ТОП 10:

ОСМЫСЛЕНИЕ ТЕКТОНИЧЕСКОГО СДВИГА



Администрация Рейгана и, особенно, администрация Буша оказывали жесткое давление с целью заставить Горбачева сделать фактически все уступки не только за столом переговоров, но и в таких полях битвы, как Афганистан.

Р.Гартхоф, 1994490

 

У «холодной войны» незавидная судьба не только потому, что, как все более проясняется, этого тупика международных отношений можно было избежать. Проблема и в том, что интерпретаторы «холодной войны» не сходятся во мнении, ни как она возникла (спор предшествующих сорока лет), ни, более того, в том, как ушел с мировой арены ее восточный полюс. Особенно впечатляющими были дискуссии в «Post-Soviet Affairs» и в журнале «National Interest»191.

Норвежец Н.П. Гледич не без основания размышляет о том, что «коллапс советской системы и окончание «холодной войны» бросают серьезную тень сомнений на способность современных теоретических усилий предвидеть заглавные перемены в международных отношениях»492. По мнению Д. Ланге, «в каждом из нас работает своего рода запрограммированный рефлекс Павлова, своеобразная органическая реакция, а не подлинно интеллектуальная оценка окончания холодной войны. К несчастью, популистский взгляд на наше недавнее прошлое отличается той же рефлексивностью. Господствуют стереотипы. Холодная война закончилась, «когда капитализм восторжествовал над коммунизмом». «Безбожный атеистический коммунизм растаял в теплых ладонях Божьей милости». «Энергия Запада поставила советскую экономику на колени...» — мы еще живем в примитивном черно-белом мире»493. Дж. Л. Геддис признает слабость и неадекватность теорий международных отношений, никоим образом не сумевших предсказать окончания холодной войны.

Венгр Э. Ханкис утверждает, что, будь жив сам великий Макс Вебер, и он подождал бы, как минимум, десять лет и только потом написал бы книгу в тысячу страниц. Нет сомнения в том, что такие книги еще появятся — мы находимся на ранней стадии осмысления. Грядущие объяснения будут более сложными.

Почему так быстро исчезла вторая в мире держава, что подкосило ее внутреннюю силу, обрекло на распад? Несколько лет после распада СССР и российская и западная историография словно в шоке буквально молчала по этому поводу, ограничиваясь абсорбцией мемуаров (чрезвычайно импрессионистских, поверхностных, неглубоких) и журналистских впечатлений, таких как получившая Пулитцеровскую премию книга Д. Ремника «Мавзолей Ленина» (не более чем сборник банальностей).

Но постепенно сложилось несколько стереотипов подхода к проблеме и мы их обозначим.

Перенапряжение в гонке вооружений

Президенты Р.Рейган и Дж.Буш вольно или невольно возглавили ту школу историографии, которая увидела искомую причину в неспособности СССР быть на равных с США в гонке стратегических вооружений. СССР не мог более расходовать на военные нужды 40% своих исследовательских работ и до 28% внутреннего валового продукта. Равно как и размещать наравне с американцами ракеты средней дальности в Европе494.

Когда Рейгана спросили, о величайшем достижении его президентства, он ответил: «Я выиграл холодную войну»495. Во время президентских дебатов 1992 г. Буш утверждал, что «мы не согласились с мнением группы лиц, требовавших замораживания ядерной гонки. Президент Рейган сказал этой группе нет, мира можно добиться только за счет увеличения нашей мощи. И это сработало». В результате, не увидев позитивных перспектив в соперничестве с непревзойденной экономической и военной машиной США, «советским лидерам ничего не оставалось, кроме как отвергнуть коммунизм и согласиться на распад империи»496.

Когда президент Буш объяснял крушение Советского Союза, то он обращался прежде всего к тому тезису, что «советский коммунизм не смог соревноваться на равных с системой свободного предпринимательства... Его правителям было губительно рассказывать своему народу правду о нас... Неверно говорить, что Советский Союз проиграл холодную войну, правильнее

будет сказать, что западные демократии выиграли ее»497.О решающем значении гонки вооружений писал министр обороны К.Уайнбергер: «Наша воля расходовать больше и укреплять арсенал вооружений произвела необходимое впечатление на умы советских лидеров... Борьба за мир достигла своего результата»498.

Бывший министр обороны и глава ЦРУ Дж. Шлесинджер назвал окончание холодной войны «моментом триумфа Соединенных Штатов — триумфа предвидения, национальной решимости и твердости, проявленных на протяжении 40 лет»499. Сенатор X. Ваффорд считал причиной американской победы в холодной войне решимость «конгресса и большинства американцев израсходовать триллионы долларов на системы ядерного сдерживания, огромные конвенциональные вооруженные силы, расквартированные по всему миру, и субсидирование глобальной сети союзных государств»500. Во время предвыборной кампании 1992 г. ни один из соперников Дж. Буша-ст. не осмелился поставить под сомнение его интерпретацию победы США в холодной войне. Это молчание специалистов и средств массовой информации несомненно имело подтверждающий официальную версию эффект. Не возникло никаких дебатов, смысл чего был ясен: именно политика Рейгана-Буша привела к крушению коммунизма501.

Ведущий республиканец в сенатском комитете по международным делам — сенатор Р. Лугар абсолютно уверен в правоте этой точки зрения: «Рональд Рейган выступил за увеличение военных ассигнований и за расширение военных исследований, включая Стратегическую оборонную инициативу. Эти программы оказались основой достижения Рейганом поразительных внешнеполитических целей, таких как откат коммунизма советского образца, переговоры об уничтожении ракет среднего радиуса действия в Европе и сокрушение берлинской стены... Достижение целей Рейгана продемонстрировало неопровержимую мудрость его политики»502. Этого же объяснения придерживается длинный список правых, бывших деятелей рейгановской администрации, таких как К. Уайнбергер и Р. Перл. Той же точки зрения придерживается идеолог правых И. Кристол и известный обозреватель того же лагеря Дж. Вилл.

Слегка меняя оттенок, прежний главный редактор «Форин Афферс» УХайленд утверждает, что Горбачев поддался давлению западных военных инициатив на фоне делегитимации советской системы, дискредитированной гласностью503. Как и президент Картер до него, Р.Рейган интенсифицировал запад-

ную политику в отношении СССР и добился ожидаемых результатов.

Собственно говоря, такое видение является продолжением долговременного стратегического замысла Г. Трумэна: «России следует показать железный кулак»504. Американцы так и поступали на протяжении сорока с лишним лег. Решающее испытание пришлось на 80-е гг., когда к власти на Западе пришли более склонные к самоутверждению лидеры — М. Тэтчер (1979), Р. Рейган (1981), Г. Коль (1982). Теперь надежды Москвы на мир с Западом ослабли окончательно, и напряжение жесткого соревнования стало более ощутимым. Речь шла о победе или поражении в самой большой идеологической войне двадцатого века. К приходу Горбачева «Соединенные Штаты ясно показали Советскому Союзу свою приверженность делу соревнования — и победы в гонке вооружений. Рейган обращался с Советским Союзом как с «империей зла», и его администрация была гораздо более убеждена в правильности своей антикоммунистической политики, чем администрации Никсона и Форда в 1970-х годах»505.

В результате Рейган выдвинул такие дорогостоящие инициативы, как создание оборонных систем в космосе (1983) — СОИ, стоимость которой была велика даже для огромной экономики Америки. Часть советского руководства представила отставание в этой сфере чрезвычайно опасным и у американцев появился необходимый им крючок Возможно, СОИ и явилась той соломинкой, которая сокрушила спину верблюда (так считает, к примеру, Д. Эллман). Ирония истории заключается в том, что СССР имел в космосе более совершенные системы. В августе 1993 г. администрация Клинтона не сочла нужным скрывать, что первые результаты реализации Стратегической оборонной инициативы были просто сфабрикованы. Но важен результат. Интенсификация военно-промышленного соревнования наложилась на тот факт, что в целом западная экономика в 80-е годы сделала очевидный шаг вперед после очевидных сложностей 70-х годов. Коммунистическим идеологам стало многократно труднее провозглашать превосходство социализма. «Рональд Рейган выиграл холодную войну, показав свою твердость... Четыре года жесткой политики Рейгана произвели необходимое коренное изменение в сознании советского руководства»506.

Согласно анализу Бжезинского, Советский Союз стал подаваться, когда США резко восстали против размещения ракет среднего радиуса действия СС-20, противопоставив Советскому

Союзу свою программу размещения «Першингов-2». «Массивное американское военное строительство в начале 1980-х плюс выдвижение Стратегической оборонной инициативы шокировали Советы и привели к напряжению их ресурсы»507. В Кремле, считает Бжезинский, знали, что в середине десятилетия СССР будет уже неспособен выдержать соревнование. Именно поэтому пришедший к власти в 1985 г. М.С. Горбачев «с величайшим желанием ухватился за оливковую ветвь, протянутую ему администрацией Рейгана, в надежде ослабить давление гонки вооружений»508 .

Этот «триумфалистский» подход Лугара, Уайнбергера, Бжезинского и прочих дал Ф. Фукуяме основания для преждевременного вывода о «конце истории». Но как рейгановской политикой можно объяснить выбор именно Горбачева Генеральным секретарем ЦК КПСС? Почему новый генсек подорвал собственную политическую базу и привел к власти собственного противника? Как была сокрушена вторая экономика мира?

Такое объяснение крушения СССР немедленно встретило контраргументы. Сами же американцы отмечают, что выход советских войск из Афганистана и Восточной Европы был осуществлен значительно позже пика рейгановских усилий в области военного строительства (пришедшихся на 1981 — 1984 гг., значительно позже того, как стало ясно, что сверхвооружение не делает советскую переговорную позицию мягче509. Критики уверенно указывают на неубедительность тезиса о «переутомлении Советского Союза», напоминая о том, что в 80-е годы СССР был гораздо сильнее, чем в 50-е или 60-е годы, что индустриальная база Советского Союза за послевоенные десятилетия выросла многократно — и непонятно, как могла подорваться его экономика в конце 80-х годов, если она выстояла в 40-х)510. Никто ведь так и не смог доказать, что «бремя оборонных расходов в Советском Союзе значительно возросло за 1980-е годы, более и важнее того, никто еще не смог доказать связь между рейгановским военным строительством и коллапсом советской внешней политики»511.

По мнению американского исследователя Э. Картера, никто не может доказать, что именно действия американской администрации подвигли Советский Союз на радикальные перемены. М. Мандельбаум прямо говорит, что главная заслуга Рейгана и Буша в грандиозных переменах 1989 г. заключалась в том, что «они спокойно оставались в стороне»512. Ведь еще в 1989 г. Р. Пайпс, один из главных идеологов рейгановской админист-

рации, утверждал, что «ни один ответственный политик не может питать иллюзий относительно того, что Запад обладает возможностями изменить советскую систему или поставить советскую экономику на колени»513.

Характерно, что сторонники жесткой линии на Западе были попросту ошеломлены окончанием холодной войны именно потому, что коллапс коммунизма и распад Советского Союза имели очевидно меньшее отношение к американской политике сдерживания, чем внутренние процессы в СССР. Как писали Д. Дедни и Дж Икенбери, «направление, полагающее, что «победу одержал Рейган», представляет собой замечательный пример упрощенчества». Повышение советских расходов на оборону «никак не объясняет окончания холодной войны и изменения общего направления советской политики»514.

И в целом, хотя «Рейган объяснял (и приписал) изменение советской внешней политики фактору американской мощи и твердости, эта рационализация изменений далека от полного объяснения подлинных мотивов нового мышления Горбачева»515.

В общем и целом, как соглашаются многие западные интерпретаторы, логика требует признать, что реакцией Москвы на ужесточение американского курса должно было быть не отступление, а определенное ответное ужесточение (что мы и видим, в частности, в 1984 г.). В этом смысле новая дипломатия Горбачева сформировалась не ввиду американского наступления, а вопреки ему. Даже если использовать американскую статистику, невозможно доказать, что советский военный бюджет рос как ответ на увеличившиеся американские военные ассигнования516.

Настоящее улучшение двусторонних отношений началось не в пике рейгановского военного строительства и неукротимого словоизвержения, а к Рейкьявику (1986), когда Вашингтон смягчил и риторику и практику: «Чудесное окончание холодной войны, — пишет Д. Ремник, — было результатом скорее сумасшедшего везения, а не итогом осуществления некоего плана»517.

И никто не может доказать, что у президента Рейгана была четко продуманная и последовательная стратегия. Находясь под давлением самых различных групп, республиканцы в 1981 — 1993 годах сделали столько поворотов, что только очень убежденный рейганист не отдаст дань скепсису. Президент Рейган несколько лет вообще саботировал встречи на высшем уровне — о каком таком прямом воздействии может идти речь? А какое

различие между первой и второй администрациями Рейгана — от определения «империи зла» до отрицания правильности этого определения во время визита в Москву, до предложения поделиться с Россией военной технологией.

Пробел в доказательствах эффекта американского военного строительства на Советский Союз, сугубая декларативность тезиса поставила его под сомнение. Другие факторы стали попадать в фокус внимания интерпретаторов краха сверхдержавы.

Система порочна изначально .

Коммунизм погиб из-за внутренних, органически присущих ему противоречий. Как утверждает Ч. Фейрбенкс, «сама природа зверя» содержала в себе внутреннюю слабость, проявившую себя в момент напряжения518. Той же точки зрения в общем и целом придерживается Зб. Бжезинский, немало писавший об искажающем действительность характере коммунистической идеологии, ее неспособности дать верное направление общественного и экономического развития в рамках современной технологии519. Выдающийся историк А. Шлесинджер придерживается примерно той же точки точки зрения: «Учитывая внутреннюю непрактичность... Советская империя была в конечном счете обречена при любом развитии событий»520 . А известный социолог Э. Геллнер, рассуждая в том же ключе, приходит к выводу, что СССР погиб потому, что коммунизм лишил экономику страны стимулов роста производительности, лишил ее побудительного мотива — «жалкое состояние окружающего, а не террор подорвали веру в коммунизм»521. Сторонники этой точки зрения отметают тезис о военно-экономическом «перегреве» СССР как наивный и не подкрепленный фактами. Они твердо убеждены, что «Советский Союз проиграл холодную войну в гораздо большей степени потому, что его политическая система оказалась порочной, чем вследствие американского сдерживания его мощи». Для сторонников этой точки зрения правильным кажется лишь один вопрос — кто же, кроме тех, кто составлял номенклатуру, готов был поддерживать коррумпированную систему? Она сгинула в конечном счете вследствие того, что «как вид производства, социализм не является чем-то, что может быть создано лишь на волевой основе, базируясь на низкой основе прежнего развития, перед тем как капитализм проделал грязную работу»522.

Часть интерпретаторов отстаивает тот тезис, что виноват российский термидор середины 20-х годов, что изначальные революционеры 1917 г. были в конечном счете отодвинуты (если не уничтожены) сталинистами, ведшими дело к централизации и тоталитаризму. Эти интерпретаторы с большой охотой цитируют следующий тезис М.С. Горбачева: «Страна задыхалась в тисках бюрократической командной системы, она подошла к пределу возможностей»521.

Сторонников этого типа интерпретации (при всех их внутренних различиях) объединяет постулат: система либеральной рыночной экономики проявила свое превосходство над плановой системой коммунистического хозяйствования. Не только вожди в Кремле, но и широкие массы тайно, тихо, но определенно и твердо пришли к выводу, что коммунизм не может быть успешным соперником поставившего себе на службу современную науку капитализма523. Ф.Фукуяма определил триумф либерализма так: «Решающий кризис коммунизма начался тогда, когда китайское руководство признало свое отставание от остальной Азии и увидело, что централизованное социалистическое планирование обрекает Китай на отсталость и нищету»525 . Социалистическая экономика добилась многого на ранней стадии своего становления, но в закатные десятилетия не сумела удовлетворить все более настойчиво излагаемые нужды массового потребителя — это особенно хорошо видела советская интеллигенция и население в Восточной Европе. Такие недавние мемуаристы, как Е. Лигачев, прямо выделяют кризис советской экономики в 80-е годы как решающий. Лигачев цитирует решение Политбюро, принятое в конце 1987 г. о необходимости переключения с центральнопланируемой экономики на контрактные соглашения между производителями и субподрядчиками — именно с этого момента ощутилось колебание колосса.

Смысл подобных интерпретаций — в утверждении, что коммунизм был социально болен изначально и требовалось лишь время и выдержка Запада, чтобы свалить великана. Неэффективность идеологии была заложена в учение и в порожденную этим учением реальность с первых же лет господства коммунизма в России, и лишь энтузиазм, помноженный на насилие, позволял коммунистическому строю держаться на плаву. Такое явление не могло существовать исторически долго. Неадекватность коммунизма нуждам конца XX в. явилась причиной крушения Советского Союза.

Но такое объяснение краха СССР немедленно вызывает вопрос: если коммунизм — это болезненное извращение человеческой природы, то почему (и как) он позволял Советскому Союзу в течение пятидесяти лет превосходить по темпам развития самые эффективные страны мира? Даже самые суровые критики вынуждены признать, что «советская экономика сама по себе не погрузилась в крах. Население работало, питалось, было одето, осваивало жилье — и постоянно увеличивалось»526. Более того, эта экономика позволила создать первый реактор, производящий электричество, первое судно на воздушной подушке, первый спутник, выход в космос, реактивную авиацию и многое другое, отнюдь не свидетельствующее о научно-технической немощи. Неизбежен вопрос, если коммунизм был смертельно болен, почему он болел так долго? И не имел видимых летальных черт.

При этом удивительно, с какой легкостью диагностируют неизлечимую смертельную болезнь коммунизма те, кто всего лишь несколько лет назад ужасался его могуществу и призывал сдерживать его непреодолимую мощь. Такие всегда убежденные в своей правоте идеологи, как 36. Бжезинский, не моргнув глазом говорят о Советском Союзе как об аберрации истории, говорят о смертельной внутренней болезни коммунизма, делавшей его обреченным на гибель527. Но многие десятилетия до того они устрашали мир картинами феноменальной крепости коммунизма. Эти идейные подвижники еще вчера призывали бороться с неумолимой «ясно выраженной угрозой», которую могли остановить только самые масштабные контрусилия. Внезапно эта «ясно выраженная угроза» стала подаваться смертельно больным обществом. Поражает легкость перемены взглядов. Можно ли одновременно быть и всесильным и бессильным? Зафиксируем, как минимум, что мощь коммунизма была преувеличена, а степень западного воздействия на него завышена чрезвычайно.

Погубила внутренняя эволюция

Третья мощная интерпретационная волна исходит из примата внутренних процессов в СССР. Все прежние объяснения характеризуются этой волной как «не учитывающие транснациональных процессов, не объясняющие внутрисистемных перемен»528. Приверженцы этого вида интерпретации придают первостепенное значение распространению (посредством

радио, телевидения, всех форм массовой коммуникации) либеральных идей, привлекательных идеологических конструктов, они подчеркивают воздействие либерального мировидения на замкнувшееся в самоизоляции общество. И, одновременно, «более агрессивная внешняя политика Рейгана подорвала нервы кремлевского руководства и дискредитировала доминирующую парадигму советско-американских отношений среди советской политической элиты»529. От этой волны следует призыв сосредоточиться на том. что фактически определяло действия отдельных лиц, на мировоззрении новой когорты коммунистических лидеров, обратить первоочередное внимание на психологию определивших исход соревнования Восток-Запад фигур, на их определяющие персональные черты, на их амбиции, предлагаемый ими идейный выбор, на логику внутрифракционной борьбы.

В фокус анализа должны попасть произошедшие в СССР и восточноевропейских обществах перемены — такие, как возникновение своего рода среднего класса (со своими новыми претензиями), формирование либерального подхода к экономике, культуре, идеологии. Критически важны те либеральные идей, которые получили массовую поддержку. «Решающим оказалось моральное переосмысление семидесяти с лишним лет социалистического эксперимента, потрясшее нацию, а вовсе не «Звездные войны» Рональда Рейгана. Сказался поток публикаций о правах человека в Советском Союзе, об искажениях моральных и этических принципов, которые дискредитировали систему, особенно когда эти публикации вошли в повседневную жизнь граждан посредством органов массовой информации. Именно это сфокусировало движение за перемены и побудило население голосовать против морально коррумпированной прежней элиты»530.

Именно движение за мир — как на Востоке, так и на Западе покончило с холодной войной: противодействуя ей, поднялась невиданная волна сторонников более взвешенной политики531. Возмущенные Рейганом американцы выступили за переговоры с Советским Союзом, за нулевое решение, за отмену производства ракет MX, за изменение военного планирования, за отмену противоспутникого оружия, за ограничения на СОИ, за предотвращение интервенции в Центральной Америке. Норвежец Й. Галтунг полагает, что «то, что случилось 9 ноября 1989 г., явилось триумфом народного движения, ненасильственных действий»532.

Развитие многосторонних контактов — вот что создало базу для формирования в СССР слоя, заинтересованного в улучшении отношений с Западом. На неофициальном уровне представители СССР вовсе не вели холодную войну. СССР развалился не из-за слабости, а потому, что ожидал от Запада компенсации за свои шаги навстречу. Растущее чувство бессмысленности холодной войны подорвало ее сильнее, чем любые ракеты. Негосударственные организации внесли свою лепту. Экология стала могущественным фактором отношений Востока и Запада533.

Отсюда следует вывод, что именно «внутреннее неудовлетворение играло главную роль в приходе советского лидера к убеждению идти на те меры, которые уменьшили военную мощь его страны больше, чем мощь США». Такие интерпретаторы, как П. Реддавей, концентрируются на «открытых выражениях массового недовольства» — оно-то и пошатнуло гиганта. Но если бы это было так, то мы видели бы гораздо более широкое стремление реформировать страну в советском правящем классе. Однако кроме Горбачева и (позднее, под воздействием) Шеварднадзе и Яковлева высший эшелон так и не выделил жрецов разрядки — это неоспоримый факт. Только удалив к 1988 г. основных политических соперников, Горбачев мог смело проводить свой курс.

Целая литература существует о роли диссидентов. Особенно эффективными исследователям кажутся критики марксизма внутри самого марксизма. Американец Р. Тарас пишет: «Сокрушило марксизм существование «двух марксизмов» — «научного» марксизма, признанного социалистическими государствами, и «критического» марксизма, воспринятого всеми противниками идеологии московитов»534. Теоретики указывают, что впервые на востоке Европы к 80-м годам стало складываться гражданское общество и именно оно (а ничто другое) бросило в конце 1980-х годов вызов коммунистической системе (А. Кунатас, Р. Миллер). Особую роль в этом процессе сыграли просвещенные слои общества. Изменения, начатые сверху, «получили критически важную поддержку снизу. Советская интеллигенция встретила гласность с величайшим энтузиазмом и начала увеличивать пределы допустимого»535.

Личность в истории

Четвертая интерпретационная парадигма покоится на привычной теории героев в истории, на решающей роли лидеров в историческом процессе. «На протяжении менее семи

лет Михаил Горбачев трансформировал мир. Он все перевернул в собственной стране... Он поверг советскую империю в Восточной Европе одной лишь силой своей воли. Он окончил холодную войну, которая доминировала в международной политике и поглощала богатства наций в течение полустолетия»536. Эту точку зрения аргументируют такие западные контрпартнеры советских лидеров, как госсекретарь Дж. Бейкер: «Окончание холодной войны стало возможным благодаря одному человеку — Михаилу Горбачеву. Происходящие ныне перемены не начались бы, если бы не он»517. Постулат этой школы — один человек изменил мир. Окончание холодной войны — это вовсе не история о том, как Америка изменила соотношение сил в свою пользу, а история того, как люди в Кремле потрясли базовые условия прежнего мира.

«Все дело, — пишет Ч. Табер, — в предшествующих радикальным по значимости событиям убеждениях главных действующих лиц»538 — именно им принадлежит центральное место в исторической драме окончания противостояния Востока и Запада. Холодная война окончилась потому, что того хотел Горбачев и его окружение539. Э. Картер также считает, что Горбачев сыграл определяющую роль, по меньшей мере, в четырех сферах: 1) изменение военной политики; когда Горбачев выступил в ООН в декабре 1988 г., всем стало ясно, что его намерения в этой сфере серьезны; 2) отказ от классовой борьбы как от смысла мировой истории, выдвижение на первый план «общечеловеческих ценностей», признание значимости ООН; 3) отказ от поддержки марксистских режимов в «третьем мире»; 4) изменение отношения к восточноевропейским странам, отказ от «доктрины Брежнева»54".

Посол Мэтлок не знает сомнений: «Если мы желаем воздать должное одному человеку, сокрушившему коммунистическое господство в Советском Союзе, то это будет Михаил Горбачев»541 . А Раймонд Гартхоф призывает признать: «Горбачев сделал львиную долю уступок»542. Он не только уничтожил новейшие СС-20, размещенные в Европе в конце 1970 и начале 1980-х годов, но и размещенные в конце 1950 гг. — 1960-гг. ракеты СС-4 и СС-5. Горбачев уничтожил ракеты, размещенные не только в Европе, но и в Азии. Особенно впечатляющими были односторонние уступки Горбачева в обычных вооружениях в Европе. Речь идет о десятках тысяч новейших танков и самолетов.

Возникла своего рода «доктрина Синатры», утверждающая, что советский лидер всегда «шел своим путем». Короче всех,

пожалуй, выразился американец Дж. Хаф уже в ноябре 1991 г.: «Все это сделал Горбачев». Холодная война не завершилась бы без Горбачева, — пишет Дж. Турпин. — Он ввел перестройку, которая включала в себя свободу словесного выражения, политическую реформу и экономические изменения. Он отказался от «доктрины Брежнева», позволив странам Варшавского Пакта обрести независимость. Он отверг марксизм-ленинизм. Самое главное, он остановил гонку вооружений и ядерное противостояние»543.

Представители этой группы аналитиков сходятся в том, что Горбачев был «подлинным реформатором, но не революционером — лидером, который знал, что СССР нуждается в серьезных переменах, но который продолжал верить, что все можно сделать в пределах социализма»544. Многие отмечают сложность и противоречивость личности Горбачева: он не был по своей психической природе автократом, он был готов к компромиссам и отступлениям.

Сложилось три точки зрения в отношении Горбачева.

Отмечая критическую важность Горбачева, исследователи приходят к выводу, что причиной всего происшедшего был колоссальный пресс обстоятельств, павших на одного человека — он был задействован в столь многих областях и вопросах, что «ему стало трудно обдумывать фундаментальные проблемы с достаточной глубиной». Итак, в макрообъяснении вперед выходит фактор психики, умственной ориентации и сверхзагруженности ключевой личности. (На самом деле Горбачев и его советники пали жертвой ошибочной оценки обстановки и ошибочного планирования. Не зря 36. Бжезинский называет Горбачева «Великим Путаником и исторически трагической личностью»54'. В ходе финальной стадии холодной войны президент Буш и канцлер Коль сумели переиграть незадачливого советского президента. А.Саква видит главный момент во внутреннем противоречии М.С. Горбачева, в критическом столкновении двух диаметрально противоположных желаний — быть, с одной стороны, реформатором, а с другой — всеобщим примирителем.

Дж. Райт убеждена, что холодную войну окончило ясно продемонстрированное советским руководством нежелание навязывать свою волю Восточной Европе. «Почему Советский Союз пришел к этому заключению — сказать трудно». Решающим в этом отношении был визит Горбачева в Югославию в марте 1988 г. — именно тогда он ясно выразил новое мировоззрение

Москвы. Еще более укрепил эту ситуацию вывод части советских войск из Восточной Европы в конце 1988 года. В течение этого года Восточная Европа явственно повернула на Запад.

Те, кто безоговорочно называет Горбачева главным автором краха СССР, неизменно упоминает его упрямство, его нежелание и неспособность оценить силы национализма, неистребимый авторитаризм его политического стиля, волюнтаризм при передаче политической власти республикам, пороки его руководства, неизбежно приведшие к коллапсу возглавляемого им государства. Никто не мог играть роль, предназначенную историей Горбачеву, и он привел русскую «тройку» к повороту, который она не одолела. Все знают, кто сидел в карете гоголевской птицы-тройки.

Но было бы несправедливо не назвать других претендентов на сомнительную славу крушителей могучего государства. Неудивительно, что часть наблюдателей и исследователей обращается к личности первого российского президента. Россия в союзе с Белоруссией, Средней Азией и некоторыми республиками Закавказья еще могла существовать как великая держава. Она не могла быть таковой, когда из этой мировой державы выделилась Россия. А вывел ее не кто иной, как Ельцин — ключевая фигура во внутренней борьбе периода. Если бы он не пошел на сговор с руководством Украины и Белоруссии, судьба великого государства, связанного армией, коммуникациями, союзным парламентом и многим прочим, не была бы решена столь безоговорочно.

Трудно определить точно, когда отношение Ельцина к Горбачеву трансформировалось в неукротимую ненависть. Еще весной 1989 года Ельцин говорил и на людях, и в частных беседах, что желает возвратиться в команду Горбачева (насколько это говорилось искренне — другое дело). Горбачев не призвал его в 1988—1990 годах, а в дальнейшем сам Ельцин не пошел на мировую. После избрания Ельцина председателем российского парламента, когда «возродившегося» политика уже нельзя было игнорировать, именно Горбачев отверг сотрудничество, постоянно обвиняя Ельцина в политических играх. Нетрудно представить себе, как эгоцентрик типа Ельцина выработал чудовищную ненависть к Горбачеву. Он часто стал заострять отношения безответственными инициативами, особенно слепо враждебными в 1990-1991 годах.. Ельцинское требование к Горбачеву в феврале 1991 года уйти в отставку явно было рассчитано на то, чтобы Горбачев немедленно обратился к нена-

видящим Ельцина деятелям из поздней КПСС с целью ударить по екатеринбуржцу в российском парламенте. Но эта попытка предпринятая перед всей нацией, усевшейся перед телевизионными приемниками, только сыграла на руку Ельцину.

Горбачев никогда так и не понял, что его негативное отношение к Ельцину как ничто иное делает Ельцина популярным в народе. Мэтлок «Для фигуры столь интеллектуально высокомерной, как Горбачев, трудно было понять, что постоянное унижение его неизменного политического противника увеличивало популярность последнего, а Горбачев уже не мог трезво взглянуть на процесс, ввергающий страну в глубочайший кризис... Они позволили своим личным эмоциям ослепить их в отношении политических последствий их соперничества»546.

Согласно анализу российских точек зрения, американская сторона выделяет «три школы» интерпретации места и роли Горбачева в русской истории.

— Горбачев проходная фигура русской истории, не представляющая собой настоящего реформатора. Он инициировал некоторые перемены с целью укрепить свою личную власть, а это невольно повело к реформам, которые оказались за пределами деятельности Горбачева.

— Горбачев начал проводить реформы, но быстро сбился с пути. Перемены оказались такого масштаба, что Горбачев не смог понять даже их смысла, не говоря уже о том, чтобы контролировать их. В конечном счете он стал жертвой реформ, которые он начал.

— Горбачев был подлинным реформатором, но ему пришлось столкнуться с противодействием руководства коммунистической партии, которая противилась новациям, и это стало грозить его отстранением от власти, если бы он продолжал прямолинейное движение. Это привело его к тактическим компромиссам, в ходе которых он пытался избавиться от контроля КПСС. Его понимание реформ становилось все более радикальным и, будь ему дано еще несколько месяцев, он преуспел бы в отстранении от власти Коммунистической партии и основал бы государство, базирующееся на господстве закона, сохранил бы конфедеративный союз из основного числа советских республик547.

Заметим, что сам Горбачев настаивает на том, что он — подлинный и радикальный реформатор.

Что касается Ельцина (как ключевой фигуры драмы), то, как пишет Джек Мэтлок, «если страна дезинтегрирует далее, станет

дрейфовать в сторону болота преступлений и коррупции, порождая демагогические призывы восстановить империю, Ельцин будут видеться как трагический царь Борис Второй, чье правление спорной легитимности привело к «смутному времени» и национальному позору»548.

Есть специалисты этого периода, которые называют ключевой фигурой украинского президента Кравчука: единое государство без Украины, будь это унитарное государство, федерация или конфедерация, было нежизнеспособно. Кравчук не шел ни на какие компромиссы, независимая Украина была его целью. Ни Горбачев, ни Ельцин не могли воссоздать государства без той или иной степени содействия Киева, а в «матери городов русских» засели противники всего русского.

Необратимая инерция







Последнее изменение этой страницы: 2016-09-18; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.231.247.139 (0.02 с.)