Единственный товарищ в одиночестве — паук



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Единственный товарищ в одиночестве — паук



 

Понедельник, 13 августа

Утром подскочил от удара в потолок палатки куска льда или камня. Начинаю все больше и больше нервничать, но скорее умру, чем попрошу прийти мне на выручку. Хочу во что бы то ни стало добиться успеха.

Вторник, 14 августа (сорок восьмые физиологические сутки)

Труднее всего, по-моему, под землей приспособиться к постоянной температуре при постоянной влажности. Никаких колебаний, это ужасно!.. Чувствую себя очень хорошо, и только что происшедший новый обвал не повлиял на мою психику отрицательно. Интересно, что на этот раз обрушились не глыбы со свода или из сорокаметрового колодца, а часть самой морены… Я в отличной форме и могу утверждать, что сегодня не буду зябнуть целый день. Давно я так хорошо себя не чувствовал… Если исходить из количества физиологических суток, то я уже второй месяц под землей…

У меня есть теперь товарищ — паук. Живется ему неплохо. Сидя на ломтике размоченного хлеба, он почти не двигается. Вчера угостил его кусочком сыра. Зачерпнув ложечкой воды, даю ему пить.

Среда, 15 августа

Прочел "Нелепость в созидании" Камю. Не согласен с ним. Именно созидательная деятельность характерна для человека и отличает его от животных — она придает смысл нашему существованию.

Четверг, 16 августа

Наблюдаю за пауком. Он ест. Это здесь единственное живое существо, которое я могу увидеть; можно привязаться и к пауку, когда находишься в полном одиночестве, как я…

Обнаруживаю у себя явные признаки утомления. Все больше и больше устаю. Походы за продуктами на морену превращаются для меня в тягчайшую повинность. Всё больше тяготит одиночество, и темнота начинает действовать на нервы. Даже писать хочется красными чернилами — черноты крутом более чем достаточно. Хуже, чем раньше переношу холод и сырость. На морене с недавних пор стал терять равновесие; когда карабкаюсь по скалам, кружится голова. Трудность продолжительного пребывания под землей связана с тем, что нет никаких перерывов, чтобы восстановить силы, отдохнуть, насладиться солнцем. Последние два дня приуныл.

Пятница, 17 августа

Сижу на морене, в кромешной темноте, и думаю. Надо держаться до конца. На две недели больше или меньше — это не так уж важно. Вспоминаю ободряющие слова товарищей сверху: "Все в порядке!" Про себя же думаю: "Может, оно и так, но надо еще отсюда выбраться!"

День прошел: забираюсь в оба спальных мешка. У меня такое ощущение, что мои дни и ночи стали короче.

Суббота, 18 августа

За эти последние дни я перенес кризис, впал в уныние. С меня хватит, время тянется слишком медленно. После того как долго не слышал сильного грохота, обвалы возобновились. Возрастающий разрыв между количеством моих физиологических суток (пятьдесят) и количеством фактических суток (по двадцать четыре часа) сбивает меня с толку, и я не знаю, ближе ли я к 15 или к 30 августа. Какую зацепку найти, чтобы сориентироваться во времени?

Воскресенье, 19 августа

В начале эксперимента я почти не читал в постели, так как сильно мерз. Положение улучшилось с тех пор, как я использую не только оба спальных мешка, но и два парусиновых — от мяса. Какое мое самое заветное желание? Жить, жить, жить… Между тем у меня все болит, на губе — фурункул, левая нога ноет от ревматизма, дает себя знать язва желудка. Сегодня у меня окоченели даже уши.

Писал о пространстве и времени и, думается, высказал интересные мысли. Какая радость услышать человеческий голос по телефону. Разговаривали так долго, что у меня подгорели макароны. Впечатление такое, будто я провел под землей не очень много времени.

Этим вечером ощущаю сильную усталость, трудно дышать.

 

Последний день

 

Понедельник, 20 августа

Некоторое время остаюсь в постели. Сейчас неважно, что я делаю; важно, что я думаю о своем положении. После того как выйду отсюда, надо будет поскорее прочитать "Путешествие к центру Земли" [13]и рассказ Гагарина о его полете. Пою. По рассеянности принял телефонный звонок за магнитофон — невероятно!

Что я тут делаю? Это бессмысленно! Какая высшая сила заставила меня забраться сюда? Мое пребывание в этой пропасти — абсурд!..

Какова и Лафлёр сообщают, что конец эксперимента не за горами. Это кажется мне невозможным, невероятным — ведь сегодня, по моим расчетам, только 20 августа! Конечно, они не уточняют, когда именно. Это может быть и через неделю, и через две.

Забавляюсь как ребенок, бросая прямо из палатки кусочки сахара в кастрюлю с кипящей водой. Размышляю о воздействии на психику различных цветов в условиях жизни под землей. Красный цвет очень приятен. Синий и зеленый слишком близки к черному. Желтый цвет внутренней палатки мне не нравится, лучше было бы ее сделать из белого шелка. Под землей нужны светлые, теплые тона…

…В тот момент, когда я шел к морене, здоровенная глыба льда рухнула в колодец, как раз за палаткой. Я весь затрясся. Погибнуть сейчас, когда цель почти достигнута, было бы непростительно. Еще не уверен в том, что выберусь отсюда живым.

Мой "бортовой журнал", мой дневник случайно заканчивается этими словами. Но всему бывает предел, и в тот же вечер друзья сообщили мне по телефону:

— Эксперимент закончен! Твоя взяла! Браво, Мишель!

Я думал, сегодня — 20 августа 1962 года, а оказалось — 14 сентября!

Через двое суток друзья придут за мной. Я увижу, наконец, дневной свет после полутора тысяч часов мрака, безмолвия, грохота обвалов, страха, жизни вне времени.

 

Подъем

 

Несмотря на безграничную усталость, мои нервы были в полном порядке, и я тогда даже не представлял себе, до чего труден для меня будет подъем на поверхность — сущая голгофа!

Я уже рассказал в своей книге " Hors du temps " [14]об этом драматическом эпизоде и сейчас, десять лет спустя, не мог бы сделать это лучше, тем более что некоторые детали уже стерлись в памяти.

Поэтому передаю перо моему другу Клоду Соважо, журналисту и путешественнику, автору самых удачных снимков, иллюстрирующих скарассонский эксперимент, отснятых им 16 и 17 сентября 1962 года. Пусть он расскажет сам.

Соважо был свидетелем моего подъема, счастливым свидетелем, сумевшим запечатлеть наиболее драматические его моменты. Эксперимент в Скарассоне показал и то, что Клод Соважо при любых обстоятельствах, чего бы это ему ни стоило, способен снимать самые трагические эпизоды.

Он блестяще продемонстрировал это свое качество на протяжении пятнадцати лет во многих странах мира: в Непале, Индии, Конго, Вьетнаме, Китае. Я считаю Клода Соважо художником, великим мастером снимать все трагическое.

Итак, предоставляю ему слово.

"Еще несколько метров подъема — и мы у пропасти. Навстречу нам спешат два сержанта Республиканского отряда безопасности, Лафлёр и Какова, а также Жерар Каппа. Я не видел их два месяца; выглядят они усталыми, лица осунулись. В течение всего эксперимента Сифра они сменяли друг друга, чтобы обеспечить круглосуточное наблюдение над пропастью и все время поддерживать телефонную связь с Мишелем, находившимся в 130 метрах под ними.

Среди огромных глыб известняка, в нескольких метрах от "дыры", им кое-как удалось поставить две крохотные палатки. После шестидесяти дней вынужденного уединения на высоте свыше 2000 метров, после долгого любования грандиозным, величественным ландшафтом среди тишины, прерываемой лишь хриплыми криками галок да свистом сурков (их здесь великое множество), Какова, Лафлёр и Жерар рады снова видеть нас и возможности поболтать. На их лицах — следы многих бессонных ночей. Сколько раз будил их Мишель Сифр, думая, что уже наступило утро? Он сообщал, что завтракает, ходит по морене, или просил кулинарный совет. Дать Сифру ненароком почувствовать, что им хочется спать, означало снабдить отшельника кое-какими ориентирами и, следовательно, нарушить ход его изучения потери чувства времени.

Наш разговор прерывается резким телефонным звонком. Сифр, возбужденный известием о предстоящем подъеме, почти не спал и говорит о том, что с нетерпением ждет встречи. Последние часы под землей кажутся ему нескончаемыми.

Уже половина десятого, а солнце еще не показалось. Погода изменчивая, близлежащие вершины затянуты облаками. Мы спешно готовимся к спуску: проверяем электрические фонари, надеваем комбинезоны, сапоги и каски; затем друг за другом соскальзываем по лестнице, ведущей к первому колодцу.

Нас как раз столько, чтобы образовать две группы: Канова, Лафлёр, Абель Кошон — признанный спелеолог и страстный любитель подземной фотографии — и несколько выдающихся членов знаменитого Спелеологического клуба Мартеля в Ницце, в частности: Жерар Каппа, преданный Мишелю душой и телом, и Марк Мишо, с которым Мишель тайком ходил в первую свою разведку, в то время как их родители думали, что они — в лагере скаутов и ведут себя как паиньки.

Горя нетерпением поскорее увидеть нашего добровольного узника и тревожась за него (последние известия были не слишком оптимистичными, он, по-видимому, сильно ослаб), мы быстро преодолеваем одну лестницу за другой. "Кошачий лаз", этот вертикальный десятиметровый проход между двумя скалистыми трещинами, через который мы два месяца назад с таким трудом протащили великое множество мешков с тонной снаряжения, необходимого для устройства подземного лагеря, кажется нам сегодня легко преодолимым, а спуск по первому тридцатиметровому вертикальному колодцу — детской игрой.

Через полчаса мы приблизились к последнему большому колодцу. Переводим дыхание и, волнуясь, зовем хором: "Мишель!" Ответ приходит быстро, но едва слышен: звук его голоса приглушен, невнятен.

Абель Кошон и два других товарища первыми достигают края главного сорокаметрового колодца. Через эту щель в скале они замечают слабый свет фонаря, прикрепленного к каске Сифра, который вышел на морену встречать нас. Именно здесь, двумя месяцами ранее, сорокаметровая лестница была вытянута наверх, чтобы Сифр в минуту депрессии не смог подняться в одиночку, без страхующей группы.

Мишель Сифр снова кричит, что с нетерпением ждет нас. Закрепив лестницу по всем правилам, Мишо спускается первым. Сифр уже подошел к лестнице, и мы слышим, как он взволнованно восклицает:

— Это ты, Марк? Моя взяла! Я победил. Но это было ужасно. Не раз рисковал жизнью!

Как только Марк шагнул с последней ступеньки, друзья бросились в объятия друг друга и крепко обнялись, и с верхнего края колодца мы могли наблюдать, как два огонька их налобных фонарей надолго слились в один, прежде чем исчезнуть за скалой, откуда их голоса доносились все слабее и слабее.

Затем спустились Абель Кошон, Какова, Лафлёр и Жерар Каппа.

Когда несколькими минутами позже появляюсь я, Сифр, чрезвычайно возбужденный, уже потащил моих товарищей к леднику и, жестикулируя, стал показывать им следы недавних обвалов. На нем красный пуховый комбинезон. Он не брился два месяца и, по правде говоря, выглядит ужасно. Без фонаря (он снял каску), с портативным магнитофоном в руке он карабкается со скалы на скалу, словно помнит наизусть, за что ухватиться, и показывает там и сям мелкие подробности, которые мы, несмотря на фонари, с трудом различаем. Потом ведет нас к своей палатке.

 

Подъем

 

Слабо освещенная изнутри, она неясно вырисовывается, как призрачное видение, в глубине пещеры. Там нам открывается с трудом поддающееся описанию зрелище: повсюду валяются вскрытые консервные банки (причем часто опорожненные лишь наполовину), многие килограммы раздавленных, покрытых плесенью помидоров, картофеля. На камнях — банки с вареньем, початые мешочки с рисом, изюмом, спагетти, а также пустые, порванные. На льду беспорядочно разбросаны резервуары от карбида вперемешку с баллонами бутана, канистрами бензина, а рядом — две кипы книг, попорченных сыростью. Все пространство вокруг палатки, несколько квадратных метров, усеяно всевозможными отбросами. Внутри палатки — еще больший, неописуемый беспорядок: везде — кипы книг, банки с консервами, большей частью вскрытые, пластинки, пуловеры… Складной стол не виден из-под груды бумаги, картонных тарелок, электрических батареек. Походная койка завалена яркими спальными мешками. Повсюду разноцветные консервные банки всевозможных размеров… Словом, в палатке царит такой хаос, что мы все не можем войти внутрь и, хотя окоченели от холода, вынуждены топтаться снаружи.

К счастью, Сифр замечает, что на радостях забыл предложить нам приготовленную бутылку коньяка. Распиваем ее и немного согреваемся.

Как нельзя более бодрый, Сифр знакомит нас с его последними открытиями — вертикальным и горизонтальным ходом в самом леднике. Свет наших фонарей отражается на кристаллах льда — незабываемое зрелище! Но время дорого, и нужно действовать быстро, если мы хотим сохранить хотя бы часть снаряжения. Одна группа принимается за упаковку всего, что мы поднимем наверх: измерительных приборов, пластмассовых бидонов с образцами льда для анализа, рукописей, магнитофона, проигрывателя, двух или трех телефонных аппаратов. И начинается долгий и утомительный подъем снаряжения: каждый пакет привязывают к концу веревки и вытягивают вручную. Затем наступает черед второй группы выбираться на поверхность, так как уже поздно. С Сифром остаются только Канова, Мишо и я, чтобы провести с ним его последнюю ночь под землей. Затыкаем как можно лучше все щели в палатке и, сняв отсыревшие комбинезоны, забираемся в спальные мешки. Зажигаем газовую плитку на полную мощность, выбираем все самое лучшее среди валяющихся всюду консервных банок и устраиваем настоящий пир. Канова притащил красное вино, а Мишо — сыр и яблоки, памятуя, что этих продуктов Сифру не хватало больше всего.

Усталый, затратив немало усилий на спуск, я мигом засыпаю, между тем как Сифр решает сделать еще несколько анализов на содержание в воздухе окиси углерода.

В половине пятого утра нас будит телефонный звонок. Это нам напоминают с поверхности, что пора готовиться к подъему. Сифр идет взять еще несколько проб льда, пока мы варим горячую похлебку, в которой размачиваем бисквиты. Еще более возбужденный, чем накануне, Сифр в последний раз сортирует вещи, которые заберут члены клуба Мартеля, когда придут на следующий уикенд. Все, что решено оставить здесь, бросает как попало на лед.

Но время идет быстро. Уже группа ждет у верхнего входа в сорокаметровый колодец. Сверху кричат, чтобы мы поторапливались. Сифр лихорадочно с помощью Мишо надевает сапоги, каску и перчатки. Он решил остаться в красном комбинезоне, придающем ему вид заядлого пьяницы. Для Сифра спустили парашютные лямки, чтобы облегчить подъем по висячей лестнице в случае, если окажется, что он слишком истощен физически, чтобы полагаться на мышцы своих рук и ног, и Какова показывает ему, как пользоваться этими лямками.

Сифр спешит покинуть палатку. Его жизненные силы не вызывают никаких подозрений. Поддерживаемый товарищами, он легко, к большому нашему удивлению, почти без остановок, преодолевает сорокаметровый колодец, между тем как у нас вызывал опасение именно этот первый участок пути. Через несколько минут я нагоняю его. Он шумно дышит. По-прежнему с помощью товарищей карабкается в следующих колодцах, но гораздо медленнее, чем предусмотрено нами. Когда Мишель добрался до дна тридцатиметрового колодца, он уже порядком выдохся. Опускается на камень, чтобы собраться с силами.

Преодолеть этот тридцатиметровый колодец труднее всего, так как он заканчивается пресловутым "кошачьим лазом", через который можно протиснуться, только подтянувшись на руках, — никакая помощь извне невозможна. Основательно страхуемый группой Лафлёра, пришедшей сменить нас, поднимаюсь первым. Вслед за мной карабкается Мишо и, примостившись на узеньком карнизе, буквально повиснув в пустоте, ждет Сифра, чтобы помочь ему забраться в "кошачий лаз". Теперь очередь Сифра. Мишо пользуется передышкой, чтобы передать указания, так как прямые переговоры между дном тридцатиметрового колодца и выходом из "кошачьего лаза" практически невозможны.

— Мишель готов. Действуйте! Можете тянуть!

Но через несколько метров Мишель, выбившись из сил, просит погодить. Затем трогается с места, останавливается, вновь продвигается чуть-чуть вперед, вновь замирает. Он совсем вымотался. Мишо делится с нами своими опасениями. Сифр кричит, что страховочная веревка его душит, и просит ее ослабить (при проходе "кошачьего лаза" мы решили заменить парашютные лямки простой петлей страховочной веревки).

 

Понадобилось полтора часа, чтобы преодолеть эту узкую горловину, где никто не мог мне помочь

 

 

Лафлёр пришел мне на помощь

 

Поднявшись лишь метров на пятнадцать, он крикнул нам, что не может продолжать. У него подгибаются ноги. Мишо подбадривает его. Сифр переводит дыхание. Поднимается еще на несколько метров, делает остановку, снова движется дальше, затем — снова заминка. С тревогой спрашивает, хорошо ли закреплен блок, через который перекинута страхующая его веревка. Его остановки — все чаще и продолжительнее.

Мы знаем, что, случись с Мишелем обморок, его практически невозможно будет протащить через "кошачий лаз". Сифр поднимается еще на несколько ступенек, затем разражается рыданиями. Нервы его сдали. Мы слышим, как он плачет, всего в нескольких метрах от Мишо.

— Марк, мне каюк! Со мной все кончено, я больше не могу, это выше моих сил!

Марк Мишо не может дотянуться до Мишеля со своего карниза и старается его успокоить. Напрягая всю энергию, рыдая, ступенька за ступенькой, Сифр наконец добирается до Мишо, который обхватывает его руками и пристегивает с помощью карабина за пояс к лестнице, чтобы он не раскачивался в пустоте.

Несколько минут, которые кажутся нам нескончаемыми, Сифр остается в объятиях товарища. Канова и Лафлёр поочередно терпеливо уговаривают его:

— Самое трудное позади! Еще одно усилие, осталось всего несколько метров! Потом тебя вынесут на поверхность.

Но Сифр продолжает рыдать. Мы не в состоянии что-либо сделать. У входа в пропасть ожидают два врача, но спуститься сюда они не могут.

Мало-помалу Сифр успокаивается. Какова и Лафлёр в конце концов убедили его напрячь силы. К несчастью, Мишо и Сифр запутались в своих страховочных веревках, и проходит еще несколько долгих минут, прежде чем им удалось расцепиться, чтобы перебраться через узкий "кошачий лаз".

Еще через метр Сифр застревает между двумя скалами. Высвободиться ему не удается. Мы еще не можем его видеть, но различаем свет его фонаря, отражающийся от стены. У него снова начался нервный припадок, он плачет. Он долго остается на этом месте, не в силах даже отвечать на наши ободряющие слова, и беспрестанно повторяет: "Это уже чересчур, не могу больше, со мной кончено!" Плача от досады, поднимается на несколько десятков сантиметров, как раз настолько, чтобы один из горных стрелков мог ухватить его за руку. Но он все еще в каменных тисках, и пройдет немало долгих минут, прежде чем удастся высвободить его из лаза. Он плачет навзрыд. "Мне холодно, хочу пить!" Создается впечатление, что у него удушье. Канова обнимает его и укрывает своим пуловером. Сифр теряет сознание, потом приходит в себя. Все его тело сотрясается от нервных конвульсий. Он совершенно не сознает, какая суматоха вокруг него.

С поверхности нам доставляют флягу с горячим чаем. Сифр жадно пьет. Он неузнаваем, до того осунулось его лицо, под глазами круги. Мы даем ему подольше отдохнуть и наперебой подбадриваем. В сущности, самая трудная часть пути позади, осталось всего несколько десятков метров.

Сифр передал нам свой страх. Он не в состоянии сделать ни одного движения. На него надевают парашютные лямки и без особого труда подтягивают еще выше; теперь от поверхности его отделяет лишь метров десять. Уже можно различить дневной свет, но, даже ослабленный, он причиняет нестерпимую боль глазам Сифра, и горноспасатели надевают на него две пары темных очков, чтобы не ослепило солнце при выходе на поверхность.

Затем подъем медленно продолжается. В нескольких метрах от поверхности нервы Сифра снова сдают, и он повисает в лямках, как безжизненная кукла с болтающимися в воздухе конечностями.

Но он может больше не напрягать свои силы. Он победил.

С восьми часов утра (а сейчас — 11) у входа в пропасть его ожидает более ста человек: горноспасатели, жандармы, журналисты, операторы телевидения и кинохроники, представитель префекта Приморских Альп и особенно все его друзья из клуба Мартеля. К нему бросаются, чтобы торжественно отнести до носилок, где два врача выслушивают его перед тем, как в гамаке, подвешенном к жерди, он будет перенесен на плечах до вертолета, который доставит его в аэропорт Ниццы, где ждут родные".

 

Большое научное открытие

 

Успешное пребывание на подземном леднике в пропасти Скарассон привело (еще до того, как я это осознал) к тому, что у меня появилось новое призвание: я стал исследователем-биологом.

Важнейшее научное открытие, сделанное при эксперименте "Вне времени", наиболее продолжительном из всех поставленных в странах Запада, может быть сформулировано так: когда человек попадает в среду, исключающую пользование привычными для него временными ориентирами, то есть земным суточным ритмом, его жизненный ритм — чередование бодрствования и сна — не нарушается и сохраняет циклическую периодичность, близкую к суткам.

Действительно, период моего цикла бодрствование — сон оказался в среднем равным 24 часам 30 минутам, то есть я регулярно просыпался каждые двадцать четыре с половиной часа.

 

Меня, как безжизненный манекен, в 13 часов 17 сентября 1962 года наконец подняли на поверхность

 

Это наблюдение доказывало биологам, что ритм организма, эти настоящие "внутренние часы" человека, разлаживается нелегко и что весьма мощные регулирующие механизмы поддерживают у человека одно и то же ощущение времени даже в условиях, когда он лишен возможности пользоваться такими периодическими ориентирами, как астрономические (чередование дня и ночи) или искусственные, социальные (часы, график рабочего дня и т. д.).

Из этого представления исходили русские и американские специалисты по космической медицине. Учитывал это и Юрий Гагарин [15].

И если в дальнейшем мои эксперименты были активно поддержаны правительственными органами, то это объяснялось прежде всего тем, что они вписывались в тот комплекс изучения космоса, который заставил все экономически развитые страны усилить фундаментальные исследования в этой области, чтобы изучить поведение нормального человека в исключительных условиях, прежде всего на космических кораблях. Годы с 1960 по 1974 стали эпохой рождения космической медицины.

Мне повезло в том отношении, что я поставил свой эксперимент по одиночному пребыванию под землей в течение длительного времени именно в этот период, в обход обычных биологических исследований, практикуемых при подготовке аэронавтов и изучении в рамках университета.

Первый эксперимент в пропасти Скарассон, хотя в научном плане и в смысле техники организации был поставлен хуже последующих, оказался решающим, так как принес мне известность, пробудил ненасытную жажду к действиям еще больших масштабов, заставил организовывать все более смелые и рискованные эксперименты по изучению "жизни вне времени", которые выдвинули Францию в первые ряды в области исследований биологического ритма и сна людей, находящихся в полной изоляции.

 

 

Операция Маргуарейс

 

 

Далеко идущие цели. По шею в снегу. Спуск, связанный с воспоминаниями. Подземный каротаж. Землетрясение. Открытие истоков Пезио, притока По. Несчастный случай. Разбушевавшиеся воды. Отъезд

 

 

Далеко идущие цели

 

В 1963 году я решил организовать большую научную спелеологическую экспедицию на тот же необычный массив Маргуарейс, где с 1952 года проводились самые крупные во Франции спелеологические исследования того периода.

Подготовка к этой экспедиции потребовала у меня много времени и сил. Наша задача не могла ограничиться только тем, чтобы прибыть на массив в заранее намеченные сроки и приступить к разведке, как бог на душу положит. Это в значительной мере снизило бы ее эффективность. Чтобы экспедиция удалась, ей необходима большая подготовительная (будь то научная или техническая) работа, в основу которой должна быть положена имеющаяся документация, и особенно опыт, приобретенный в предшествующих экспедициях.

Поэтому первой моей заботой после того, как я наметил цель, было обеспечить технические средства, необходимые для организации экспедиции, и пополнить наше снаряжение. Экспедиция 1962 года была для меня лишь очередным этапом в комплексе планов научной работы. В поисках новых данных для космической медицины и для изучения чувства времени у человека я несколько отошел от своей главной специальности — геологии. Длительность эксперимента и трудности, связанные с пребыванием под землей, не позволили мне завершить исследование подземного ледника. Но первые анализы, полученные в лаборатории, показали, что этот ледник — загадочное в своем роде явление, единственное в мире. И главной целью экспедиции этого года было, вернувшись на ледник, точно измерить толщину льда (по крайней мере 30 метров), его движение (с помощью вех, установленных в 1962 году Лориусом и Каном) и попытаться определить его возраст, по содержанию радиоактивного углерода (С14) во льду и в цветочной пыльце, обнаруженной в нем.

Цветочная пыльца — объект первостепенной важности при изучении климата минувших эпох, ибо ей присуще замечательное свойство: она сохраняется бесконечно долго. Поэтому цветочная пыльца, занесенная несколько тысяч лет назад со снегом, превратившимся впоследствии в лед, и сохранившаяся до сих пор в целости, позволяет определить, к какому виду принадлежало растение.

Я надеялся, что экспедиция этого года позволит в значительной мере установить причину изменения климата Южной Франции в период последней ледниковой эпохи и после нее, двадцать тысяч лет тому назад. В самом деле, легко получить точнейшие сведения об изменениях климата с помощью цветочной пыльцы, изучая прогрессирующее исчезновение флоры, свойственной холодному климату, которая вытеснялась современной флорой, предпочитающей умеренно теплый климат.

Исследование подземного ледника — не единственная цель экспедиции 1963 года: оно было лишь частью более обширной программы, которая включала морфологические изыскания (формы поверхности Земли), геологические (состав и возраст пород) и гидрогеологические (изучение циркуляции вод) известнякового массива Маргуарейс с применением новых научных и технических способов разведки.

Открытие подземных рек — вот разведка, особенно меня привлекающая, которая позволит через несколько лет отыскать водные ресурсы в засушливых регионах планеты. Действительно, в некоторых районах, где преобладают известняки, вода скапливается в прорытых ею подземных каналах и озерах; нужно изучить ее путь под землей, чтобы научиться использовать в сельскохозяйственных или промышленных целях. Необходимо уже в ближайшем будущем строить подземные плотины нового типа, чтобы вдохнуть жизнь в эти ныне бесплодные зоны, индустриализировать их. Работы, предпринятые тогда на Маргуарейсе группой Французского института спелеологии, включающей молодых инженеров и техников, молодых ученых и разведчиков недр, принадлежали именно к этому виду изысканий.

Перед экспедицией 1963 года на Маргуарейс была поставлена задача: выяснить, достигают ли талые воды, уходящие вглубь, на плато Амбруаз (высота 2100 метров, там, где будет разбит базовый лагерь экспедиции), реки Руайя, впадающей в Средиземное море, или же устремляются поперек пограничного хребта — теоретической линии водораздела, чтобы, объединившись с По, влиться затем в Адриатическое море?

Другая важная цель — изучить радиоактивность воздуха с помощью пластов снега, скопившегося за последние годы на дне пропастей Маргуарейса. Действительно, при предыдущих экспедициях я установил, что пласты снега на дне некоторых колодцев сохраняются в целости, так как постоянная очень низкая температура препятствует их таянию. Следовательно, можно обнаружить следы всех атомных взрывов, начиная с первого, в 1947 году, и я решил приступить к бурению. Нам достаточно было получить ледяные керны — цилиндрические колонки льда, — изучить их слои и измерить радиоактивность этих слоев. Для этого лед будет помещен в специальные контейнеры и доставлен в Лабораторию ядерной физики в Сакле.

Но один из самых интересных пунктов нашей программы — организация подземного лагеря в пропасти Пиаджа-Белла, где я намеревался пробыть неделю, а если понадобится, то и больше. Я собирался взять там образцы всех слоев горных пород. до глубины 689 метров на протяжении трех километров, чтобы составить геологический разрез этой части Альп.

Во время этого подземного заточения специалисты горноспасательной службы Республиканского отряда безопасности проведут практические учения по спасанию на большой глубине. Будут испытаны и проверены новые средства для оказания помощи под землей. Наконец, в ходе исследований я должен был попытаться совершить погружение с аквалангом на глубине 689 метров в пропасти Пиаджа-Белла (впервые на столь большой глубине) с целью превысить конечную глубину погружения, достигнутую при предыдущих исследованиях карстовых пропастей [16].

Хотя наша экспедиция предпринята в чисто научных целях, ее привлекала и "спортивная" сторона дела. Не следует забывать, что успех спелеологической разведки — часто дело случая. Можно разбить на квадраты целый район в поисках "большой дыры", методически его прочесать и ничего не найти; затем там же проходит новая группа и обнаруживает пропасть… Вот почему наряду с запланированной работой были намечены разведка и поиск новых пропастей.

Наконец, должен признаться, у меня было сентиментальное желание повидать "мою" пропасть, ее ледник и то, что осталось от моего лагеря.

После кропотливой камеральной обработки собранных данных основной моей заботой стало обеспечение эффективности экспедиции, и прежде всего экономия времени.

Я решил развернуть работы в два этапа: первая фаза — во второй половине июля, вторая — с 15 по 30 августа, с учетом необходимости отдыха некоторых участников.

Добраться до плато Амбруаз, где я собирался разбить базовый лагерь, можно было по старой итальянской стратегической дороге — нечто вроде тропы для мулов, — ныне заброшенной, в ряде мест перерезанной многочисленными обвалами и фирновыми полями. В прошлом году на ее ремонт ушло немало времени: спелеологам пришлось построить деревянный мост, заново возвести добрую сотню погонных метров подпорной стенки и, наконец, сделать выемку в фирне тридцатиметровой глубины, чтобы могли пройти машины. К тому же зима в этом году выдалась суровая, так что, вне всяких сомнений, дорога основательно занесена снегом. Чтобы облегчить маршрут основной части экспедиции, я решил сделать несколько предварительных рекогносцировок на массив вместе со своими товарищами из Французского института спелеологии.

 

По шею в снегу

 

Первую разведку мы провели с 1 по 3 июня, чтобы установить мощность снежного покрова на массиве Маргуарейс и выяснить, какие трудности подстерегают нас на подступах к нему, если отправиться из ущелья Танд по южной дороге до плато Амбруаз, а вернуться в Сен-Дальмас-де-Танд через Рио-Фреддо, а также чтобы изучить практическую возможность окрашивания вод ручья, исчезающего в пропасти на плато Амбруаз.

Вместе с Хельгой, Жераром и Пьером мы прибыли на пограничный пост и двинулись оттуда по стратегической дороге. При входе в ущелье дорога оказалась перерезанной огромным фирновым полем. Пришлось заночевать прямо на дороге.

В воскресенье утром мы начали свой рейд в тумане под дождем и градом. Северная дорога была полностью скрыта под слоем снега, а южная — непроходима и завалена обрушившимися камнями и снегом.

После девятичасового перехода (семь часов — по снегу, иногда в небезопасных условиях) мы, намереваясь взобраться на плато Амбруаз, заблудились в тумане и решили остановиться на ночь. Кое-как поставили палатку под шквальными порывами ветра.

На утро погода прояснилась, удалось разглядеть пик Эгль и гору Маргуарейс. Мы — в районе Коль-План, но пейзаж, открывшийся нашему взору, был неузнаваем. Там, где в прошлом году можно было обнаружить сотни пропастей и пустот в известняке, сейчас — лишь мощный снежный покров. Столь же неузнаваемо и плато Амбруаз: ручей, воду которого мы хотели окрасить флуоресцеином, исчез бесследно, а площадка, где был разбит базовый лагерь экспедиции 1962 года, скрыта под снегом.

Первая рекогносцировка показала, что в этом году достичь массива будет крайне трудно, так как дорога, сильно поврежденная обвалами и заваленная снегом, до июля будет непроходима. Было решено выждать недели две, прежде чем вновь отправиться на разведку, чтобы выяснить положение на месте, но по другому маршруту, на сей раз — с итальянской стороны.

Поток, исчезающий на глубине 2000 метров в полье [17]плато Амбруаз, должен, конечно, выходить на поверхность в долине, прилегающей к массиву Маргуарейс. 15 и 16 июня группа Французского института спелеологии расставила в бассейне потока Пезио, притока По (на итальянской территории), в местах, где предполагалось появление флуоресцеина, около двадцати датчиков, позаботившись спрятать их под камнями, так как жители могли подумать, что это приборы для отравления воды с целью браконьерства, и убрать их.

Этот день я запомнил надолго. После утомительного подъема мне удалось вместе с Жераром Каппа добраться до входа в пропасть Скарассон. Снег доходил до краев верхнего колодца и совершенно изменил внешний облик местности.

Я был тронут до слез. Здесь передо мной, в этом пустынном и враждебном людям месте, зияла пропасть, где я прожил два месяца в полном одиночестве. Мне казалось, что это был не я, а какой-то другой человек, позволивший заточить себя под землю вместо меня… Между тем это действительно был я. В нескольких метрах от меня Жерар задумчиво осматривает разбросанные на каменистой почве остатки оборудования моей палатки. Очевидно, и на него нахлынули воспоминания. Здесь, в компании горноспасателей, он прожил несколько недель, не покидая пятачка площадью два квадратных метра, чтобы и днем, и ночью регистрировать мои телефонные звонки из бездны, позволяющие установить эволюцию моего нового биоритма. Теперь, когда он знает, как важны были эти сведения, он, наверное, лучше понимает, сколько им сделано для обеспечения успеха моего эксперимента. Спасибо, Жерар!

Миновав пропасть, мы карабкаемся на пограничный хребет (высота 2300 метров), откуда открывается великолепная панорама Альп, и в частности района плато Амбруаз. Таяние снегов еще не началось, и операция по окрашиванию воды пока невыполнима.

Так как экспедиция по инициативе господина Мира заручилась содействием 6-го отряда (горноспасателей) под командованием майора Риолле, то я поручил им 19 и 20 июня провести третью рекогносцировку. Пока две группы разведывали подступы к плато Амбруаз по двум разным маршрутам, третья группа, во главе со старшим сержантом Лафлёром (который весьма активно и с большой пользой для дела участвовал в наших экспедициях на Маргуарейс с 1961 года), расставила датчики в потоке Рио-Фреддо, притоке прибрежной речки Руайя, впадающей в Средиземное море. Через два дня со своими товарищами из Французского института спелеологии я расставил датчики в ручьях долины Эллеро и Рио-Негроне и определил толщину снежного покрова в ледниковом цирке Пиаджа-Белла, где находится пропасть, одна из величайших в мире, носящая то же название.

Итак, была проведена тщательная подготовка. Пора приступать к исследованиям.



Последнее изменение этой страницы: 2016-12-11; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.236.122.9 (0.039 с.)