ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

ГОБЕЛЕНЫ: Золотое Древо Арафинве



 

от Пробуждения Эльфов год 4284-й

 

…Годы, о годы… Капли крови вечности, вино, пролитое из чаши. А годы бессмертных долги — и как мучительны они здесь, в Смертных Землях. Сколько еще веков пройдет, прежде чем свет Амана вновь омоет прекрасное лицо Артанис Нэрвендэ — да и сбудется ли это? Валар не любят непокорных. А гордость противится покорности. Гордость — или гордыня…

…Дни Валинора были полны благословения. Те, кто узрел свет Земли Аман после веков Великого Странствия, благословенны — но тысячекрат благословенны те, кто родился здесь, в Пресветлой Земле. Избранная дочь избранного рода, соединившая в себе высшую кровь Ванъяр, Нолдор и Тэлери, прекрасная Артанис, блистательная Нэрвендэ — кто превзойдет ее из дочерей Элдар? Разве только Амариэ, любимица Манве, избранная его ученица… но Амариэ из Нерожденных, а они — особое племя среди Элдар. Амариэ — нежная, хрупкая красота, как радужно сверкающая капля росы на кончике травинки. Красота трепетная, трогательная, полная предчувствия мимолетности. Может, потому так нежно, с какой-то болью любит ее Финдарато, старший брат Артанис? А сама Артанис — воплощение торжествующей, ликующе-победной красоты. Ростом, силой и ловкостью не уступит она лучшим воинам в самых трудных состязаниях: дева, вобравшая в себя лучшие из даров, присущих трем племенам Элдар. В возвышенных искусствах сложения песен и танца она не уступит лучшим из Ванъяр; Ауле ставит ее выше многих мастеров Нолдор — разве что Феанаро, Махтан и Нэрданэл превосходят ее. А Тэлери дали ей неуемную кровь странников и жажду познания и поиска. Кто лучше Артанис?..

Как сливается свет Двух Дерев, так и в ней и брате слились все лучшие дары Элдар. Даже волосы ее были точь-в-точь переплетены лучами Лаурэлин и Тэлперион, и превыше всех сокровищ Элдар ценили ее густейшие пышные пряди…

Как давно это было… Феанаро, огненная душа, смотрел на нее своими мрачно пылающими глазами… Это льстило. Но родство было слишком близким, да и приязни никогда не было между детьми Мириэль и Индис. Какое же это было утонченное наслаждение — раз за разом отказывать ему… В знак любви эльфы дарили друг другу пряди своих волос, шелковую нить из вуали, красивые драгоценные безделушки… Феанаро она не осчастливила подобным подарком.

Тогда был великий день, но никто еще не ведал об этом, даже сам Феанаро. Он пришел к ней с безумным взглядом, — казалось, внутренний огонь сжигал его, — и упал на колени перед ней:

— Госпожа… прекраснейшая… я умоляю, снизойди хоть теперь! Я прошу так немного… только прядь! Только эти лучи света… О, если бы ты знала, что они значат для меня, эти сияющие, волшебные волосы…

Он говорил, глядя на нее с такой сумасшедшей жадностью, что она чуть ли не испугалась и, спрятав свое замешательство под маской застывшей надменности, молча выслушала его. А потом все так же молча, отстранение улыбаясь, показала рукой на дверь. Феанаро вскочил, стиснув зубы.

— Ты… ты еще пожалеешь! — крикнул он; ей даже показалось, что пламя плеснуло из его рта…

Кто же знал, что так обернется ?И не ее ли отказ стал источником многих бед, постигших Элдар ?Нет, нет ей пути в Валмар… Чем искупить, как искупить?.. А годы долги, годы тяжелы…

 

…Чистое золото волос, звездно-светлые лучистые глаза: старший в роду Золотого Древа Арафинве. Братья и сестра зовут его материнским именем — Инголдо: воистину благородством души, щедростью сердца он превосходит прочих Нолдор. Для прочих он — Финдарато. Только одна произносит это имя на Высоком Наречии — Артафиндэ: Амариэ Мирэанна, единственная любовь его сердца, далекая и светлая, как никогда не виданные им звезды над Смертными Землями.

— Расскажи мне об Эндорэ…

— Тебя не осудят ли за то, что ты слушаешь меня? — глуховато спрашивает Отступник. Финдарато смеется:

— Разве узнавать новое — это зло? И разве я — неразумное дитя, что за мною нужен присмотр? Расскажи.

…Отступник говорит долго, и завороженно слушает его старший сын Арафинве. Он не признается себе в этом, но образы Смертных Земель, которые рисует ему Отступник, уже давно заворожили его, и так хочется увидеть воочию все то, о чем говорит Черный Вала… Но есть еще вопрос, который до поры Финдарато не решается задать:

— Я знаю, что ты привнес в мир Искажение, что ты привел в него Смерть. Зачем?

Сведены в раздумье черные брови, похожие на крылья ласточки, колдовскими звездами мерцают глаза из-под длинных ресниц…

— Не искажение, Финдарато Арафинвион: изменение. Когда ты гранишь драгоценный камень, ты изменяешь его, но он от этого становится только прекраснее: разве это зло? Когда в песне ты находишь новые сочетания слов, ты изменяешь те, что существовали до тебя: разве это зло? Когда ты плавишь и чеканишь металл, оживляя его изображениями цветов и птиц, ты изменяешь его: разве это зло? И, если бы ты был властен над плотью мира и изменял бы ее, делая мир прекраснее, скажи — было бы это злом?

— Но что прекрасного в смерти? Мириэль Сэриндэ ушла навсегда из мира живущих, и Феанаро был лишен соприкосновения с ее душой: разве это благо? И назовешь ли ты благом ту боль, которую причинил уход Мириэль ее супругу Финве?

Несколько мгновений Отступник смотрит на Финдарато, глаза его заволакивает агатовый осенний туман.

— Жизнь не состоит из одних лишь обретений, Инголдо, — мягко и печально говорит он. — Не тебе сомневаться в этом. Но — нет, эту потерю я не назову благом. Здесь, в земле, не знающей смерти, такого не могло случиться. Боюсь, смерть Мириэль, как и рождение Феанаро, — часть Замысла, пока еще скрытого даже от нас. И все же нет ничего в мире, что не заключало бы в себе своей противоположности: если бы не эта утрата, разве мы говорили бы сейчас с тобой, Арафинвион?

— Это горькая мудрость, Мелькор, — золотоволосый опускает голову.

— Это двойственность мира, — отвечает Отступник. — Потери и обретения, радость и печаль… Как Жизнь несет в себе зародыш угасания, так Смерть таит в себе зерна Жизни; все имеет свое начало и свое завершение: но завершение пути не есть ли начало пути нового? Смотри сам…

И Отступник снова начинает рассказ, сплетая видения того, что никогда не увидеть живущим в Валиноре. Новый, неведомый мир открывается сыну Арафинве, и, уходя в него, дыша им, становясь им, он не может понять уже, кто идет сейчас среди горьких трав — по червонно-золотому ковру палой листвы — среди сияющих алмазной изморозью деревьев. Отступник? Он сам?..

 

…Тяжелая пелена снегопада закрывала поле, сжимала мир в белый кокон, и только у ног выбивались сухие былинки мертвых трав.

Он шагнул под арку ветвей — и мир превратился в зачарованный замок, где ветви деревьев, серебрящиеся ледяной корой, смыкались сводами, где выточенные изо льда шпили высоких елей казались узкими башенками, а замерзший ручей становился коридором через бесконечные анфилады ледяных залов, сотворенных холодом и деревьями: жизнью и смертным сном.

Он шел по лесу и вдыхал морозный воздух, ловил ртом снежинки, каждая из которых была величиной с маленький сугроб; он грезил наяву, он был сном этого леса, который ждал слова пробуждения и видел сны прекраснее яви. Он спал и бодрствовал; он жил — но кровь его замерзла в жилах: он жил спящим лесом. Он шел — но оставался на месте, и солнце, навеки застывшее где-то там, далеко, над самым краем бесконечного леса, серебрило и одновременно наливало чуть розоватым цветом ветви, выточенные из снежного обсидиана.

Хрустальный звон замерзших капель, неясные блики в осколках озерца, мягкий мех заснеженной хвои — все это звало раствориться во сне навеки, застыть в ледяном покое.

Он вздохнул — и ветви отозвались легким шорохом; он поднял глаза — и лучи заиграли на кристаллах снега; он улыбнулся — и увидел конец сказки и рождение жизни…

…увидел изумрудное свечение юной листвы, оттененное густой зеленью старой хвои. Жемчужные капли, оставленные ласковым дождем, дробили лучи света: казалось, камни начинали цвести. Во всем, что двигалось и не двигалось, чувствовалась неуемная радость пробуждения. Он спустился вниз по склону вместе с хохочущим родником, прошел мимо маленького, тихого озера, хранящего в себе холодный покой времени ледяных снов, вдохнул запах пробудившихся трав и цветов. Вот мелькнули снежинками ландыши, чуть наметились на ветках точки, где вспыхнут сочные карбункулы ягод кизила; паучьи лапы корней цеплялись за камни, уходили в землю, питая силой жизни распускающиеся, рвущиеся вверх, к небу, стрелы, словно выточенные из мягко светящегося хризопраза. И все вокруг наполнял звенящий хрусталь поющих струй воды, отовсюду звучали мелодии зарождавшейся песни жизни — и он сплетал воедино все ноты, объединял их в одну Песнь, наливавшуюся силой с каждым его шагом.

И мелодия обрела тяжелую, грозную мощь, восстала глянцевыми стенами, поднимающимися из иссиня-черной глубины, увенчанными белоснежными шапками пены: он шагнул на берег моря — моря, еще не оставившего зимнюю свою дикость, моря, певшего гимн непокорности и свободы. Густой, соленый ветер наполнил его грудь. Запах водорослей, соленые брызги, слезами стекающие по щекам, — вечное море, хранящее память былого и знание того, что будет, даровало ему истинную соль понимания, горькое счастье ведать.

И Солнце оторвалось от темных вод, поднялось вверх, в небо, даря всему вокруг свет и жизнь; и жизнь эта была — его жизнью, свет этот был — его кровью, лучился в его жилах. Он проснулся вместе с миром, а мир пел его пробуждение…

…солнце встало из моря, и наступило лето. Он шел по земле — изорванной оврагами, выжженной солнцем; а каменный скелет разрывал кожу Земли, прорывался наружу, и пыль скрипела на зубах, соленый пот стекал по лицу… Даже небо вылиняло, потеряло свою голубизну, выцвело под лучами огненного светила, надменно смотревшего вниз со своего сердоликового трона.

Время застыло в жарком мареве, а мир вокруг тек расплавленным металлом. Кровь стала густой и вязкой, тело плавилось вместе с камнями, рассыпалось пеплом по костям Земли. Ничто не смело жить под этим беспощадным светом.

А потом была ночь, и запах ночных трав, пение сверчков и кузнечиков — пробудившаяся в милосердном сумраке жизнь. И темное, бездонное озеро неба, вытканное прихотливым узором звезд — живых звезд, дышащих, шепчущих, поющих свою песню на границе звенящей тишины.

Он танцевал в хороводе звезд, подхваченный ночным ветром, плыл между небом и землей, и цветы ночи внизу не уступали светом своим жемчужинам неба в высоте. Королева-Ночь рассказывала свою вечную сказку, ожидая того мгновения, когда клинки лучей вновь разорвут ее мороки, выжигая жизнь, закаляя мир и того, кто жил этим миром в своем беспощадном пламени…

…и разлило солнце по небу золото и рубин, рассыпало их по земле. Ветер коснулся прощальной лаской напоенных заходящим солнцем листьев, и они закружились, играя, в недолговечном своем танце, одевая мир праздничным саваном. А небо оделось в изумруд и сапфир, рассыпало алмазы звезд, заострило темно-зеленые турмалины елей, и молочный туман лег на темный хрусталь озера.

Чаша с терпким вином коснулась его губ — безумие прощального танца, звон бубенцов, аромат полыни и вересковый цвет: скол времени.

И заскользили по зеркалу озера духи леса — пьяная ночным ветром звезда сорвалась вниз и вспыхнула костром на берегу, запели свирель и колокольцы, на грани теней закружилась в чарующем танце лунная ведьма: ветви деревьев сплели кружева, вторя ее колдовству, туман одел ее подвенечным покрывалом, аромат ночных трав укрыл озеро и костер, охраняя и оберегая. И, пробудившись, плыл в агатовом небе дракон, играя звездами и ветром — чаруя, зовя раствориться в опаловом потоке лучей…

Смеялась и плакала песня, плясала ночь; ночь укрывала землю, смывая печаль и усталость, даруя отдых и сны. Мир засыпал под колыбельную луны, улыбаясь в дреме, — засыпал, чтобы услышать новую сказку, чтобы проснуться к новой жизни…

…и в предутренних аметистовых сумерках ты шел по туману — ты засыпал вместе с лесом, и сорвавшийся с ветки последний лист падал всю твою оставшуюся жизнь. А ели взметнулись вверх призрачными башнями, и туман обнял тебя, все стало близким и далеким, а впереди чернела гладь обсидианового озера.

Память о жизни твоей и не твоей, о том, что было и чего не было, — все это звучало вокруг тебя, текло через тебя: черные стволы, шелест умирающей травы, мягкое одеяло хвои и ледяные искры звезд… Замер ручей в ожидании холода, застыли ветви, превратив песню в шепот, окаменело озеро. Мертвый лес, черный лес, спящий лес… Упали первые снежинки, запоздалыми каплями росы потекли по твоим щекам. Ледяная смерть даровала тебе свои слезы взамен тех, которых никогда не было у тебя…

 

…Золотоволосый смотрит и слушает, он пьет слова Отступника как горько-пряный яд, как густое терпкое вино, — вишня? терн?.. — как золото-пьяный мед иного бытия. И когда истаивает видение, может только выговорить пересохшими губами:

— Я хочу видеть все это. Хочу посмотреть своими глазами.

— Навряд ли тебе позволят: здесь вы под рукой Валар, и они не спешат освобождать вас от этой опеки.

Финрод смеется:

— В треснувшей форме отлито! Разве познание и постижение — зло? А если это благо, то как Великие могут воспретить подобное? Олве — мой родич, он не откажет мне в корабле…

— Но там, вне Земли Благословенной, Финдарато, — там мир меняется, там Время идет: Время властно над всем, что есть живого в мире; властно будет оно и над вами. Здесь твои фэа и роа поддерживают друг друга, здесь они в единении покоя, здесь их хранит кокон неизменной Вечности: там фэа будет медленно сжигать роа, пока от тела твоего не останется лишь любящее воспоминание обитавшего в нем духа. И ты, зная это, согласен променять омут Вечности на реку Времени?

Вместо ответа Финрод спрашивает:

— А ты сам, ты тоже вошел в эту реку?

— Да, — отвечает Отступник.

— Почему?

— Ты видел.

— Так зачем же ты спрашиваешь меня? — улыбается Финрод. — Ты ведь сам говорил: уставших ждет Чертог Перерождения и обновленная жизнь…

Неожиданная мысль стирает улыбку с лица сына Арафинве, заставляет его снова сдвинуть брови в неясной тревоге:

— А ты? Тебя тоже ждет Перерождение?

Глаза Отступника тонут в темных полукружьях, Ночь заполняет их — Ночь Смертных Земель, которых Финдарато Арафинвион не видел еще никогда:

— Моя судьба неведома мне. Иногда мне кажется, что я разделю путь Младших Детей… Но одно я знаю наверное: Чертог Перерождения — не для меня. Исцеление в Земле Аман идет об руку с Забвением, Финдарато, — и я не хочу такого Исцеления…

 

…Серебряные кольца, тончайший филигранный узор — как кружево инея на ветвях:

— Возлюбленная, нареченная моя — сердце мое не знает покоя, сердце зовет меня в Смертные Земли… ты — пойдешь ли со мной?

Озера, скованные льдом, — глаза твои, Амариэ…

— Вы, Нолдор, словно бы лишены цельности: чего вы ищете? Что гонит вас туда, где царит мрак, где вас подстерегает опасность? Нет, Артафинде, я не разделю этот путь с тобой. Если хочешь, чтобы серебро обещания стало золотом союза, ты не покинешь меня. Выбирай между мной и Сирыми Землями; выбирай, что тебе дороже, Артафинде!..

…Но непокой уже поселился в его сердце, и зов Эндорэ все неотступнее звучал в его душе; и в роковой час не клятва крови вела его — он сделал выбор, и Валар более не властны были удержать его, ибо нет ничего в мире, что не заключало бы в себе своей противоположности: смерть Финве распахнула перед его потомками золоченую клетку Валинора… Среди мрака, укрывшего Землю Благословенную, стоял золотоволосый сын Арафинве перед своей возлюбленной. Он не говорил ничего — все было ясно без слов.

Я ухожу, Амариэ мэльда. Мой выбор сделан. Идем со мной — я покажу тебе новый мир, мир, которого ты не знаешь, мир, в котором мы сложим свою Песнь… Идем со мной — рука об руку, до конца Пути. Идем со мной…

Мне запретно следовать за тобой, Артафинде. Я не покину Благословенную Землю. Я не нарушу воли Короля Уходи, если таково твое желание; я же у ног Великих буду молить о снисхождении и милости к отступникам. Прощай.

А в глазах ее, похожих на ледяные голубоватые звезды, читал Финдарато Арафинвион: Ты выбрал, Артафинде,и мы никогда не будем вместе.

Никогда.

 

Темное золото — словно медь и железо Нолдор сплавили со светлым золотом Ванъяр: Ангарато Ангамайтэ, властитель кузни, песнь молота. Он стал одним из первых, кому по душе пришлось ковать клинки — власть над металлом, пляска светлой стали заворожили его. Он был — твердость и верность, он был — опора и честь. И, когда старший брат избрал путь в Смертные Земли, без колебаний последовал за ним: так верный вассал пошел бы за своим сюзереном.

…и едва ли не больше, чем самого Финдарато, потрясла его чудовищная резня, учиненная в Алквалондэ сынами Феанаро. Он увидел, как танец светлой стали обернулся смертью, кровью и черным пеплом на мерцающих белых камнях Гавани; он видел нестерпимую боль, плескавшуюся в звездных глазах Олве…

И тогда Ангарато принял свою клятву. Он шел в Эндорэ для того, чтобы остановить стальной танец Смерти — тот танец, которому прежде отдавался с таким упоением. Он шел для того, чтобы остановить пророчество, чтобы никогда не стали истиной слова изреченной Судьбы: и брат предаст брата, и страх предательства будет вечно преследовать вас…

 

Червонное золото, Ярое Пламя, непокой огненной души: Айканаро Амбарато, ведомый Судьбой… Здесь он не находил своего предначертания — здесь, в вечности покоя. Юный, стремительный, подобный узкому острому клинку — ни на миг сомнения не посетили его, когда старший брат сказал им: Я ухожу в Смертные Земли — кто из вас последует за мной?

Не усомнился, потому что знал: там, в Покинутых Землях, он встретит наконец свою Судьбу.

…И было — мерцающее зеркало Тарн Аэлуин, юный свежий запах высоких трав, и солнечная горечь сосновой смолы на языке — и Она, дева в венке из белых цветов Ночи на темных волосах, его колдунья, его Песнь, его любовь в венце из печальных звезд Эндорэ… Из Ее ладоней пил он родниковую воду, как пьют новобрачные вино на свадьбе, и сплетались их руки, как те пути, которым никогда не слиться воедино, и ветер переплетал их волосы — червонное золото закатного солнца и черный шелк ночи…

Ничего не было больше — только глоток родниковой воды и соприкосновение рук в горькой и сладостной муке встречи-расставания.

Но это было — потом.

А сейчас Айканаро Ярое Пламя делал первый шаг навстречу своей непредреченной Судьбе…

 

ГОБЕЛЕНЫ: Исход Нолдор

 

от Пробуждения Эльфов годы 4272 — 4283-й

 

Розовый нежный жемчуг перекатывается, мерцая, в перламутровой чаше. Тэлери любят жемчуг. Их юноши и девушки часто далеко-далеко заплывают в Море, поднимая со дна дивной красы раковины, и диковинные рыбы со светящимися плавниками играют с пловцами. Почти все Тэлери носят украшения из жемчуга, кораллов и раковин; и сам дворец Олве Кириарана в Алквалондэ похож на огромную хрупкую белую раковину. Здесь вечные ласковые сумерки, и дворец тихо мерцает на берегу. Набегают и отступают волны — это они поют? или это голоса Детей Моря, Тэлери? Даже тот, кто слышал Ванъяр, все же не может не поддаться странному тревожащему очарованию этих мелодий. Песни Ванъяр — для пиров, для празднеств, для состязаний, где сплетают слова со звоном струн; песни Тэлери — для размышлений, ласковой печали и манящей мечты…

Нэрвендэ Артанис задумчиво покачала головой:

— Какие песни… Почему, государь, так редко твои подданные бывают на пирах в Валмаре?

— Мы не очень любим громкое и яркое. И не слишком довольны покоем.

— Нолдор тоже.

— Нет. Вы ищете другого: не находить, но подчинять и переделывать. Впрочем, не мне судить. Я не нолдо. Прости, если я не так понимаю твой народ.

— Я сама уже не понимаю… Но ведь и я не совсем нолдэ. Могу ли я называть тебя отцом, отец матери моей?

— Конечно, дитя мое. Но что тревожит тебя? Что случилось в Валмаре? Или новая беда постигла Тирион? Я слышал уже об изгнании брата твоего отца. Печалюсь о горе Финве, но Феанаро достоин наказания.

— Отец мой, непокой поселился в душах Нолдор. Может, это воистину слова Мелькора подняли муть со дна наших сердец… но, как это ни ужасно, мне сдается, что во многом он прав! Или иногда истина и ложь идут по одной тропе? Может ли это быть? И как тогда отличить одно от другого? Теперь мое сердце — как пойманная птица. Мне стало тяжело здесь. Что я могу? Все говорят — ты первая из дев Элдар, ты сильнее всех, умнее всех, прекраснее всех… Зачем мне это, если я ничего не могу? Ничего не могу изменить здесь так, как хотелось бы мне… Это, наверно, греховно, ведь нам говорили, что так начался путь Мелькора. Неужели мы в сердцах наших склоняемся к Тьме? Я боюсь себя, я не понимаю себя… Я хочу творить — творить в мире, покинутом нами. Что-то гонит меня туда.

— Но, может, так и должно быть? Не будет дурного, если ты откроешь свои думы Великим. Кому, как не им, знать о нас то, чего мы сами не знаем? Если это болезнь, то в Валиноре ты найдешь исцеление от любой горести…

— Нет, отец мой. Мириэль не вернулась.

Олве тяжело вздохнул.

— Не печалься. Ступай, откройся Великим. Не грусти, дитя мое.

Он поднял кувшин, сделанный из раковины, налил в чаши прозрачного зеленовато-золотого вина — жемчужины закружились на дне:

— Это вино благословила Йаванна. Оно развеселит тебя. Не должно печалиться тем, кто высок духом! Дочь дочери моей, не печалься! Знай — если желания сердца твоего будут угодны Великим и если путь твой поведет тебя в Забытые 3емли — не заботься о корабле. Он уже ждет тебя. Смотри!

Олве поднялся и шагнул к витражному окну, толкнул створку — и она бесшумно открылась наружу. Зеленовато-золотые, как вино, волны тихо покачивали серебристо-белые корабли. Один из них, показалось дочери Арафинве, только что вернулся из плаванья — его сонные паруса слабо вздувались и вновь опадали, словно спокойно дышали. Серебристо-пепельные волосы Олве тихо шевелил ветер, широкие рукава его белого одеяния напоминали крылья чайки.

— Вот тот, — указал король. — Это мой корабль. Я дарю его тебе, дочь дочери моей!

 

…Что было потом? Элдар не умеют забывать, нет им такого милосердного дара. Иногда невольно позавидуешь Смертным — им дано забвение. Или это возмещение за смерть? Одни Великие ведают…

…И медленно угас Свет, и звезды, как тысячи кровоточащих ран, испещрили небо. Угас Свет, и встал ужас в сердцах. Ночь бесконечная пала на Валинор, ночь, полная дымного чада факелов, ярости и боли.

Что было? Застывшие, широко открытые глаза Финве, похожие на серое стекло… В первый раз Нэрвендэ Артанис видела смерть. Это было неестественно. Это было страшно — так страшно, что она не могла отвести глаз от навсегда застывшего лица. Не в силах осознать этот ужас, Артанис только удивлялась охватившему ее цепенящему мертвенному спокойствию. Горели факелы, и свет их красил все вокруг в цвета крови и раскаленной стали. Ей казалось, что Феанаро сейчас так же опалит каждого своим прикосновением… И была — окровавленная рубаха Финве в руках полубезумного от горя и ярости Феанаро, и он швырнул ее в лицо посланнику Валар, обвиняя их в этом убийстве, ибо они — родня Моринготто. Тогда впервые прозвучало это имя — Моринготто. Моргот. И сын убитого требовал у родичей убийцы виру за отца. На него было страшно смотреть — и невозможно не смотреть, страшно было слушать его — и невозможно не слушать. Как болью пронзает укус огня, так сам огонь рассеивает тьму — опасен и прекрасен; так речь и вид Феанаро заставляли подчиняться ему — без принуждения, с яростным жестоким восторгом. Артанис назвал ее отец, но сейчас она была воистину Нэрвендэ. И была клятва — та самая роковая клятва в чаду и огне факелов, в хищно-алом блеске обнаженных клинков… И — едва ли не страшнее ярости Феанаро — слезы Нолофинве, алые, как кровь, в отблесках огня. Он не клялся — но меч, взлетевший к небу, был его клятвой — клятвой мстить за отца. Это было понятно всем и без слов.

Именно тогда она поняла, что все изменилось. Теперь она должна была уйти, хотя также не давала клятвы. Ее вела не месть: жажда изменить этот мир так, чтобы не видеть с мучительной неотступностью застывшие глаза Финве, чтобы, вернувшись, сложить к ногам Валар мир, избавленный от боли, горя и злобы… Кто знал, что самое страшное зло свершится в Валиноре, что злом будут сами Нолдор, что это зло они понесут в Сирые Земли… Кто знал…

Она первая принесла Тэлери вести о случившемся. Олве нервно вышагивал по залу:

— Теперь тебе нельзя плыть.

— Нет, отец мой! Именно теперь. На мне нет греха. Должен же быть хоть кто-то, кто сможет образумить их! Я их крови. Мне поверят. Ведь, если не это, они прибудут туда в великом гневе и ярости и сгинут все!

— Но…

Олве не успел ответить. В зал вошел эльф в серебристо-белом дворцовом одеянии и сказал, что Феанаро требует встречи…

Она помнила эту битву, короткую и страшную. Тогда Нэрвендэ воистину стала равной мужам, и кровь ее родичей до локтя обагрила ее руки. Это было страшно и красиво — убивать, и ужас в ее сердце боролся с восторгом. Помнила, как застыло все на миг, когда вдруг — глаза в глаза — она встретилась с Феанаро. Потом судьба развела их.

— Не стой на моем пути, женщина, — прорычал он.

— Я всегда буду на твоем пути! — тем же тоном ответила она. Сзади кто-то крикнул, Феанаро обернулся, и Нэрвендэ шагнула в сторону — на помощь Олве. А ведь ударь она тогда — все изменилось бы…

Олве был ранен, и она на себе волокла его к кораблям. Нолдор уже облепили палубы, как муравьи, и лишь корабль самого Олве еще защищали. Резня была сзади, бой был впереди, оставался лишь один путь — пробиться на корабль. С десятком-другим Тэлери они проложили себе дорогу. Корабль отошел от берега, и оттуда они с бессильной яростью наблюдали за резней и за гибелью оставшихся кораблей, ненужных Нолдор.

— Иди за ними! — сквозь зубы прорыдал Олве. — Иди! Теперь я прошу тебя об этом. Покарай их ты, если Валар это допустили! Отомсти за нас, дочь моей дочери!

Нэрвендэ молча стиснула руку Олве.

…В опустившейся на Валинор ночи, рассекаемой пламенем пожара, на берегу увидели Нолдор высокую мрачную фигуру Владыки Судеб. И голос, страшный своим спокойствием, изрек их судьбу:

— Отныне изгнаны вы из Валинора, и нет вам пути назад. Гнев Валар падет на род Феанаро, проливший кровь сородичей своих, и на тех, кто последует за ним. Клятва ваша будет вести вас и обратится против вас; сокровищами, о которых клялись вы, вам не владеть никогда. Все начинания ваши обратятся во зло; и брат предаст брата, и страх предательства будет вечно преследовать вас.

Вы, пролившие кровь собратьев ваших, заплатите кровью за кровь, и за пределами земли Аман будете блуждать в тени Смерти. Эру предрек вам бессмертие в Эа, и немощь телесная не может коснуться вас, но вы можете быть убиты — клинком, пыткой и горем; и будет так. И ваши бездомные души придут в Чертоги Мандос и будут блуждать там, лишенные плоти; и не будет милосердия вам, хотя бы и все, кого убили вы, просили за вас. Тем же, что останутся в Средиземье, жизнь станет в тягость, и будут они подобны бессильным теням пред лицем тех, кто идет следом за ними. Таково слово Валар. Такова ваша судьба, и вам не избегнуть ее, ибо она — в вас самих.

— Я все равно уйду туда, — шептала Нэрвендэ. — Я поняла. Я — кара Валар. Я — меч в их руках…

В бесконечной ночи ушел от берегов Аман среброкрылый корабль; и раньше воинства Нолдор принесли волны дочь Арафинве к берегам Смертных Земель, во владения Кирдана.

Как описать это одинокое странствие во мгле? Она одна была на борту — она и ее думы, ее страх, звавший назад, к ногам Валар, в уютную спокойную безопасность. И ее жажда познания и странствий, сильнее которой нет ничего в мире. Как хорошо она понимала своего брата, Финдарато… Где он сейчас? Нолофинве, если не отступится, вынужден будет идти через льды — другого пути нет, ведь кораблей уже не осталось. И вряд ли Тэлери будут помогать родне убийц, да еще и против воли Валар. Одинокие, покинутые всеми… Что осталось у них, кроме отваги и чести? Она хорошо знала — они не захотят потерять последнее… Значит, невиновным — самая тяжкая дорога…

Сквозь туманы и мрак, сквозь безвременье несся корабль, и ветер Эндорэ бросал ей в лицо пригоршни соленой влаги, ветер нес незнакомые, мучительно манящие запахи неведомой земли… И — звезды! Как их было много, как ярко горели они здесь! И казалось Артанис — сама Элентари освещает ей дорогу. Воистину судьба сопутствовала дочери Арафинве, и довелось ей стать вестницей — но вестницей скорби: как Олве узнал от нее о раздоре в Доме Финве, так Элве поведала она о Сильмариллах, о смерти Финве и Исходе Нолдор — но ни о клятве Феанаро, ни об Алквалондэ рассказать так и не смогла. Это сделал ее брат, Ангарато Ангамайтэ…

 

Как забыть путь из Эглареста в Менегрот — на белых конях, среди звонкого света звезд? Каким огромным был мир, открывшийся дочери Валинора!.. Щемило сердце от мимолетности, невозвратимости этой недолговечной красоты, и светлая печаль осеняла своими крылами дочь Валинора…

И был пир в Менегроте. Она слышала пение Ванъяр — но с чем сравнить песни Даэрона? Или резковатую красоту рун Синдар? В очах детей Валинора — вечный свет Дерев; в глазах Синдар — бездонное звездное небо Смертных Земель…

Весел и радостен был пир в честь гостьи из Благословенной Земли — а Нэрвен Артанис все медлила, страшась минуты, когда нужно будет поведать все… Снова запела флейта Даэрона, и голос, вознесшийся серебряной птицей под своды зала, подобные звездному небу, заставил ее вздрогнуть и обернуться.

Нэрвен замерла. Никогда не доводилось ей видеть такой красоты — красоты, в которой сплелось сияние Бессмертного Амана и прозрачной печали Эндорэ. Лютиэнь, дочь Тингола, пела в ее честь — и было в этой песне предчувствие несбывшегося — несбыточного, невозможного…

Тогда она и увидела его. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив на груди руки, и смотрел на нее — молодой синда, ни статью, ни ростом не уступавший Тинголу. Стройный, гибкий, легкий в кости, он похож был на юное дерево; бледно-золотые, как лучи весенней луны, волосы его рассыпались по плечам — светлая волна скрыла лицо, когда синда склонил голову, приветствуя дочь Валинора, он нетерпеливым резковатым жестом отбросил назад непокорные пряди и прямо взглянул на Нэрвен.

И с этого мига она не видела больше ничего, кроме глаз этих — темно-серых, мерцающих, как звезды в вечернем тумане.

— Келеборн, мой внучатый племянник… — донесся до нее голос Элве.

…Серебряное Древо, неувядающий Тэлперион, Нинквелотэ в короне белых цветов…

Келеборн шагнул вперед; их руки соприкоснулись:

— Галадриэль, — одними губами, — венчанная сиянием…

 

АСТ АХЭ: Тростник на ветру

 

от Пробуждения Эльфов годы 4269-й, октябрь — 4283-й, февраль

 

…Я ухожу. Если это твой выбор — я буду ждать тебя, Суула.

Он не знал, что делать. Не было ему места больше нигде — ни в Обители Мандос, ни в Садах Лориэн. Ни в самом Валиноре. Не сразу он решился шагнуть в неизвестное.

А решившись, распахнул крылья.

 

Незнакомое, удивительное, непривычное чувство: полет. Серебряный ветер в лицо — ветер, несущий ледяные соленые брызги моря. Потом — сухой горький запах незнакомых трав. Чужой земли.

Она неласково встретила его, эта земля. Скомкала, смяла крылья, бросила вниз, в кипящий снежной пеной прибой, на острые клыки скал. Он закрыл глаза…

Чьи-то руки подхватили его, огромные крыла рассекли воздух, и — мгновенья, показалось, не прошло — майя ощутил, что лежит в жесткой высокой траве.

Иди , нерожденный, - почудилось, проговорил знакомый голос. Иди сам по этой земле. Ты будешь узнавать ее, а она — тебя. Иди. Я жду тебя. Иди…

 

…он шел.

По прибрежному песку среди сухих стеблей поседевших от соли трав; по серебряному и бархатно-зеленому мху среди медных колонн сосен; под высоким сводом неба, то прозрачно-светлого, то затянутого низкими серыми тучами, то глядящего на него бессчетными ясными глазами звезд; под дождем, под водопадом золотых солнечных лучей, встречая грудью горький непокойный ветер незнакомой земли -

Он шел.

У обрывистого берега реки он видел стремительных ласточек, которых задержала на севере теплая осень; возню тоненько тявкающих золото-рыжих лисят в высокой шелковистой траве; тонконогих пугливых ланей и гордых королевских оленей, чья шкура отливала огнем заката; притаившись в кустах, беззвучно смеялся, глядя на забавный полосатый выводок диких поросят (с их клыкастыми угрюмыми родителями он предпочел не заводить близкого знакомства); видел однажды даже лося в тяжкой короне рогов — глаза у лося были большие, бархатно-темные, почти по-человечески грустные…

Земля щедро одаривала его поздними ягодами — тело майя не требовало пищи, но густо-багряная клюква, горьковато-кислые коралловые грозди рябины и розово-алые брусничины казались удивительно приятными на вкус. Грибов в эту осень тоже было во множестве, однако майя такую диковину видел впервые и, хотя подозревал их в съедобности, попробовать все же не решался — только любовался иногда солнечными россыпями лисичек на зелено-серебряных мшаниках, разноцветными шляпками сыроежек, розовыми, с кольчатым рисунком и короткой мягкой бахромой рыжиками да бархатистыми крепенькими подосиновиками и белыми. Нахальные ярко-алые и оранжевые в белом крапе мухоморы и изысканные зеленовато-белые в кружевных оборочках поганки он нюхом признал несъедобными.

Он шел, узнавая Арту. И она узнавала его, принимала — еще чуть настороженно, уже без неприязни. Он не знал, что значит — причинять зло или боль; потому как не боялся лесного зверья, не испугался и охотника, встретившегося ему однажды на рассвете.

— Рах-ха! — Охотник вскинул левую руку ладонью вперед. В правой он крепко сжимал копье с железным грубой работы наконечником. Копье было тяжелым, с перекладиной — на крупного зверя. Наконечник целился в грудь майя. Тот улыбнулся со всем дружелюбием, на какое только был способен, развел руками, показывая, что оружия у него нет. Разглядывал охотника, надо признать, с откровенным любопытством; тот сдвинул брови — нападать не собирался, но и копья не опустил. Молчание затягивалось. И тут майя осенило.

— Иртха? — спросил осторожно.

— Йах, — коротко ответил охотник. — Йерри?

Иртха их называли — йерри, вспомнил майя. Эллери. Значит, иртха посчитал его одним из них. Или одним из тех, кто живет на островах… как он говорил? — да, на Островах Ожерелья. Тот народ почти так же зовут: Эллири. Ладно, йерри так йерри.

Майя кивнул.

Охотник опустил копье. Майя перевел дух и решил ковать железо, пока горячо.

— Ортхэннэр? — не забывая доброжелательно улыбаться, спросил он.

— Ортханна? — переспросил охотник.

— Ну, да… то есть, йах. Ортхэннэр. Гортхауэр, — всем своим видом майя выражал горячее желание узнать, где оный Ортханна, тьфу, Ортхэннэр, сейчас находится. Пожалуй, и себе самому он не смог бы объяснить, почему спросил об Ортхэннэре, не об Отступнике.

— Ах-хагра Гортхар, — удовлетворенно проговорил охотник. И разразился речью, явно непривычно длинной, из каковой майя, сосредоточившись, понял, что великий вождь Гортхар живет в обиталище у Трехглавой Горы и что идти к нему надо вдоль гор, туда, куда уходит Горний Огонь, а у озера, похожего на большой глаз, пройти через горы по перевалу.

Слов благодарности на языке иртха майя не знал.

— Халлэ, — сказал по какому-то наитию.

Иртха неожиданно скупо улыбнулся и, проворчав что-то («Доброй дороги», — понял майя), без шороха скрылся в густом подлеске.

 





Последнее изменение этой страницы: 2016-06-07; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.221.159.255 (0.032 с.)