и на ведущие роли. Сабурову было поручено сделать доклад о пятилетнем плане на съезде партии, а Первухин сделал доклад о 35-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции на торжественном собрании в Москве 6 ноября 1952 года. (Это было последнее торжественное собрание по случаю годовщины Октября, на котором присутствовал Сталин.) Эти двое были включены в состав узкого бюро президиума ЦК, созданного из 9 членов сразу же после XIX съезда партии. При этом ветераны старого Политбюро Молотов и Микоян не были включены в состав этого бюро.

Исключение Молотова и Микояна произошло на пленуме ЦК КПСС, состоявшемся 15 октября 1952 года. Поскольку стенограмма на этом пленуме не велась, то существуют лишь различные версии происходившего заседания. Как сообщали участники пленума, в начале заседания выступил Сталин с заявлением и попросил освободить его от руководства партией. Присутствовавшие на пленуме вспоминали растерянность председательствовавшего Маленкова, который в конечном счете стал призывать собравшихся просить Сталина остаться генеральным секретарем ЦК партии. Хотя в газетном отчете фамилия Сталина была упомянута первой в перечне состава секретариата, но он не был назван генеральным секретарем ЦК. (Впрочем, задолго до этого Сталин подписывался как «секретарь ЦК»). В то же время никакого официального решения о ликвидации поста генерального секретаря партии не последовало. Не было объявлено и о создании бюро президиума, и о его персональном составе.

По словам Микояна, Сталин, зачитав состав бюро президиума ЦК, «с места, не выходя на трибуну, сказал примерно следующее: «Хочу объяснить, по каким соображениям Микоян и Молотов не включаются в состав бюро». По словам Микояна, Сталин обвинял Молотова в нарушении линии Политбюро в переговорах со странами Запада и непозволительных уступках им. «Вообще, — сказал он, — Молотов и Микоян, оба побывавшие в Америке, вернулись оттуда под большим впечатлением о мощи американской экономики. Я знаю, что и Молотов, и Микоян — храбрые люди, но они, видимо, здесь испугались подавляющей силы, какую видели в Америке. Факт, что Молотов и Микоян за спиной Политбюро послали директиву нашему послу в Вашингтоне с серьезными уступками американцам в предстоящих переговорах. В этом деле участвовал и Лозовский, который, как известно, разоблачен как предатель и враг народа».

Обвинял Сталин Молотова и Микояна и в правом уклоне в проведении внутриэкономической политики, утверждая, что их позиция напоминала позицию Рыкова и Фрумкина. В ответном выступлении Молотов заверил собравшихся в своей верности делу Ленина—Сталина, а Микоян попытался оправдываться, опровергая выдвинутые против него обвинения. При этом он заметил, что «во время выступления Молотова и моего Сталин молчал и не подавал никаких реплик. Берия и Маленков во время моего выступления, видя, что я вступаю в спор со Сталиным, что-то говорили, видимо, для того, чтобы понравиться Сталину и отмежеваться от меня. Я знал их натуру хорошо и старался их не слушать, не обращал никакого внимания, не отвлекался и даже не помню смысл их реплик — ясно было, что они направлены против меня, как будто я говорю неправду и пр.». Хотя Микоян упорно старался показать, что его недоброжелателями были лишь Берия и Маленков, но не исключено, что среди тех, кто бросал неодобрительные замечания по поводу речи Микояна, были и другие члены партийного руководства.

Интриги давно уже плелись и вокруг Молотова. В своих беседах с Чуевым Молотов неоднократно упоминал о том, что его постоянно пытались дискредитировать, «подсовывая» Сталину материалы против него. Упоминая среди своих постоянных противников Хрущева, Молотов в то же время отмечал, что интриги против него направлялись и непосредственно из аппарата ЦК.

Однако несмотря на свое грозное выступление, Сталин в заключение пленума неожиданно предложил не оглашать сведений о создании бюро президиума ЦК, в которое не вошли Молотов и Микоян. При этом он ссылался на то, что страны Запада воспользуются этой информацией в ходе «холодной войны».

Глава 35

ЗАГАДКА СМЕРТИ СТАЛИНА

 

Фактически «исключение» Микояна и Молотова из бюро носило символический характер. Несмотря на принятое решение, оба, по словам Микояна, «аккуратно ходили на его заседания. Сталин провел всего три заседания бюро, хотя сначала обещал созывать бюро каждую неделю». При этом, судя по мемуарам Микояна, Сталин отнюдь не протестовал против появления Молотова и Микояна или игнорировал их присутствие, а охотно выслушивал их выступления. Микоян, в частности, привел пример того, как он на заседании бюро президиума в присутствии Сталина стал доказывать необходимость поднять материальную заинтересованность колхозников в развитии животноводства. Микоян утверждал: «Мое выступление, казалось, произвело на него впечатление». В результате Сталин принял решение включить Микояна в состав комиссии во главе с Хрущевым по этому вопросу. Совершенно очевидно, что инерция практических дел заставляла Сталина забывать свое недовольство тем, что, по его мнению, Микоян и Молотов проявили непозволительную идейно-теоретическую нестойкость.

Острый конфликт на октябрьском пленуме не помешал Сталину вновь обратиться к Молотову, чтобы втянуть его в дискуссию по вопросам теории. Беседуя с Чуевым, Молотов вспоминал: «Сталин работал над второй частью «Экономических проблем», давал мне кое-что почитать, но куда все это делось, ничего неизвестно».

Микоян вспоминал, что 21 декабря 1952 года он и Молотов, предварительно созвонившись с Маленковым, Хрущевым и Берией, решили, как обычно, поехать вечером на дачу Сталина, чтобы поздравить его с днем рождения. По словам Микояна, «Сталин хорошо встретил всех, в том числе и нас. Сидели за столом, вели обычные разговоры. Отношение ко мне и Молотову вроде было ровное, нормальное. Было впечатление, что ничего не случилось и возобновились старые отношения. Вообще, зная Сталина давно и имея в виду, что не один раз со мной и Молотовым он имел конфликты, которые потом проходили, у меня создалось мнение, что и этот конфликт также пройдет и отношения будут нормальные. После этого вечера такое мое мнение укрепилось».

Однако очевидно, что недоброжелатели Молотова и Микояна продолжали оказывать воздействие на Сталина. По словам Микояна, «через день или два» после празднования дня рождения Сталина «то ли Хрущев, то ли Маленков сказал: «Знаешь что, Анастас, после 21 декабря, когда все мы были у Сталина, он очень сердился и возмущался тем, что вы с Молотовым пришли к нему в день рождения. Он стал нас обвинять, что мы хотим примирить его с вами, и строго предупредил, что из этого ничего не выйдет: он вам больше не товарищ и не хочет, чтобы вы к нему приходили». Обычно мы ходили к Сталину отмечать в узком кругу товарищей Новый год у него на даче. Но после такого сообщения в этот Новый год мы у Сталина не были». Ныне трудно сказать, насколько соответствовала истине информация об отношении Сталина к Молотову и Микояну, переданная не то через Маленкова, не то через Хрущева.

Между тем есть основания полагать, что у Сталина накапливалось недовольство и в отношении других членов руководства. Как вспоминал Молотов, Сталин был убежден, что письмо Л.Д. Ярошенко отражало личную позицию Н.С. Хрущева, а может быть, было написано по его инициативе. А ведь суровая критика Сталина в адрес Ярошенко, в ходе которой позиция последнего объявлялась «бухаринской», была значительно резче той критики, которая была высказана Сталиным Микояну. Не исключено, что Сталин считал, что сам Хрущев разделяет «бухаринские» взгляды, а потому вряд ли он мог доверять такому руководителю. В то же время резкая критика Сталиным Молотова и Микояна могла напугать других старых членов партийного руководства. Молотов так, например, объяснял позицию Берии: «Когда увидел, что даже Молотова отстранили, теперь берегись, Берия! Если уж Сталин Молотову не доверяет, то нас расшибет в минуту». В то же время, если бы Сталин помирился с Молотовым и Микояном, то он бы мог обратить свой гнев против тех, кто старался его с ними поссорить.

Молотов поведал Чуеву, что «Сталин иногда выражал пренебрежительное отношение к Берии. Убрать хотел». Подобные же мысли высказывал и Хрущев в своих воспоминаниях. На июльском пленуме 1953 года Каганович утверждал, что во время Первомайской демонстрации 1953 года Берия, обратившись к некоторым членам президиума ЦК, сказал, что Сталин замышлял избавиться от него, но «не знал, что если бы он меня попробовал арестовать, то чекисты устроили бы восстание». Факт такого заявления Берии подтвердили и другие члены Президиума ЦК.

Парадоксальным образом главным обвинителем Берии в смерти Сталина стал сам Берия. Из отдельных замечаний, которые делал Берия 1 Мая 1953 года на трибуне Мавзолея, у Молотова сложилось определенное впечатление: «Не исключено, что он приложил руку к его смерти». Для такого впечатления были веские основания. В своей беседе с писателем Феликсом Чуевым Молотов утверждал, что Берия сказал ему по поводу Стали

на: «Я его убрал». В пользу этого соображения можно привести свидетельства Хрущева, Молотова, С. Аллилуевой о том, что Берия не скрывал своей радости по поводу болезни, а затем и кончины Сталина. Берия всячески демонстрировал свою неприязнь к Сталину, пока тот находился в бессознательном состоянии, и выражал любовь и преданность к нему всякий раз, когда Сталин приходил в сознание. Историк, исследующий обстоятельства смерти Сталина, оказывается в положении следователя, у которого имеются «признательные показания» и различные косвенные улики, изобличающие предполагаемого преступника, но не может наверняка доказать его вину. Как и у всякого следователя, у историка возникает соблазн увенчать дело обвинением. Однако действительно ли было дело так, как изображали Берия и его обвинители?

Для «самооговора» Берии могли быть и иные причины. Не исключено, что, уже по мере того как Берия сознавал роковой характер болезни Сталина, он был заинтересован создать впечатление, что именно он, Берия, был способен возглавить страну. В политическом вакууме, который создался после смерти Сталина, Берия вскоре стал инициатором борьбы против «культа личности Сталина», подталкивая руководителя страны Маленкова и других членов Президиума к «десталинизации». В своих беседах с членами Президиума Берия убеждал их, что Сталин представлял для каждого из них личную опасность, и таким образом демонстрировал свою роль в спасении каждого из них от неминуемой гибели. В то же время, убеждая членов Президиума, что именно он «убрал Сталина», Берия запугивал их и таким образом создавал впечатление, что он стал вершителем судеб страны, что ему ничего не стоит устранить и других руководителей. (Возможно, что, увлекшись этой игрой, Берия добился обратного эффекта, что и привело к его падению.) Однако из поведения Берии и его «признаний» еще не следует, что Сталин был убит людьми Берии или отравлен лично им.

Хотя действия (а точнее бездействие) целого ряда лиц из окружения Сталина, о чем пойдет речь ниже, вызывают немалые подозрения, сам факт его убийства пока не доказан. В то же время, если предположить, что смерть Сталина была насильственной, то круг подозреваемых надо расширить, включив в него много других лиц, помимо Берии. Желать смерти Сталина могли не только «ветераны» партийного руководства, опасавшиеся за внезапное завершение своих карьер после введения в его состав «новичков», но и немало людей, положение которых всецело зависело от положения этих руководителей. В этот круг входили их многочисленные помощники, еще более многочисленные работники правительственного аппарата, обслуга, члены семьи и другие близкие люди. Каждый из них, стремясь сохранить свое привилегированное положение, мог желать устранения внезапно возникшей угрозы своего безбедного существования и по мере возможностей предпринимать для этого соответствующие действия.

Следует учесть, что все эти интриги не проходили мимо сил, враждебных нашей стране. Как бы ни старались органы безопасности, информация об интригах в советском руководстве просачивалась за стены Кремля, и неслучайно на Западе появилось особое исследовательское направление — кремленология. Помимо исследователей, находившихся далеко от Москвы, у Запада была и своя агентура, которая могла воспользоваться борьбой за власть в Кремле и нанести решительный удар по советскому руководству. Борьба за влияние в Кремле, сопровождавшаяся выдвижением новых кадров, могла сопровождаться умелым внедрением на не слишком высокие, но ключевые посты людей, выполнявших заведомо антигосударственные цели. Этому благоприятствовала смена кадров в охране Сталина и его секретариате после отставок и арестов Власика и Поскребышева. Однако никаких свидетельств о проникновении в окружение Сталина агентов иностранных разведок или иных подрывных антигосударственных организаций до сих пор не имеется.

В то же время после ареста Виноградова, который постоянно его лечил, здоровье Сталина стало более уязвимым. Описывая Сталина в его день рождения 21 декабря 1952 года, С. Аллилуева обратила внимание, что «он плохо выглядел в тот день. По-видимому, он чувствовал признаки болезни, может быть гипертонии... Очевидно, он ощущал повышенное давление, но врачей не было. Виноградов был арестован, а больше он никому не доверял и никого не подпускал к себе близко. Он принимал какие-то пилюли, капал в стакан с водой несколько капель йода, — откуда-то брал он сам эти фельдшерские средства; но он сам же делал недопустимое: через два месяца, за сутки до удара, он был в бане (построенной у него на даче в отдельном домике) и парился там, по своей старой сибирской привычке. Ни один врач не разрешил бы этого, но врачей не было».

О самолечении Сталина и его небрежном отношении к здоровью свидетельствовал и Рыбин, который писал, что Сталин «к своему здоровью относился скверно: обедал когда придется, никакой диеты не соблюдал. Очень любил яичницу, способствующую возникновению бляшек на сосудах. Специального диетолога или хотя бы личного врача не имел. Правда, во время и после войны его навещали профессора Виноградов, Преображенский и Бакулев. Доктор Кулинич брал кровь из пальца, делал уколы от гипертонии. Но в последнее время, если одолевала гипертония или очередная ангина, он к врачам не обращался — этого еще не хватало! А брал у Поскребышева, бывшего фельдшера, необходимые таблетки. Штатные врачи обслуживали в основном сотрудников охраны и крайне редко — самого Сталина. Так что здоровье было серьезно ослаблено возрастом, сопутствующими хворями».

О нежелании Сталина обращаться к врачам говорил и непосредственно отвечавший за его охрану в последние месяцы жизни генерал Рясной. По его воспоминаниям, Сталин в последние дни жизни «посылал чекис

тов в простую аптеку со списком лекарств. Самолечением занимался. Подозревал, что его могут досрочно отправить на тот свет, и не без оснований. Работал по-прежнему много. Вызывает начальника охраны, дает ему список книг».

Несмотря на явное ухудшение своего физического состояния, Сталин продолжал напряженно работать. Незадолго до смерти он принимал иностранных гостей, участвовал в совещаниях по вопросам госбезопасности и сельского хозяйства. Судя по свидетельствам охраны, он по-прежнему много читал и проявлял живой интерес к театральной жизни. 27 февраля 1953 года Сталин посетил свой любимый Большой театр. Шел балет «Лебединое озеро». Громов пишет: «Есть символика в том, что в канун смертельной болезни Сталин смотрел «Лебединое озеро» в Большом театре. Чарующая музыка, пленительные танцы. Сталин получал от них искреннее удовольствие». По словам Рыбина, «до конца спектакля он был один. За тем попросил директора поблагодарить артистов за филигранную отточенность спектакля. После чего уехал на ближнюю дачу».

Как писал Рыбин, в субботу, «28 февраля вместе с «соратниками» он посмотрел в Кремле кинокартину. Потом предложил всем членам Политбюро приехать на дачу. В полночь прибыли Берия, Маленков, Хрущев и Булганин. Остальные в силу возраста предпочли домашние постели. Гостям подали только виноградный сок, приготовленный Матреной Бутузовой. Фрукты, как обычно, лежали на столе в хрустальной вазе. Сталин привычно добавил кипяченой водой стопку «Телави», которой хватило на все застолье. Мирная беседа продолжалась до четырех утра 1 марта. Гостей проводил Хрусталев».

Изложение Хрущевым этих событий мало отличается от рассказа Рыбина, и в нем лишь подчеркивается добродушное настроение Сталина в конце затянувшегося за полночь застолья: «Когда выходили в вестибюль, Сталин, как обычно, пошел проводить нас. Он много шутил, замахнулся, вроде бы пальцем, и ткнул меня в живот, назвав Микитой. Когда он бывал в хорошем расположении духа, то всегда называл меня по-украински Микитой. Мы тоже уехали в хорошем настроении, потому что ничего плохого за обедом не случилось, а не всегда обеды кончались в таком добром тоне».

Однако этим рассказам противоречит ныне широко популяризируемая версия А. Авторханова. Ссылаясь на неких «старых большевиков», он уверял, будто Маленков, Хрущев и Булганин уехали со сталинской дачи довольно рано, но не домой, а в Кремль. «Берия, как это часто бывало, остается под предлогом согласования со Сталиным некоторых своих мероприятий. Вот теперь на сцене появляется новое лицо: по одному варианту — мужчина, адъютант Берии, а по другому — женщина, его сотрудница. Сообщив Сталину, что имеются убийственные доказательства против Хрущева в связи с «делом врачей», Берия вызывает свою сотрудницу с папкой

документов. Не успел Берия положить папку перед Сталиным, как женщина плеснула Сталину в лицо какой-то летучей жидкостью, вероятно эфиром. Сталин сразу потерял сознание, и она сделала ему несколько уколов, введя яд замедленного действия. Во время «лечения» Сталина и в последующие дни эта женщина, уже в качестве врача, их повторяла в таких точных дозах, чтобы Сталин умер не сразу, а медленно и естественно».

Ныне эту старую версию соединяют с упоминанием С. Аллилуевой о молодой женщине-враче, которую она увидела у постели парализованного Сталина. Аллилуева писала: «Я вдруг сообразила, что вот эту молодую женщину-врача я знаю, — где-то я ее видела?.. Мы кивнули друг другу, но не разговаривали». Утверждается, что на самом деле «молодая женщина-врач» была адъютантом Берии, что Аллилуева ее знала как сотрудницу аппарата Берии, но не смогла ее узнать в медицинском халате.

Прежде всего в этих версиях вызывает сомнение то, что Берия стал докладывать Сталину по «делу врачей». Известно, что к этому времени Берия уже давно не курировал МГБ. К «делу врачей» имели отношение Игнатьев и курировавший его Маленков. Вопреки версии Авторханова, нет никаких свидетельств того, что Берия остался на даче после ухода других гостей. Очень трудно поверить, что Хрусталев, Старостин и другие охранники не запомнили вместе с Берией мужчину или женщину. Наконец, вызывает сомнения и источник этой информации. Получается, что помимо Берии и его адъютанта на даче находилась никем не замеченная группа старых большевиков, молча наблюдавших за преступлением в течение нескольких дней.

Опровергая версию Авторханова, Рыбин писал, что, проводив последних гостей, Сталин сказал Хрусталеву: «Я ложусь отдыхать. Вызывать вас не буду. И вы можете спать». «Подобного распоряжения» Сталин, по утверждению Рыбина, «никогда не давал. Оно удивило Хрусталева необычностью. Хотя настроение у Сталина было бодрым». Противоречит версии Авторханова и внешний вид Сталина, когда его уже обнаружили в парализованном состоянии. Видимо, до потери сознания Сталин сам переоделся в пижаму, открыл себе бутылку минеральной воды, приготовил газету для чтения. Вряд ли все эти действия мог совершать человек, находившийся без сознания. Трудно поверить и тому, что никому неизвестная женщина могла попасть на тщательно охраняемую дачу под видом адъютанта Берии, а затем, переодевшись в медицинский халат, убедить охрану, что на самом деле она — врач, и умело изображать врача со 2 по 5 марта. Версия о том, что лишь С. Аллилуева могла разоблачить одетую в медицинский халат женщину-адъютанта, но она была слишком потрясена болезнью отца, чтобы решить, где она раньше видела эту особу, возможно пригодна для приключенческого фильма, но подобное редко происходит в жизни.

До сих пор завеса неизвестности скрывает события воскресенья, 1 марта 1953 года. Обычно Сталин пробуждался около полудня. В этот день несколько

людей ожидали, что они повидают Сталина на даче. Собиралась навестить своего отца С. Аллилуева, но она почему-то не смогла дозвониться до «ответственного дежурного», который должен был ей сказать: «есть движение» в доме или «движения пока нет». Как отмечала Аллилуева, «когда «не было движения», то и звонить не следовало; а отец мог спать среди дня в любое время, —режим его был весь перевернут». Как утверждает С. Грибанов, 1 марта пытался дозвониться до Сталина и его сын Василий, но также безуспешно. В тот же день Хрущев ждал приглашения от Сталина на очередной обед, но так и не дождался. Скорее всего ждали таких же приглашений и другие члены бюро президиума ЦК.

По словам Рыбина, 1 марта охранники на даче «с утра все занимались положенными делами. В поддень заметили, что в комнатах все еще нет никакого движения. Это насторожило. Но заходить без вызова к вождю не полагалось. А соответствующего сигнала по-прежнему не было. Наконец полседьмого вечера в кабинете вспыхнул свет. Все облегченно вздохнули, полагая, что сейчас последует приглашение. Однако не дождались его. Охрану стала охватывать тревога: происходило явное для Сталина нарушение распорядка дня. Пусть даже воскресного». Не исключено, что Сталин встал раньше полседьмого, но по какой-то причине не вышел из комнаты. Поскольку лишь около половины седьмого вечера 1 марта в Москве становится темно, то охранники могли полагать, что до этого Сталин был жив, здоров и занимался своими делами, обходясь без электрического освещения.

Ныне нелегко установить, что происходило после того, как охранники встревожились, так как мемуары Хрущева, воспоминания Рясного в изложении Чуева и воспоминания Рыбина сильно отличаются друг от друга в описании того, кто и каким образом обнаружил причину «нарушения распорядка дня» и в какой последовательности развивались дальнейшие события.

По Рыбину, тревога охватила охрану через четыре часа после того, как зажегся свет в кабинете Сталина: «в десять тридцать охрана окончательно убедилась в скверности положения». После этого охранники некоторое время препирались, кому идти к Сталину, чтобы проверить, в каком он состоянии и под каким предлогом, но, так как к этому времени привезли почту, то охраннику Лозгачеву поручили войти с почтой в дом. Вопреки другим версиям, по рассказу Рыбина, получается, что Лозгачеву не пришлось взламывать двери или ждать приезда членов президиума ЦК для того, чтобы войти в дом. Пройдя несколько комнат, Лозгачев обнаружил Сталина не в спальне, а в малой столовой, откуда «лился свет».

По свидетельству Лозгачева, в малой столовой «у стола на ковре лежал Сталин, как-то странно опираясь на локоть. Рядом лежали карманные часы и газета «Правда». На столе стояли бутылка минеральной воды и пустой стакан. Видимо, Сталин еще не потерял окончательно сознание,

но говорить уже не мог. Заслышав шаги, он чуть приподнял руку, словно подзывая. Бросив почту на стол, Лозгачев подбежал, выпалив: «Что с вами, товарищ Сталин?» В ответ послышалось непонятное: «дз-з-з». По внутреннему телефону Лозгачев позвал Старостина, Тукова и Бутузову. Они мигом прибежали. Лозгачев спросил: «Вас, товарищ Сталин, положить на кушетку?» Последовал слабый кивок головы. Все вместе положили больного на кушетку, которая оказалась короткой. Пришлось перенести Сталина в большой зал на диван. По пути стало видно, как он озяб. Наверное, лежал в столовой без помощи несколько часов. Бутузова тут же на диване распустила ему завернутые по локоть рукава нижней рубашки. На диване Сталина тщательно укрыли пледом. Лозгачев сел рядом ждать врачей».

Возможно, что Сталину стало плохо гораздо раньше, чем зажегся свет в его кабинете, и он включил свет, напрягая последние силы, уже будучи не в состоянии позвать охранников и прислугу. Однако скорее всего, ссылаясь на слова Хрусталева о том, что Сталин просил его не беспокоить, к нему никто не шел, хотя заведенный порядок воскресного дня был нарушен уже в полдень. Поскольку ни Рясного, ни официального начальника охраны Игнатьева на даче не было, то неясно, кто же руководил действиями охраны 1 марта. Рыбин не говорит о том, кто и когда вызывал врачей, но очевидно, что если правительственная охрана вызвала службу Лечсанупра Кремля, то прибытие самых высококвалифицированных врачей на сталинскую дачу можно было ожидать в считанные минуты.

Однако создается впечатление, что никто с дачи врачей не вызывал и Лозгачев напрасно их ждал. Кажется, что руководство охраны вместо вызова врачей решило лишь уведомить о происходивших событиях высокое начальство. Хрущев вспоминал, что ему позвонил Маленков и сообщил ему: «Сейчас позвонили от Сталина ребята (он назвал фамилии), чекисты, и они тревожно сообщили, что будто бы что-то произошло со Сталиным. Надо будет срочно выехать прямо туда». Я сейчас же вызвал машину. Она была у меня на даче. Быстро оделся, приехал, все это заняло минут 15». Хрущев утверждал, что Сталина обнаружила на полу большой столовой Матрена Бутузова. Он узнал также, что чекисты перенесли Сталина на диван, и он заснул. По словам Хрущева, узнав об этом, он и Маленков, так и не войдя в дом, уехали. Хотя Хрущев не упоминает присутствия Берии, Рыбин настаивал, что тот был вместе с прибывшими и устроил скандал охранникам за напрасное паникерство, уверяя, что Сталин спит.







Последнее изменение этой страницы: 2017-02-06; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.228.24.192 (0.016 с.)