Как будет выглядеть новорожденный?



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Как будет выглядеть новорожденный?



 

— Разумеется, мы ждали от вас этого вопроса, и вы имеете полное право получить на него ответ прежде, чем согласитесь на наше предложение, — сказали мы ей. — Насколько мы знаем, ребенок будет выглядеть точно так же, как и любой другой новорожденный, однако все его органы, в том числе и органы чувств, и его члены будут иметь совершенно иное назначение, чем у остальных людей. Например, в каждом его глазу будет по три зрачка. Свой взгляд он или она сможет послать в любой конец Вселенной со скоростью, превышающей скорость света… Поэтически выражаясь, можно сказать:

 

Один зрачок зрит время,

вечность зрит второй,

а третий видит то, что за углом…

 

Эти слова вызвали у барышни Даласены тревогу, и она задала мне вопрос:

— Ты что, хочешь, чтоб я родила урода? Говори, если я соглашусь, мой ребенок будет похож на меня? Или хотя бы на своих отцов? Или на отца-женщину?

— Ответить на этот вопрос трудно. Он не будет похож на вас. Или на них. Вы начнете походить на своего ребенка с того момента, когда произойдет оплодотворение. Это так, и с этим вам придется смириться…

* * *

Однажды вечером, когда звезды барышни Даласены вошли в транзит «Я не совсем понимаю, что происходит на самом деле», она позвонила в дом номер 59 по улице Карагеоргия. В доме ее ждал господин Лисинский, ужин и приготовленная постель, а в небольшом флигеле во дворе — его жена Исидора с заряженным револьвером. Такую опасность мы, разумеется, предвидели, однако нам пришлось пойти на риск и положиться на то, что барышня Даласена выкрутится из этой ситуации сама.

Выходя из дома около полуночи, Даласена думала примерно следующее: «Ну если это не чистая девятка, то не знаю, что делают в постели другие женщины и куда они суют эту штуковину, для того чтобы заслужить лучшую оценку…»

 

В это время в маленьком флигеле из темноты прихожей за любовницей своего мужа наблюдала госпожа Исидора, готовясь выстрелить в нее через стеклянную дверь, разделявшую лестницы двух этих зданий. Но она не выстрелила, потому что окаменела от изумления. Спускаясь по освещенным ступеням дома 59 по улице Карагеоргия, барышня Даласена повернула голову и через эту самую стеклянную дверь посмотрела прямо в дуло револьвера — другими словами, прямо на госпожу Исидору Лисинскую. В каждом глазу у Даласены было не по одному зрачку, а по три, так что глаз напоминал пуговицу с тремя дырочками. И эти глаза прекрасно видели сквозь ночь и госпожу Исидору, и пулю калибра 6.35 в стволе ее револьвера. К легкому удивлению их хозяйки, они видели под платьем у госпожи Исидоры, в темноте ее груди, два прозрачных соска. Барышня Даласена приветствовала госпожу Лисинскую кивком головы и легкой походкой зашагала в полночь улицы Карагеоргия.

Она не вполне понимала, что именно происходит на самом деле, но мрак для нее больше не существовал. Нам, однако, все было ясно. Теперь из нее смотрело ее дитя.

 

 

Ловцы снов

 

Действие происходит в домах Тодора Милишича и торговца Николича, улица Карагеоргия, 42 и 44

 

 

ЧРЕВОУГОДИЕ — четвертый из семи смертных грехов. Данте помещает чревоугодников в пятый и шестой круги «Ада» и в «Чистилище». Иероним Босх видит их стадом свиней, а Шагал на астрологической ладони с семью пальцами связывает чревоугодников со средним пальцем, который указывает на Солнце.

 

ДВА ПИСЬМА

 

Мне часто случается получать письма от незнакомых людей. Так вышло и в этот четверг. За одно утро я получил два таких письма, оба с приглашением на ужин. Причем время и день в них совпадали. Вот как звучало одно из них:

Любовь моя,

какая большая любовь не сталкивалась с непреодолимыми трудностями?

В моих снах сейчас снова осень и ночь, а после тебя осталось несколько невыметенных теней и фруктовых ароматов. Ожидая тебя, я убрала в комнате и украсила ее цветами, причесалась гребнем из козьего рога, но мои сны остались в беспорядке, а мои волосы во сне растрепаны, и нет там цветов, которые пахли бы явью, но цвели во сне, и нет гребня, который может причесать и тебя, и меня…

В зеркалах я отсыпалась вволю и нежилась в ванных комнатах. Сейчас мне хочется вон из них, хочется в жизнь.

Сегодня вечером, как только засветится циферблат часов на кафедральном соборе, я буду ждать тебя на маленьком городском рынке. Приходи еще раз посмотреть на свою былую любовь. Я жажду тебя так же страстно, как живой алчет земли, которая может родить человека. Окружи меня любовью и милостью своею: в каждом уголке уст моих горькая слеза учит о чистой небесной слезе, которая лечит. Подумай, что это, возможно, последняя наша встреча перед страшным концом.

Тебя зовет та, судьбу которой скроил ты.

Твоя В. М.

P. S. На Савском склоне есть два красивых особняка конца позапрошлого века. Один из них называют «дом, выкрашенный чаем». Он расположен на улице Карагеоргия, под номером 44. Там, в «доме, выкрашенном чаем», я буду ждать тебя на ужин. Если ты получишь приглашение из соседнего здания, под номером 42, того, который прозвали «голубым домом», заклинаю тебя, отдай предпочтение моему предложению.

* * *

Вот так звучало одно из тех двух писем, которые я получил в тот день от неизвестных отправителей. Второе представляло собой крайне краткое приглашение на ужин в тот же вечер, правда по другому адресу: предлагалось прийти в Голубой дом (Кара- георгия,42). Совершенно очевидно, что именно об этом приглашении и говорилось в первом письме. Второе письмо было тоже подписано инициалами: д-р И. С.

«Я свою душу не на помойке нашел, — было первое, что я подумал, — зачем мне своими собственными ногами идти неизвестно к кому, кто не хочет назвать даже имени?»

Но потом я снова вернулся к письмам. И должен признаться, что некоторые фрагменты фраз звучали знакомо… Мне показалось, что второе приглашение, за подписью «д-р И. С.», написано мужчиной, а первое, звавшее на ужин в Дом, выкрашенный чаем, было, конечно же, самым настоящим любовным посланием от какой-то женщины. Тут я вспомнил одно изречение насчет того, что когда человеку в годах предлагают любовь, то это всегда подарок, на который он не вправе был рассчитывать. И я решил навести справки об этих домах.

Итак, речь шла о двух красивых, но изрядно обветшавших зданиях, стоявших вплотную друг к другу на прибрежье Савы. Оба были построены в конце XIX века; один некогда принадлежал торговцу по фамилии Николич, и над его крышей возвышалось некое подобие купола; второй, с магазинчиками на первом этаже и квартирами на втором, был собственностью некоего Теодора Милишича. И в том, и в другом доме верхний этаж был заперт на ключ, и на попытки до кого-нибудь докричаться отвечала тишина. Соседи рассказали мне, что наверху была дубовая дверь, соединявшая оба здания. Вот и все, что мне удалось узнать.

Между тем, когда я снова принялся рассматривать письма, то заметил еще кое-что: в них была использована моя манера расставлять знаки препинания. Это заинтриговало меня еще больше, я заколол галстук булавкой с зеленым камнем, предохранявшим от сглаза, и решил принять оба приглашения. Проверил, хорошо ли помню заклинание, тоже от злых чар, которое действует уже благодаря тому, что его помнишь, переложил его из дальнего кармана памяти в ближний и отправился в указанное место. Дома стоят рядом, так что установить, кто куда меня зовет, будет нетрудно, подумал я, однако, спустившись на улицу Карагеоргия, оказался перед дилеммой: куда идти сначала — в Голубой дом или в Дом, выкрашенный чаем? В конечном счете это безразлично, подумал я, держась одной рукой за булавку в галстуке. А дома эти были словно две сестры, ночью краше, чем днем. Они купались в лунном свете, наполненные скрипом дверей, стуком оконных рам, потрескиванием половиц и таинственными вздохами и шепотами, которые вдохнули в них плотники, возводившие их еще в 1890 году. И тут вдруг в окнах зажегся свет. Сначала в одном блеснул желтый, потом в другом голубой, и этот голубой свет в окнах верхнего этажа показался мне двухслойным.

«Мужской и женский голубой», — подумал я и решил войти.

 

Дом, выкрашенный чаем

 

(улица Карагеоргия, 44)

Когда я вошел в просторную залу на первом этаже Дома, выкрашенного чаем, посредине я увидел роскошно сервированный стол и за ним трех красивых молодых женщин. У одной лицо было цвета миндального ореха, у другой — цвета ядра этого ореха, а губы третьей, как в стихах, походили на раздавленную вишню. Все три были мне совершенно незнакомы…

На стенах я заметил несколько старинных полотен в черных голландских рамах. Самое большое запечатлело «заикающуюся девушку», а два поменьше — «зевающего господина» и «старуху, которая не может прекратить икать». В углу стоял рояль на колесиках, с оглоблями, словно это фиакр, только без лошади. Напротив рояля висела написанная на зеркале икона. На ней были изображены Богородица и Христос, благословляющие волшебный, животворящий источник. Вода его переливалась как настоящая, потому что кисть живописца не тронула зеркальную поверхность стекла. Рядом с иконой находилась та самая дубовая дверь, которая вела в соседний Голубой дом.

— Наконец-то! — воскликнули в один голос все три дамы и поднялись со своих мест, приветствуя меня, притом что ни одна из них не подала мне руки, словно опасаясь прикоснуться ко мне. Мы расселись за столом, служанка, одетая в белое, внесла в комнату поднос, на котором под стеклянным колпаком лежала колода карт. Сидевшая рядом со мной женщина, у которой из-за манжеты выглядывал платочек с монограммой «А», вышитой в виде еврейской буквы «алеф», взяла карты, сняла и протянула колоду мне, предупредив, что брать следует только три. По три карты взяли и остальные. После этого служанка собрала вытянутые карты, и я заметил, что, проходя мимо окна, она украдкой вытерла занавеской свое вспотевшее лицо…

— Вы знаете, зачем нужны эти карты? — спросила меня дама, сидевшая справа.

— Я все объясню, — вмешалась та, у которой был платок с монограммой. — Колода играет роль меню. Вытащив три карты, ты выбираешь, что тебе подадут на ужин. Каждой карте соответствует одно блюдо.

Однако я вижу, ты нас не узнал, — продолжала щебетать она, — впрочем, ничего удивительного, ты и тогда не обращал на нас особого внимания, ты нас забыл еще в прошлом веке.

— По правде говоря, в двадцать первом веке я чувствую себя не самым лучшим образом. Может, поэтому…

— Я помогу тебе вспомнить, кто мы такие, — проговорила она в ответ… — Вечером, заснув, мы превращаемся в актеров и выходим играть свою роль, всякий раз на новую сцену. А днем? Днем, наяву, мы разучиваем эту роль… А ты, ты тот, кто приходит в зрительный зал посмотреть наш спектакль, а вовсе не играть в нем. — Произнеся этот текст, красавица вперила в меня взгляд и спросила: — Итак, ты не узнал меня? Нет? А когда-то ты так меня любил!

— Главная особенность всех нас, живущих в двадцать первом веке, — это то, что мы забываем все, что было в прошлом, двадцатом. Душа наша стала куцей и мутной.

— Но те слова, которые я сказала, неужели ты и их не помнишь?

— Нет, — ответил я.

— Это же твои слова, их сочинил ты, а я им выучилась от тебя. Я — принцесса Атех, героиня твоей книги «Хазарский словарь».

Мне стало стыдно, и я более внимательно всмотрелся в свою соседку по столу. Она была стройна, немного выше меня ростом, с крупными глазами, один из которых был зеленым, а другой фиолетовым. Но это еще не все. Ее зеленый глаз, как мне показалось, видел мир и меня прежде, чем фиолетовый. Я готов был даже поклясться, что ее зеленый глаз видел окружающее на мгновение раньше по сравнению с нашим «сейчас», а фиолетовый — на мгновение позже. Он отставал от зеленого глаза ровно на это «сейчас». Поняв это, я разволновался, потому что если фиолетовый глаз принцессы отставал от настоящего, а зеленый был устремлен в лежавшее перед ней будущее, то видеть меня принцесса не могла вовсе, ведь я-то обитал как раз в настоящем. То есть она могла видеть только какого-то другого меня. И было ясно, что она меня видит. Кого же она видела, глядя на меня, и кто сидел рядом с ней в Доме, выкрашенном чаем?

— Против сглаза? — спросила она, не отводя взгляда от моей булавки с зеленым камнем. При этом ее фиолетовый глаз был слегка прижмурен.

— А дама рядом с вами? — спросил я, не отвечая на вопрос. — Кто она?

Та дама, о которой я спрашивал, расточала вокруг себя весьма приятный, но настолько сильный запах, напоминавший мускус, что казалось, была заключена в какую-то ароматическую оболочку… Не говоря ни слова, она начала выкладывать на стол из своей сумочки какие-то предметы, которые оказались разноцветными и очень красивыми женскими гребнями. Были среди них серебряные, хрустальные, из слоновой кости, перламутровые, эбеновые, изогнутые роговые и крохотные из нефрита.

— Ты узнал их? — спросила она меня через стол.

Когда я ответил, что нет, она добавила:

— Их подарил мне ты.

Потом она села за рояль и запела, подыгрывая себе. Слова песни мучительно пробивались сквозь ароматический кокон вокруг ее тела.

«Еще немного, и она пойдет танцевать, постукивая ложкой о ложку», — подумал я, прислушиваясь к мелодии.

— Вы знаете, что она поет? — обратилась ко мне третья дама.

— Нет! — ответил я, и это было правдой.

— Песню «Последняя голубая среда» из вашего романа «Пейзаж, нарисованный чаем». А поет ее, как и в книге, сама героиня, Витача Милут, которая и пригласила вас сегодня вечером прийти к нам на ужин.

— Что за духи она носит?

— Это не духи, так проявляется ее жажда жизни. Если вы рассмотрите ее отражение в зеркале, то увидите, что запах ее жажды имеет цвет.

Я обернулся к иконе на зеркале и посмотрел через нее на Витачу Милут. Она сидела в сотканной из ароматов голубой сфере…

В этот момент на реке загудел пароход, эхо пересчитало все окна здания и спустилось вниз по течению, в Дунай, а дубовая дверь отворилась, и в комнату вошел крупный человек без единого волоска на голове. Брови его топорщились, словно усы, а свой тяжелый взгляд, под которым стареешь, он старательно прятал.

«Рядом с такими людьми ногти желтеют, а уши оттопыриваются», — заключил я.

Он приветствовал всех, не подавая руки, а меня пропустил. Сделал вид, что не видит. Одна из красавиц шепнула мне какое-то объяснение относительно того, кто этот новый гость, но я ничего не понял. Должно быть, именно его мы и ждали, потому что на стол сразу же вынесли посуду и мы приступили к трапезе, причем каждому действительно подавали свои блюда. Мне принесли на закуску белые маслины, фаршированные тоже маслинами, но черными, жареными. Я заметил, что черенками у ложек служили ключи.

— А кто же вы, простите мне этот вопрос, — обратился я к третьей красавице, сидевшей за столом, которая до сих пор единственная обращалась ко мне на «вы». На это она вдруг тоже перешла на «ты»:

— Когда-то, в прошлом веке, ты любил и меня.

— Неужели и вас? Не припоминаю, однако вы не должны удивляться. Я давно уже не тот, что был тогда. Скажу вам откровенно, я уже больше не считаюсь автором собственных рассказов, все меньше и меньше остаюсь автором своих романов, и придет день, когда окончательно перестану им быть. Но в конце концов, откройтесь мне, кто же тогда вы?

— Я амулет. Если ты истратишь мою силу, то не сможешь больше прибегнуть к моей помощи. Если догадаешься, как снова меня наполнить, я опять буду тебе полезна. Но смотри, если амулет не служит тебе, это не значит, что он не служит кому-то другому… Я — Ерисена Тенецкая из твоего романа «Последняя любовь в Константинополе».

Опешив от ее слов, я подумал: «Ведь последний раз я читал свои книги еще в прошлом веке. Может, стоит перечитать? Кто его знает, кого там только сейчас нет…»

Тут Ерисена протянула мне книгу, раскрытую на сто двенадцатой странице, где находились те самые слова об амулете, которые она только что произнесла. Я сделал вид, что пытаюсь дотянуться до книги, но на самом деле мне хотелось коснуться державшей ее руки. Между тем мои пальцы прошли сквозь ее руку и наткнулись на стоявшую перед ней тарелку Я усмехнулся:

— Значит, я могу вас любить, но не могу к вам прикоснуться?

— Не совсем так, — заметила на это Витача. — Вспомни то место из «Пейзажа, нарисованного чаем», где ты говоришь, что героини романа, те самые вампиры, хотя и не сосут у тебя кровь, но иногда проникают в твой сон и крадут немного с наслаждением пролитого мужского семени, чтобы оплодотворить фантазию… Мы пришли сюда потому, что заключили пари: если ты с нами поужинаешь, то, может быть, этой ночью увидишь во сне ту из нас, которую любишь больше остальных. Господин, сидящий во главе стола, умеет читать сны и, следовательно, сможет помочь в нашем деле, поэтому мы его и пригласили. Этой ночью он поймает твой сон и расскажет нам, кого из нас троих там нашел…

Тут я повернулся к мужчине за столом.

— Разумеется, ты и меня не узнал, — не глядя в мою сторону, заговорил он. Казалось, он собирает свои тяжелые взгляды где-то внизу, может быть на полу.

— Неужели и с вами мы знакомы? — спросил я с похолодевшим сердцем.

В этот момент принцесса вскрикнула. Я тут же понял, что ее быстрый, зеленый, глаз уже прозрел что-то такое, что второй, фиолетовый, еще только увидит вместе со всеми нами. Так оно и было.

— Я Аврам Бранкович, ловец снов, тот самый, которого ты трижды убил, — напомнил безволосый.

Тут вскрикнули, прикрыв рот рукой, и две другие дамы, а до меня дошло, что черт сыграл со мной злую шутку, что не следовало мне здесь появляться и что на раздумья о том, что делать дальше, времени у меня совсем мало. И я сказал ему:

— Поскольку вы мертвы, о чем и сами только что заявили, объясните нам, каким образом вы сможете оказать этим дамам услуги ловца снов?

Бранкович ухмыльнулся:

— Разве тот, кто кого-то убил, обращается к убитому на «вы», подобно вам? Хорошо, не будем об этом. Я отвечу на твой вопрос относительно этих дам. Вспомни, ведь именно ты однажды заявил, что покойники, населяющие прошлое каждого человека, лежат в воспоминаниях как пленники или как проклятые. Они не могут измениться, не могут сделать ни одного шага, отличного от тех, что сделали когда - то при жизни, не могут встретиться ни с кем, с кем уже не встречались бы в прошлом, они не могут даже постареть. Единственная свобода, которая дана вашим предкам, целым умершим народам, состоящим из ваших отцов и матерей, — это свобода время от времени навещать вас, живых, в ваших снах.

В них мы, покойники, лица из ваших воспоминаний, обретаем немного скудно оплаченной свободы, передвигаемся, встречаемся с какими-то новыми людьми, меняем партнеров в своей ненависти и любви и обретаем нечто похожее на видимость жизни. Так что, возможно, и сегодня вечером, благодаря навыкам ловца снов, я смогу оказаться полезным присутствующим здесь дамам.

— А разве ловцам снов удается сохранить свое умение, свой дар даже после смерти? — перебил я его.

— Мертвые не помнят, кем они были в этом мире, — ответил Бранкович, — однако их дар остается при них и после завершения жизни, потому что любой дар более стар, чем человек, и он не угасает даже после его смерти. Так что я смогу этой ночью воспользоваться своим умением, и ты это ясно почувствуешь на собственной шкуре. И можешь даже не гадать, собираюсь ли я употребить мое мастерство против тебя или нет.

С этими словами кир Аврам встал, выпрямившись во весь свой рост. Огромный и безволосый, он был страшен, но я, тоже встав, решительно подвел под разговором черту:

— Я хорошо знаю, что именно могут сделать живым мертвые, если проникнут в их сны. Мне очень жаль, дорогие дамы, но у меня нет намерения долее оставаться здесь.

— Не важно, — тут же проговорил Бранкович, — останешься ли ты здесь или уйдешь, потому что все это ты видишь во сне, а я нахожусь здесь оттого, что охочусь на тебя в твоих снах. И уже поймал тебя, а милейшим дамам могу сообщить, что они снились тебе все вместе. Более того, это вовсе не твой сегодняшний сон, он какой-то зачерствевший, трех - или четырехдневной давности, а может, и вообще прошлогодний, точно сказать не могу, да это не так уж и важно. Кроме того, не будь все это сном, я вообще не смог бы здесь оказаться.

— Не верь ему, — сказала принцесса, обращаясь ко мне. — Ты находишься здесь, с нами, вовсе не потому, что видишь это во сне, не мы вышли из книги и вошли в твой сон, а наоборот — ты оказался в книге. Потому мы и встретились. Ты хотел увидеться с нами еще раз, до того как умрешь. Пространство, в котором мы находимся, не сон, а книга. Это единственная ощутимая реальность. Кроме того, будь даже так, как говорит он, у тебя больше нет причин для волнения. Потому что, если он отправился на охоту в твоих снах, ты бессилен ему помешать…

Эти слова привели меня в ужас. Пока принцесса говорила, я вдруг понял, что Аврам Бранкович меня не видит, ведь мертвые не могут видеть живых, более того, мне даже показалось, что он, стоя за столом, видит меня во сне, то есть на самом деле охотится на меня. Не в силах дольше выносить это, я метнулся к ближайшему выходу, которым оказалась дубовая дверь, ведущая в Голубой дом, и взялся за ручку. В тот же миг на улице зазвонил трамвай «двойка» и кто-то с той стороны нажал на дверную ручку одновременно со мной…

 

Голубой дом

 

(улица Карагеоргия, 42)

Два человека, закутанные в длинные плащи, какие давно уже не носят, и еще один в белом тюрбане со множеством сверкающих камней, одетые словно для карнавала, искали в тот четверг неподалеку от маленького рынка дом под номером 42 по улице Карагеоргия. Увидев табличку с нужным номером, они вошли в обветшавший, но все еще видный двухэтажный особняк, построенный в позапрошлом веке, с шестью окнами по фасаду, который соседи окрестили Голубым домом. В маленькой комнате под лестницей их поджидал щуплый человечек в пальто по моде шестидесятых годов, который, казалось, узнал их. Его глаза, похожие на пару селедин, по очереди ощупали пришедших. Потом он провел их на второй этаж и предложил располагаться в стоявших там старых креслах. Сам он уселся на стул, чтобы казаться выше ростом, хотя еще одно кресло, у окна, оставалось свободным. Вместо картин по стенам комнаты были развешаны многократно увеличенные почтовые марки в красивых рамках достоинством в двадцать пять пар[3]и половину динара. На одной из них, фиолетовой, был поясной портрет королевы Марии, на второй, цвета сепии, король Александр Обренович с пенсне на носу, на третьей — король Петр I Карагеоргиевич.

— Известно ли, кто нас сюда позвал и зачем? — спросил, усаживаясь в кресло, более крупный господин. На голове у него не было ни единого волоса.

— Это я. Могу гарантировать, что вы обо мне никогда ничего не слышали, поэтому позвольте представиться. Доктор Исайло Сук. Профессор университета, хотя уже давно ничего не преподаю. Письма, которые вы получили, написал я, и спасибо, что вы на них откликнулись.

— А где же тот, ради которого мы пришли сюда? — спросил юноша в тюрбане. — Вы уверены в том, что он появится? И сумеет ли кто-нибудь из нас его узнать?

— Будем надеяться, что нам это удастся. Уж собственного-то убийцу узнать, наверное, нетрудно, — заметил доктор Сук.

— Но кто нам может гарантировать, что вы вообще что-нибудь знаете о нас и о том, кого мы здесь ждем? — отозвался рыжий молодой человек с усами, один из которых был серебряным.

— Доказать это несложно. Взять, к примеру, вас, господин Коэн. Помните, как вы были убиты?

— Что-то не припомню. Такого никто не помнит. Собственная смерть в памяти не остается.

— Прекрасно, — продолжал доктор Сук. — Я напомню, как вас убил тот, ради которого мы здесь собрались. Дело было в тысяча шестьсот восемьдесят девятом году, неподалеку от Кладова. Вы умерли во сне, который превратился в предсмертный хрип. В мгновение ока со всех предметов, окружавших вас, попадали имена, словно это были их шапки, и мир предстал перед вами девственно чистым, как в первый день творения. Одни лишь первые десять цифр и те буквы алфавита, которые обозначают глаголы, как золотые слезы сверкали над всем, что вас окружало. И тогда вы поняли, что порядковые номера десяти заповедей — это тоже глаголы и что их забывают последними, тогда, когда забывают свой язык, однако они продолжают существовать, как эхо, даже после того, как сами заповеди стираются из памяти. В тот миг вы пробудились в собственную смерть… Вот как это было.

— Хорошо, это то, что касается меня, — ответил Коэн. И при этих словах на его лице заиграла улыбка. Улыбка, которая, казалось, триста лет пролежала в банке на замороженном счету, а теперь снова была пущена в оборот. — Однако, господин Сук, откуда вы можете знать, как он убил всех троих? — тут же добавил он. — Вы что же, были сразу во всех трех местах?

— Нет. Но этого и не требовалось. Потому что всех троих он убил в одном и том же месте. И в одно время. Присутствующего здесь кира Аврама Бранковича он тоже убил на Дунае, неподалеку от Кладова, в том же тысяча шестьсот восемьдесят девятом году. Стояла весна, дул ветер, который заплетал в косички ивовые ветки, и все ивы, от Мориша до Тиссы и Дуная, стояли в таких косичках. Что-то похожее на стрелы вонзалось в ваше тело, кир Аврам, но события текли в обратном направлении, с каждой новой стрелой вы сначала чувствовали рану, потом укол, а потом боль исчезала, в воздухе слышался свист и затем звон тетивы, пославшей стрелу. Так, умирая, вы пересчитывали стрелы — от первой до семнадцатой, а потом упали со столпа и перестали считать. В конце этого падения вы столкнулись с чем-то твердым, неизменным и огромным. Но это была не земля. Это была смерть…

— К сожалению, — ответил на это Бранкович, — ты не угадал. Я — теперь можно рассказать об этом — вампир и сумел запомнить, каким образом покинул этот мир. Помню, что меня хоронили головой в ту сторону, куда обычно смотрят ноги, для того чтобы я перестал быть упырем, а кроме того, помню и то, как меня умертвили. Я прекрасно помню: пока меня душили подушкой, я понял, что человек открыл свое вчера и свое завтра с большим опозданием, миллион лет спустя после своего появления, — сначала он открыл завтра, потом вчера. Он открыл их одной давней ночью, когда во мраке угасало настоящее, стиснутое между прошлым и будущим и почти уничтоженное ими, разросшимися в ту ночь настолько, что они почти слились воедино. Поэтому я знаю и то, как я умер: это произошло в тот момент, когда прошлое и будущее столкнулись во мне и раздавили меня… Вот так это было, что ж до тебя, придется представить нам убедительные доказательства, и плохо твое дело, если выяснится, что ты пригласил нас напрасно.

— Пожалуйста, вот вам доказательства, — поспешно, словно испугавшись, заговорил доктор Сук. — Смерть, которую вы описали, тоже ваша, просто она моложе той, которую представил вам я и которую вы больше не помните. Дело в том, что вы были убиты трижды. И имеете право трижды отомстить за свою кончину. Так что имейте в виду, где-то в глубинах ваших загробных воспоминаний о жизни существует и ваша третья смерть, и именно она является самым надежным доказательством того, что я говорю правду и что вас сюда позвали не напрасно. Поэтому послушайте, как вы умерли в третий раз. Вы лежали в неподвижной спешке в какой - то комнате за пестрой печью наподобие маленькой, словно игрушечной, церкви с красными и золотыми куполами. То горячие, то леденящие приступы боли расходились от вас кругами, словно годы вырывались на свободу из вашего тела и стремительно сменяли друг друга. Потом вдруг из вас потекло, и вместе с мочой вы освободились от всего своего прошлого и остались пусты. А потом у вас вдруг выпали все волосы, словно с вашей головы, которая была уже мертва, сшибли меховую шапку

— Где же здесь доказательство? — спросил Бранкович.

— Доказательство на вашей голове, кир Аврам. Приложите палец к темени. С того момента, который я описал, у вас на черепе нет ни одного волоска.

— Это все разговоры вокруг да около, — вмешался третий гость, с тюрбаном на голове, который, похоже, начал терять терпение. — Сначала ответь нам, ты-то сам тоже мертв?

— Разумеется.

— Когда же ты умер?

— Недавно. И меня убил тоже он.

— Значит, твоя смерть гораздо моложе наших. По меньшей мере лет на триста. Как же может кто-то, кто настолько моложе нас, знать, как умерли мы, люди, которые старше его на целых три столетия? Кроме того, если ты, так же как и присутствующий здесь кир Аврам, помнишь свою смерть, значит, ты болен. Это же почти патология. С чего нам верить таким, как вы оба? Итак, доктор, откуда тебе известно, как мы умерли?

— Это проще простого, я об этом просто прочитал. Вы — Масуди. Я прочитал, как вас убили. Вы даже не успели заметить человека, который рассек ваше тело одним-единственным взмахом сабли, так что пояс упал с вас не размотавшись. Сабля оставила после себя змеящийся след, и тело раскрылось по месту страшной извилистой раны, как рот, из которого вырвалось нечто невнятное, какое-то рычание плоти. Рассказывают, что этот страшный удар саблей навсегда запомнил каждый, кто его видел, и тот, кто его видел, говорит, что позже узнал его в книге «Знаменитые подписи саблей» некоего Аверкия Скилы, который собрал и описал в ней наиболее известные сабельные приемы. В его сборнике, опубликованном в Венеции в тысяча семьсот втором году, этот удар носит имя одной из звезд созвездия Овна…

— Так это вы там и прочитали, — заметил Масуди. — Однако я сомневаюсь, что в той же книге вы могли найти и описания смертей остальных, тех, кто погиб не от удара саблей.

— Разумеется, я нашел это вовсе не там. Остальные смерти представлены в книге «Хазарский словарь». Другими словами, тот, кто вас убил, оставил подробный отчет о том, как это было сделано. Он задумал, осуществил да под конец еще и описал эти убийства. И меня устранил тот же, кто и вас троих, так как в этой книге есть описание и моей смерти. Именно поэтому я изучил все дело и собрал вас здесь.

— Пожалуй, пора уже рассказать, что вы планируете. И почему пригласили именно нас? — спросил Коэн.

— Вы в ваших смертях, вероятно, не помните, кем были и чем занимались при жизни. Но я это знаю. Вы ловцы снов. При жизни вы умели читать чужие сновидения, располагаться и обитать в них, как в собственном доме, и охотиться, гоня сквозь них свою жертву, ту, что вам назначена, — человека, вещь или животное. Некоторым из вас удавалось проникнуть в самые сокровенные тайны, в чужих сновидениях приручать рыб, открывать двери чужих грез, заныривать в чужое забытье глубже кого бы то ни было, вплоть до самого Бога, потому что на дне каждого сна покоится Бог… Именно такие вы и были мне нужны, способные сделать то, что не в состоянии осуществить я, — отомстить за смерти, ваши и мою, тому, кто их задумал, воплотил и описал. Как вы это сделаете, трудно даже предположить, ведь я не ловец снов, но вам должно быть хорошо известно, как именно мертвые могут навредить живым. Однако прежде, чем перейти к делу, хочу вам кое-что предложить. Видите эту дубовую дверь? Она ведет в соседнее здание, которое называют Домом, выкрашенным чаем. Там, в этом доме, того же человека ждут к чаю дамы, которые питают к нему совершенно иные чувства. Поскольку и им нужен ловец снов, правда по совершенно иным причинам, я предлагаю киру Авраму пройти туда, предложить им свои услуги и подождать прихода гостя. Таким образом, и там он от нас не уйдет.

Словно в ответ на его слова затрубил пароход, а Аврам Бранкович встал и, не говоря ни слова, прошел через дубовую дверь в соседнее здание. В Дом, выкрашенный чаем.

— Теперь мне остается только подождать, а вам придумать наилучший способ действий, — заметил доктор Сук и посмотрел на стенные часы, которые, казалось, внезапно проголодались.

— Мы можем сделать только одно, — проговорил Коэн. — Правда, не уверен, что от этого будет больше пользы, чем вреда.

— Ты имеешь в виду синдром Януса? — спросил Масуди.

— Да. То же самое с ним может проделать и кир Аврам. Мы лишим его цельности. Удвоим нашего гостя. Разделим в нем мужское и женское время. И пусть он, такой удвоенный и расщепленный на собственную мужскую и женскую природу, проведет остаток жизни в попытках привести свои четыре руки и две головы в гармонию со своим единственным сердцем. Таким образом, рано или поздно он сам себя подстережет в засаде…

— Это может получиться у нас даже раньше, чем он заснет, если мы сможем пробраться в один из его прежних снов…

С этими словами Коэн встал с кресла и посмотрел в окно. Там виднелась Сава со множеством огней по берегам. Было слышно, как по улице идет трамвай «двойка», как он спускается с калемегданского холма и подползает под мост. Коэн через занавеску прижал к стеклу муху и раздавил ее.

— Откуда ты знаешь, что он придет сегодня вечером? — нарушил тишину Масуди. — Сколько нам его ждать? Всю ночь?

— Он приглашен, — сказал доктор Сук. — Что помешает ему явиться?

— Что он, сумасшедший, чтобы прийти? И сам знает, что от нас ему добра ждать не приходится, — заметил Коэн.

— Он придет не из-за нас. Придет из-за тех, кто собрался по соседству, в доме номер сорок четыре. Их жизни он пощадил. Они примут его как благодетеля. Впрочем, мертвые не могут видеть живых. Весьма возможно, что он уже давно заявился, сидит где - нибудь здесь, прямо в этой комнате, и слушает, о чем мы говорим. Или ужинает рядом, в Доме, выкрашенном чаем, с еще несколькими гостями, среди которых находится и кир Аврам. Но это не может помешать нашим планам. Так что предлагаю вам начать охоту.

В этот момент я, устроившийся в кресле и с самого начала присутствовавший при этом разговоре, столкнулся с необходимостью что-то немедленно предпринять, чтобы не превратиться в дичь. Причем я мог сделать это незаметно, ведь мертвые не видят живых. Я осторожно пробрался между ними и подошел к дубовой двери, готовясь удрать. В тот момент, когда я взялся за дверную ручку, я услышал, как на улице зазвонил трамвай «двойка», и почувствовал, что дверь, к счастью, не заперта на ключ и что с той стороны, из Дома, выкрашенного чаем, на ручку кто-то резко нажал…

 

 



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-23; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.236.110.106 (0.041 с.)