АМУРСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ РОССИЙСКО-АМЕРИКАНСКОЙ КОМПАНИИ



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

АМУРСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ РОССИЙСКО-АМЕРИКАНСКОЙ КОМПАНИИ



 

Через гористую тайгу на оленях ехал Невельской. Но вот лес поредел и за увалом показалось бледно-голубое море. Несколько строящихся бревенчатых домов на берегу среди мелкорослого кустарника — это Петровское. На некотором расстоянии от него — юрты гиляцкого селения Гинель-Во. В зимовье все оказалось в образцовом порядке. Деятельный и расторопный Орлов прекрасно руководил строительством порта. Гиляки охотно оказывали ему помощь, заготавливая лес и доставляя его на "кошку" в Петровское.

Распорядившись о дальнейших действиях, Невельской отправился на транспорт. Орлов провожал его. "Охотск" снялся с якоря, паруса наполнились, и транспорт, вспенивая воду, медленно двинулся в море. Орлов долго шел рядом на байдарке и махал фуражкой.

В Аяне Невельской погрузил на "Охотск" продовольствие, снаряжение, всевозможные товары и отправил транспорт в Петровское на зимовку для содействия Орлову, которому предписал: когда Амур и его лиман покроются льдом, перевести людей из Николаевского порта в Петровское и весной, когда река снова очистится ото льдов, усилить этот пост и начать строить в нем казармы и магазины, а с открытием навигации 1851 года прислать в Аян транспорт с донесениями. На "Охотске" в Петровское зимовье отправилась жена Дмитрия Ивановича Орлова, приехавшая из Якутска, чтобы жить вместе с мужем в Петровском или там, куда его еще закинет судьба.

Сделав необходимые распоряжения и закончив дела в Аяне, 10 сентября Невельской отправился в Иркутск. Но генерал-губернатора он не застал там. Муравьев уехал в Петербург и перед отъездом распорядился: Невельскому следовать за ним немедленно.

Но Невельской не мог быть в Иркутске и не повидать Катю. После недолгого колебания отправился он к Зориным. С виду суровый, но внутренне холодея и кляня себя за слабость, Геннадий Иванович ждал, пока слуга ходил докладывать о нем хозяевам. Страх и недовольство собой растаяли сразу при виде радостного смущения Кати. Больше двух часов просидели они в гостиной Зориных. Взволнованно, с увлечением говорили Катя и Невельской. Глаза девушки сквозь навернувшиеся слезы сияли радостью и глубоким чувством. А сколько еще осталось нерассказанного, недосказанного! Но надо уходить. Вечером снова дорога, снега, леса и впереди Петербург. Невельской, прощаясь, задерживает в своей руке маленькую горячую руку Кати. С новой энергией и новой решимостью уезжает он, зная, что уже не одинок.

Всю ночь скрипят полозья, возок швыряет по ухабам. Лошади несутся сибирским галопом, обгоняя в темноте медленные обозы. Всю ночь не спит Невельской, и радостны его мысли. А в Иркутске Катя думает о далеком путнике.

Донесение о своих действиях в лето 1850 года Невельской еще 4 сентября послал в Петербург. Муравьев получил его и к приезду Невельского уже успел, как говорилось, "повергнуть это сообщение к стопам его величества".

Николай I, не вникая в подробности, передал сообщение на рассмотрение Особого комитета. Членами этого комитета, кроме Меншикова, Муравьева и Перовского, были Нессельроде, Чернышев и другие противники решительных действий на Амуре.

Возбужденный и немного встревоженный, шел Невельской на свидание с Муравьевым. Как-то обернулось дело? Ведь что ни говори, он действовал прямо вопреки повелениям свыше. "Ну, да что же! — подбадривал он себя. — Что бы ни случилось со мною, а дело сделано. Русский флаг на Амуре поднят, и заявление о принадлежности края России пущено в обращение…"

Невельской вошел в отель "Бокен", где остановился Муравьев, и пока лакей докладывал о нем, Геннадий Иванович слышал громкий, возбужденный голос генерал-губернатора, что-то рассказывавшего. Потом голос этот стих, и после короткого молчания Муравьев сказал:

— Где же он? Ведите скорее сюда!

Оставив всякую официальность, генерал протянул навстречу Невельскому обе руки с серьезным и соболезнующим выражением лица.

— Геннадий Иванович, голубчик… Приехали, наконец! — сказал он как-то неуверенно, и Невельской понял, что случилась беда.

— Несчастье, ваше высокопревосходительство? — коротко спросил он, пожимая руку генерал-губернатора.

Тут только Невельской заметил Струве, приближенного чиновника Муравьева, и поклонился ему. Струве ответил на поклон с похоронным видом.

Случилось самое худшее, чего только мог ожидать Невельской. Особый комитет постановил разжаловать его в матросы с лишением всех прав состояния, а поставленные им на Амуре посты снять, упразднить.

Вот что рассказал Муравьев.

Заседание комитета было бурное. Нессельроде, совершенно выйдя из себя, потеряв обычную выдержку, стучал рукой по столу и кричал о том, что занимать устье Амура опасно и преждевременно.

— Благоразумие требует оставить этот пункт, не ожидая никаких по этому поводу вопросов и жалоб от китайского правительства, чем мы избежим крайней опасности! Кто может поручиться, что китайцы не вытеснят оттуда горсть наших людей и не нанесут оскорбления нашему флагу?! Для сохранения чести и достоинства нашего правительства гораздо лучше теперь же удалиться оттуда…

Нессельроде требовал немедленно разжаловать Невельского и снять посты на Амуре. Муравьев защищал Геннадия Ивановича, доказывая, что он действовал согласно с мнением генерал-губернатора, что нерешительная и робкая политика на Востоке приведет Россию к большим потерям и скомпрометирует в глазах Китая и европейских держав.

Горячее выступление Муравьева вызвало раздражение против него среди членов комитета (кроме Перовского и Меншикова). Чернышев бросил ему упрек, что он-де просто хочет воздвигнуть себе памятник и во имя этого подвергает риску безопасность государства.

Меншиков хотя и не очень-то решительно, но промямлил несколько слов в защиту амурских деятелей. Перовский выступил более твердо. Поддерживая генерал-губернатора, он говорил, что действия Невельского были вызваны важными обстоятельствами, встреченными им на месте. Что следует не только не снимать, а усилить Николаевский пост. И не только усилить, но в устье Амура и на лимане постоянно иметь надежное военное судно.

Бурное продолжительное заседание окончилось без всякого определенного заключения. Ясно было одно: силы слишком неравны и постановление будет не в пользу мнения Муравьева и Перовского. И действительно, Муравьеву прислали журнал заседания, уже подписанный почти всеми членами комитета. В журнале после описания различного рода неудобств и осложнений, которые влечет за собой занятие Амура, стояло решение о снятии русских постов, а виновника всей этой истории Невельского за действия в высшей мере дерзкие, вредные и противные высочайшей воле постановлено было разжаловать в матросы с лишением всех прав состояния. В заключение было сказано, что "призванный в заседание генерал-губернатор Муравьев согласился с этим мнением"[35].

Курьер, привезший этот журнал, объявил генерал-губернатору от имени Нессельроде, что его просят "только подписать", а журнал требуют немедленно возвратить. Это было вечером, у Муравьева были гости, и он не исполнил желания Нессельроде. Предложив курьеру чашку чая, он написал свое особое мнение в кратких, но весьма решительных выражениях, высказав принципиальное несогласие с вынесенным решением.

Сегодня утром Муравьев просил аудиенцию у государя и вот уже одет, чтобы ехать в Зимний дворец.

Вскоре после ухода Муравьева пришел Корсаков, приехавший с Невельским. Нетерпеливо и взволнованно ждали сибиряки своего командира. Время тянулось медленно, разговор не клеился. Невельской, внешне спокойный, но смертельно бледный, ходил по маленькой гостиной. Наконец послышался шум шагов по коридору, голоса. Тревожно вглядываясь в лицо входящего Муравьева, Невельской шагнул ему навстречу. Радостный вид генерал-губернатора сразу развеял гнетущее настроение ожидавших. С просветлевшим лицом слушал Невельской рассказ Муравьева.

Николай I со вниманием отнесся к докладу генерал-губернатора о важных причинах, толкнувших Невельского на решительные действия, а когда прочел постановление комитета относительно Невельского, то передернул плечами и, бросив журнал на стол, сказал:

— Поступок Невельского молодецкий, благородный и патриотический, и где раз поднят русский флаг, он уже опускаться не должен.

И на журнале написал: "Комитету собраться вновь под председательством наследника престола".

Снова начались заседания комитета в том же составе, но уже под председательством будущего царя Александра II, который принял сторону Муравьева и Перовского. Это раскололо единый фронт противников Муравьева. Чернышев, Нессельроде и Вронченко остались в оппозиции. Они не могли отступить от своих прежних мнений, не потеряв авторитета. Результатом разногласий было новое двойственное решение. Оно сводилось к тому, чтобы оставить Николаевский пост в виде лавки Российско-Американской компании и никаких дальнейших шагов в этом крае не предпринимать. Для охраны и других надобностей послать из сибирской флотилии в Петровское зимовье 60 человек при двух офицерах и доктора. Начальником экспедиции по настоянию Муравьева был снова назначен Невельской.

Таким образом, правительство опять оказалось чрезвычайно осторожным и нерешительным, сваливая всю ответственность на частную компанию. Этим самым Амурская экспедиция была лишена того авторитета, размаха, который она должна была бы приобрести, будучи экспедицией правительственной. А между тем эта мера ни в какой степени не ввела в заблуждение китайцев. Как выяснилось впоследствии, ни китайское, ни другие иностранные правительства даже и представить себе не могли, что люди, так отважно и беззаветно действующие на Амуре, — представители частного акционерного общества, а не правительственные чиновники. Осторожная методика министерства иностранных дел никого не обманула, но лишила экспедицию многих преимуществ и принесла бесчисленные беды и неприятности, которые были преодолены только личным мужеством и самоотвержением членов этой экспедиции.

Средства, выделенные на содержание Амурской экспедиции, составляли всего лишь 17 тысяч рублей в год, считая и жалованье и расходы на питание и снаряжение.

Как и до сих пор, Невельской оставался лишенным и прав и физических возможностей для выполнения своей высокой миссии. Но он не опустил рук и не отступил перед непреодолимым, казалось, препятствием. С новой энергией и твердой решимостью отправился он в дальний путь из негостеприимного Петербурга.

 

XIII. СВАДЕБНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ. ГИБЕЛЬ БАРКА "ШЕЛЕХОВ"

 

В Иркутске, в маленькой гостиной генеральши Зориной, Невельской снова встретился с Катей.

А через две недели в домовой церкви при губернаторском доме, без шума и блеска, в присутствии только самых близких родных да Муравьева, была отпразднована свадьба Невельского с Катей Ельчаниновой.

Первые дни молодые жили в доме Зориных. Близилось время отправления в экспедицию. Однажды Невельской заговорил с молодой женой о том, как и где она будет жить в его отсутствие.

Веселая, смешливая Катя сделалась вдруг серьезной и, твердо глядя на мужа, сказала:

— Мое место рядом с мужем, куда бы ни забросила его судьба и долг.

Напрасно горячился Невельской, доказывая, что ей не вынести лишений, трудов и опасностей, связанных с путешествием. Катя настаивала на своем, и он скрепя сердце согласился взять ее с собою.

В начале мая Геннадий Иванович с женой отправились в путь. Родные провожали Катю, проехав с нею несколько почтовых станций. Было ветрено и ненастно. Прощаясь, Катя не удержалась от слез. Но вот тарантас, крытый кожей, покатил по грязи, а за ним и подводы с грузом. На крыльце маленькой станции остались провожающие, махая платками.

Достигнув через несколько дней Лены, путешественники пересели в паузки[36]. Лена, серая под дождливым небом, не была так красива, какой ее описывал Невельской Кате. В каюте было сыро. Люди ходили в мокрой одежде. Кате стало нехорошо, но она стойко держалась и просила мужа не беспокоиться и не отрываться от дела ради нее.

В письмах с пути Катя рассказывала родственникам о своих впечатлениях.

"На корабле, 28 мая.

Сегодня мы провели очень дурную ночь, мои дорогие друзья. До самого утра шел проливной дождь. Теперь прояснилось, и мой муж немного отдыхает после своих трудов. Я же хотя и думала сделать то же самое, но не могла уснуть.

Мои мысли и мое сердце унеслись к вам, и сейчас же сон как бы рукой сняло: его заменило непреодолимое желание поболтать с вами хоть письменно, к сожалению.

Я теперь не такая печальная, и моя веселость напоминает времена Иркутска.

Если я вам об этом и пишу в каждом письме, это потому, что знаю вашу любовь ко мне и беспокойство дяди на этот счет и я спешу успокоить вас относительно нравственного моего состояния. Ваша Катя очень счастлива, она более и более привязывается к благородному другу, который ее выбрал между всеми. Я вам клянусь, что опасности столь необыкновенного путешествия меня пугают теперь меньше, чем когда-либо. Если я еще очень страдаю от нашей разлуки, то мой муж всегда найдет средство меня развлечь и успокоить. Он так нежно заботится обо мне, имеет такую глубокую привязанность ко мне, он такой благородный, безукоризненный герой.

Ему всегда удается возвратить покой моей душе и мыслям, и я делаюсь опять весела и резва, забавляя и заставляя хохотать степенного господина Невельского, благодаря сотням шалостей, которые приходят мне в голову.

На коленях благодарю я господа, что он мне послал в покровительство этого чудного человека, любовь которого — моя гордость и будет для меня сильной опорой в испытаниях, которые меня, может быть, ожидают впереди".

"Станция Аллах-Юн.

Мы уже сделали половину пути. Все, в общем, слава богу, благополучно, несмотря на все ужасы этой дороги. Вы знаете, что я была готова встретить всякие препятствия и неудобства, но действительность превзошла все, что могло нарисовать мне мое воображение. Никогда не могла я себе представить, что такие дороги существуют на свете. То приходится вязнуть в болотах, то с величайшим трудом пробираться по непроходимым лесным дебрям, то взбираться на скалы по невероятно крутым тропинкам, то, наконец, переправляться вплавь через быстрые реки. Природа дика, но величественна. Видно, что рука человеческая и не прикасалась к ней, пытаясь сделать дороги хотя бы мало-мальски сносными. Правда, иногда попадались мостики самой первобытной постройки… но проходить по этим сооружениям в высшей степени опасно. В них громадные щели между бревнами, а между тем мосты эти перекинуты нередко через пропасти или через глубокие потоки; лошадь должна скакать через эти зияющие отверстия, и у всадника легко может закружиться голова. Нельзя описать все ужасы этого путешествия! Надо самому все это испытать, чтобы понять, какой опасности мы подвергались.

Я, впрочем, не отчаиваюсь и по-прежнему предпочитаю гамак седлу[37], вопреки тому, что мне говорили в Якутске, предупреждая о бесполезности гамака. В опасных местах пути, мне кажется, все-таки безопаснее оставаться в гамаке, чем ехать верхом. На лошади легко потерять равновесие, если сделается головокружение, когда посмотришь вниз, на пропасти, с высоты горных обрывов или между щелями мостиков. Я делаю верхом по 30 верст в день и до сих пор не садилась еще на взятое для меня мужское седло. Дамское гораздо удобнее; мой муж также находит это и иногда пользуется им. Это покажется вам смешным, но вы понимаете, что потеряешь всякое кокетство в этих диких краях, где приходится оставить все привычки цивилизованного мира, в особенности после двухнедельной езды по адским дорогам, когда совсем разбит от усталости, о которой, к счастью, вы не имеете никакого понятия. Ах, что мы вытерпели! Несмотря на все усилия над собой, бывают минуты, когда я ослабеваю и теряю всякое мужество. Однажды, например, нам пришлось переправляться вплавь через глубокую и быструю реку! Разразилась гроза, молния ослепляла нас, а сильные раскаты грома, которые эхо повторяло со всех сторон, отражаясь в горах Яблонового хребта, пугали лошадей. Они то и дело взвивались на дыбы. Дождь лил как из ведра. Ледяная вода текла без удержу по лицу, по рукам, по ногам. Тропинка, по которой мы пробирались, была, кажется, опаснее всех предыдущих. Мы переезжали то по горным плоскостям, то через ледники, где вязли в снегу, то спускались с крутых скал по голым, почти отвесным обрывам и пробирались по узким и скользким дорожкам, загроможденным громадными каменными глыбами. Напуганная, иззябшая, с нетерпением ожидала я той минуты, когда наконец нам можно будет остановиться. На мое несчастье, прошло еще немало времени, пока нашли место для отдыха. Оно оказалось под сводом из скал, нависших над углублением. Наскоро устроили там палатку, и эта жалкая яма показалась мне раем, когда перед огнем я могла наконец просушить одежду и хоть немного обогреться. С каким наслаждением я расположилась после стольких часов мучений на моей походной кровати. Утром я проснулась спокойная и веселая. Яркое солнце освещало чудную картину и свежим радостным блеском изгладило мрачные впечатления вчерашнего дня. Так вот каким образом мы продвигаемся вперед, мои добрые друзья.

Катя".

"Охотск, 28 июня.

Добрая тетя!

Если бы вы знали, как я довольна, что мы добрались наконец до Охотска. С тех пор как я вам писала из Аллах-Юна, я, несмотря на все предосторожности и всеобщие заботы обо мне, была очень больна и до сих пор чувствую себя еще слабой.

Мой муж очень занят. Он еще не решил, на каком корабле мы поплывем в Аян. Кроме того, ему нужно выбрать 50 матросов и казаков из Охотска. Они последуют за нами в Петровск со своими семьями.

Так как мой муж желает выбрать самых лучших из этих людей, то, разумеется, сделать это нелегко… Нужно о стольких вещах подумать и предугадать всякие случайности. Мой муж распоряжается обо всем и осматривает сам даже столярный инструмент: на нем лежит большая ответственность. Он думает об этом день и ночь, и заботы эти отнимают у него сон и аппетит. Он весь поглощен той мыслью, чтобы ничего не упустить такого, что послужило бы в пользу будущей колонии, ее благосостоянию и сохранило бы здоровье всех тех, которых он увозит с собой к неведомым еще местам у устья реки Амура.

Еще несколько слов, друзья мои. Мы поплывем на "Байкале". Не правда ли, как странно, что первый корабль, который я увидела в своей жизни, был именно тот, которым мой муж командовал во время его чудных открытий? Мы надеемся отплыть завтра, если ветер будет попутный. Я сделала несколько покупок в Охотске; между прочим, купила красивую мебель гостиной за довольно сходную цену…"

Геннадий Иванович был немного смущен покупкою. Что они будут делать с этой мебелью в пустынном, диком краю, в тесной избушке из сырого леса? Но Екатерина Ивановна так счастлива была своей ролью самостоятельной хозяйки, что Невельской не стал ее разочаровывать.

В Охотске Невельского ждали неприятности. Транспорт из Петровского зимовья должен был прийти с началом навигации, но не пришел, хотя Орлову даны были самые точные инструкции на этот счет.

Относительно Петровского зимовья уже с зимы ходили дурные слухи, и отсутствие "Охотска", казалось, подтверждало их. Известий непосредственно от Орлова, исполнительного и пунктуального служаки, не приходило. Невельской очень тревожился.

В Аяне определенно говорили, что зимовье разграблено, а гарнизон истреблен. Нельзя было терять времени. В Аянском порту, кроме транспорта "Байкал", на котором Невельской с командой и материалами должен был идти в Петровское, стоял корабль компании "Шелехов". Это был барк (трехмачтовое мореходное судно), груженный припасами и снаряжением для русских владений в Америке. В ближайшие дни он отплывал в Ситху.

Невельской созвал на совет офицеров Охотского порта и кораблей. Решено было отправить "Шелехова" вместе с "Байкалом" в Петровское в качестве подкрепления.

Кроме команды этих кораблей, в распоряжении Невельского были зимовщики — члены экспедиции: лейтенант Бошняк, штурман Воронин, доктор Орлов, топограф и 30 человек матросов и казаков. Из них пятеро везли с собой семьи.

Лейтенант Николай Константинович Бошняк — энергичный двадцатидвухлетний юноша — очень нравился Геннадию Ивановичу. Бошняк горел желанием скорее очутиться на Амуре и все силы, всю жизнь посвятить подвигам во славу родины. А пока он дельно помогал Геннадию Ивановичу в его сборах.

Когда все было готово, корабли отплыли в залив Счастья.

Переход до Петровского был совершен быстро и без приключений. Но уже совсем невдалеке от места назначения на море вдруг опустился густой туман, наступила ночь, и оба судна из предосторожности стали на якорь.

Утро пришло туманное, серое, "мрачность" облегала горизонт. Ветра почти не было, и суда медленно двигались к входу в залив Счастья. Серое, неприветливое море лениво катило некрупную зыбь. Сквозь обрывки тумана виднелись пустынные низкие берега. Внезапно "Байкал" наскочил на песчаный риф. Был отлив, и корабль находился в опасном положении. "Шелехов" медленно двигался на помощь.

Трижды стреляли из пушек в надежде, что в Петровском услышат и придут на помощь, но ответа не было. Между тем волны прибивали "Байкал" к подводному камню. Опасность все возрастала. На "Шелехове" вдруг возникла тревожная суета. В трюме открылась течь, вода прибывала с угрожающей быстротой. Помпы не успевали откачивать ее, и "Шелехов" заметно погружался в море.

Невельской направил судно к мели. На палубе женщины и дети с воплями метались в разные стороны. Здесь же матросы равняли бочонки с порохом и спешно выносили из трюмов груз. Офицеры и казаки работали у помп. Екатерина Ивановна пробовала успокоить женщин, но никто не слушал ее. Невельской приказал спускать шлюпки, чтобы перевезти женщин и детей на "Байкал". Между тем благоприятный ветер — на берег — и близость мели позволили команде спасти судно. "Шелехов", скрипя грузным корпусом с полощущими парусами, наскочил на мель. Вода уже достигала русленей. Ветер, усиливаясь, свистел в снастях, и волны шли прямо через палубу. Из Петровского не отвечали на выстрелы с тонущего судна.

Женщин и детей стали ссаживать в шлюпки. Екатерина Ивановна на просьбы офицеров покинуть корабль отвечала, что она жена командира и сойдет последней. Все время она держалась мужественно и твердо. Глядя на нее, никто не мог бы сказать, что она испытывает страх. И только уже в шлюпке, когда волны сорвали с палубы красивую мебель, которую она впервые в жизни купила самостоятельно, Екатерина Ивановна не выдержала и заплакала. Лейтенант Бошняк, управлявший лодкой, стал успокаивать ее, но она, улыбаясь сквозь слезы, указала рукой на мелькающие в волнах ножки новеньких кресел и уверила его, что плачет не от страха.

Женщин и детей оставили на "Байкале", а остальные работали, спасая груз с полузатонувшего "Шелехова".

На следующее утро ветер стих и туман рассеялся. Гиляки, собравшиеся на "кошке", с готовностью помогали выйти на берег потерпевшим крушение и дали знать в Петровское, где все оказалось благополучно. Оттуда пришли две шлюпки. "Байкал" с приливом снялся с мели. Все слухи о несчастье в Петровском оказались ложными, а на сигнал о бедствии (пушечные выстрелы) ответа не было потому, что транспорты сели на мель в 10 милях от зимовья. Вследствие тумана они спустились к югу ниже, чем было нужно.

Женщин и детей на баркасе переправили в Петровское. Вслед за баркасом на быстроходном вельботе Невельской сам повез жену.

Между грядою рифов и мысом — окончанием песчаной "кошки" — на отмелом входе в гавань Счастья волны Охотского моря рушились пенистыми гребнями.

— И всегда-то тут ходят буруны, — мрачно буркнул загребной матрос.

Екатерина Ивановна с тревогой следила, как тяжелый баркас, ныряя и взлетая на грозные гребни, пересекает опасную полосу. Баркас прошел благополучно, за ним стрелою пронесся вельбот. Наконец и спокойные, как в озере, воды гавани Счастья. Екатерина Ивановна, забыв только что пережитое ощущение опасности, жадно оглядывала местность, где суждено ей было провести, быть может, долгие годы.

Песчаная "кошка" шириною в километр ограждала с севера тихие воды озера-бухты. К югу виднелись низменные острова, а за ними гористый берег материка.

Вельбот обогнал баркас и ходко шел вдоль косы.

Среди мелкого, чахлого кустарника выглянуло несколько бревенчатых домиков.

Неподалеку несколько неуклюжих гиляцких юрт. На берегу сидели кучкой гиляки, одетые в собачьи шкуры мехом вверх. Несколько матросов ожидали приближения вельбота. Вдоль берега бегали и лаяли гиляцкие псы.

Картина была не из веселых.

Оставив Екатерину Ивановну устраиваться в Петровском с помощью жены штурмана Орлова, Невельской занялся спасением и разгрузкой барка, севшего на мель.

Тридцатого июля в море показалось судно. Еще издали по изяществу обвода и шахматной клетке пушечных портов вдоль борта, по ходу и всей "повадке" Невельской узнал военное судно. С тревогой поднял он к глазам подзорную трубу и увидел андреевский флаг. Это был русский корвет "Оливуца", пришедший из Кронштадта, чтобы нести крейсерскую службу на Тихом океане.

Корвет вошел в залив Счастья. Невельской и его сотрудники познакомились со вновь прибывшими. Команда корвета обращена была на разгрузку и разоружение барка, а часть офицеров вместе с офицерами "Байкала" и "Шелехова" составили комиссию для выяснения, почему так быстро и неожиданно затонул "Шелехов".

Обследование показало, что барк имел чрезвычайно слабое и ненадежное крепление.

Акт, подписанный капитаном Сущевым и другими офицерами, гласил, что "потопление барка "Шелехов" в спокойном песчаном заливе не есть крушение, но избавление команды и более половины груза от весьма вероятного крушения барка осенью в океане".

С помощью моряков "Оливуцы" весь груз "Шелехова", кроме соли и сахара, был спасен. Сняли с барка также такелаж и рангоут.

Из-за гибели судна, принадлежащего компании, у Невельского могли получиться большие неприятности, но комиссия офицеров флота под председательством командира корвета капитан-лейтенанта Сущева установила, что Российско-Американская компания при покупке барка в Сан-Франциско была бессовестно обманута. Подводная часть его была скреплена до такой степени слабо, что от незначительной качки отошли две доски у форштевня, отчего и образовалась течь.

Несомненно, не случись несчастья здесь, у берегов, оно произошло бы позже, при переходе из Петровского в Ситху, и при океанском волнении и свежем ветре барк должен был бы погибнуть со всем экипажем и грузом.

Первый же свежий ветер с моря не оставил на песчаном рифе и следов от злополучного судна. Это лишний раз подтвердило непригодность и слабость корпуса барка.

О гибели "Шелехова" лейтенант Бошняк в своих заметках об Амурской экспедиции пишет: "Это был едва ли не самый чувствительный удар для начинающейся Амурской экспедиции, послуживший поводом ко многим нелепым толкам, в особенности, когда на эту экспедицию и без того смотрели косо, потому что она задевала много личных интересов и можно сказать, что немногие желали ее осуществления"[38].

В спасательных работах большую энергию проявил мичман Чихачев с корвета "Оливуца". Незадолго до отхода корвета из Петровского Чихачев вместе с Бошняком (молодые люди успели подружиться) явился к Невельскому и просил помочь ему списаться с корвета и разрешить участвовать в экспедиции. Невельской был бы рад оставить у себя дельного мичмана, но для этого требовалось разрешение командира "Оливуцы". К счастью, Сущев быстро сдался на уговоры, и мичман Чихачев стал офицером Амурской экспедиции.

Девятнадцатого августа "Оливуца" ушла из Петровского.

 



Последнее изменение этой страницы: 2021-04-05; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.229.142.104 (0.037 с.)