Из книги История тела. В 3-х томах. Том 1. От Ренессанса до эпохи Просвещения



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Из книги История тела. В 3-х томах. Том 1. От Ренессанса до эпохи Просвещения



Из книг «История тела» в 3-х томах.

Из книги История тела. Том 2: От Великой французской революции до Первой мировой войны

 

ГЛАВА I Тела встречаются

III. Переворот последних десятилетий

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЖЕЛАНИЕ И НОРМЫ

ГЛАВА I Тело как сексуальный объект

II. Тело как сексуальный объект: научные исследования и виды вмешательства

XX век примечателен всплеском дискуссий о сексуальных проблемах, взаимоотношениях полов и сексуальности, равно как и возрастающим медицинским воздействием на тело как сексуальный объект: это стало возможным во второй половине XX века благодаря научному прогрессу.

III. Освобождение тела и сексуальных желаний

Из книг «История тела» в 3-х томах.

Из книги История тела. В 3-х томах. Том 1. От Ренессанса до эпохи Просвещения

III. Тело и «другие формы» сексуальности. Между толерантностью и подавлением

Множество современных исследований, посвященных альтернативным сексуальным практикам, показало, что гетеросексуальная модель поведения человека в браке или вне его (конкубинат, адюльтер и проституция) сосуществовала с другими возможностями эротической активности. На протяжении всей эпохи Старого порядка мастурбацию, скотоложство и гомосексуальность либо игнорировали, либо терпели, либо пресекали. Церковь и светские власти заботились о теле общества, в котором распространялся противоестественный грех, в то время как медикализация сексуальности, возраставшая со второй половины XVII века, добивалась скорее заботы о теле индивидуальном, пораженном пагубным воздействием некоторых сексуальных практик, считавшихся вредными для здоровья.

1. Онанизм

Историю мастурбации, известной под названиями «порок уединения» или «грех Онана», трудно изучать, поскольку большинство сведений о ней — косвенные. Согласно теологам, мастурбация, как и coitus interruptus, содомия и скотоложство, являлась противоестественным грехом. Иногда она рассматривалась как одно из самых серьезных сексуальных нарушений. Считалось, что молодые люди, которые прибегают к аутоэротизму, теряют интерес к браку: «Мужчины не захотят брать жен, а женщины мужей, когда подобным способом они удовлетворяют непристойные потребности, год за годом, то есть, увы, до самой могилы»[393]. Гораздо хуже, если молодые люди продолжают предаваться этому пороку на супружеском ложе и, значит, избегают зачатия, как это делал персонаж Ветхого Завета Онан (Бытие, 38:6–10). Для теологов мастурбация подразумевала одновременно и отказ от исполнения супружеского долга, и преступное использование противозачаточных мер в форме coitus interruptus.

Однако в глазах церкви и общества мастурбация была наименьшим из зол. Это был единственный грех «против природы», который не числился в списке «особых случаев» (cas réservé) — тяжких грехов, разрешить от которых мог только епископ. Это означает, что в грехе мастурбации исповедовались очень часто, он был тривиальным, и любой священник мог отпустить этот грех прихожанину, не беспокоя свое начальство. Литература же бралась за этот сюжет с трезвым юмором. В «Болтовне роженицы» (1622) мать навещает дочь, которая только что родила седьмого ребенка, и в отчаянии восклицает: «Если бы я могла представить, что моя дочь окажется столь проворной, я бы разрешила ей чесать передок до двадцати четырех лет, не выдавая замуж»[394].

Изолированность подростков в школах–пансионах, где запрещалось общение с противоположным полом, толкала молодежь к тому, чтобы искать компенсаторные удовольствия. Они упоминаются в первом издании «Правдивого комического жизнеописания Франсиона» (1622) Шарля Сореля, в вырезанном позднее описании жизни французского школяра: «Что до меня, я не очень любил это удовольствие, понимая, что это бесполезное растрачивание хорошего семени, вместо того чтобы оставлять его в том месте, где оно принесет пользу: и мне совершенно не хотелось сделаться врагом дам, которые смертельно ненавидели всех, кто лишал их того, что им положено»[395]. В начале XVIII века подмастерье Джон Канон и его друзья во время групповой мастурбации рассматривали разделы о техниках зачатия в книге по популярной медицине, принадлежавшей его матери[396]. В середине столетия юный англичанин Джеймс Босуэлл с ужасом узнал от школьного товарища, что удовольствие, которое он ощущал, карабкаясь по деревьям, на самом деле преступно. Подобная неосведомленность встречалась довольно часто. В 1744 году синодальный устав Булони обязал кюре опрашивать молодых людей на предмет «преднамеренных поллюций, о которых многие не думают, что они входят в число плотских дел»[397].

С медицинской точки зрения основной вред мастурбации связывался с движением телесных жидкостей, чье равновесие, как предполагалось, обеспечивало здоровье. Медики считали, что регулярное вытекание половых жидкостей у взрослых мужчин и женщин необходимо для хорошего самочувствия, а воздержание приводит к ядовитому излишку. Этим объясняется расхождение во взглядах на мастурбацию в исповедальных пособиях и медицинских трактатах. С XV по XVII век теологические трактаты и пособия по исповеди не прекращали вести споры относительно видимого противоречия между необходимостью избавляться от испорченной и застоявшейся спермы для сохранения здоровья или даже спасения жизни человека, и статусом смертного греха у похотливых «поллюций». Зато медицинская теория утверждала, что чрезмерное задержание половых жидкостей попросту вредно для здоровья взрослого человека. С подростками дело обстояло немного иначе: привычка к самоудовлетворению могла лишить их жизненных сил, необходимых для роста. Склонность к мастурбации могла затормозить физическое и умственное развитие, подобно тому, как слишком тяжелая физическая работа способна истощить юный организм. Таким образом, на подростковую мастурбацию взгляды медиков и богословов совпадали. Определенная озабоченность мастурбацией как грехом, свойственным мальчикам, начала проявляться в богословском дискурсе в течение XVII века. В «Инструкциях для исповедников диоцеза Шалон–сюр–Сон» (Лион, 1682) на вопрос: «Каковы ныне повадки в отношении самых распространенных смертных грехов?» дается ответ: «Среди молодых людей это — нечистые мысли, грех изнеженности и непристойности»[398], то есть эротические фантазии и мастурбация. Несколькими годами позже английский врач Эдвард Бейнард к благотворному воздействию холодных ванн относит исцеление импотенции, вызванной в юности «мастурбацией, этим проклятым пороком школяров, пороком, из–за которого не один мужчина потерян навсегда и который ослабляет половые органы, что делает взрослого человека смешным в глазах женщин»[399].

В начале XVIII века настало время более жесткой атаки на все, не только эротические, практики, которые могли поставить под угрозу здоровье и невинность молодежи. В Лондоне 1710 года появился анонимный памфлет, озаглавленный «Онания, или рассмотрение гнусного греха мастурбации и всех его ужасающих последствий для обоих полов, с наставлением духовного и физического свойства всем тем, кто уже навредил себе этим омерзительным занятием». Это собрание разнообразных псевдомедицинских советов по поводу сексуальности, проституции и проблем, связанных со вдовством, совсем немного внимания уделяет собственно мастурбации, хотя она и описана во всех формах — сознательная и невольная от юности и до старости, у женщин и мужчин. Главной целью этой книжицы была продажа пудры, якобы излечивавшей от сифилиса. Коммерческий успех подобных алармистских изданий объясняется тем, что они обещают избавление от «тайных пороков», которые трактуются как излечимые сексуальные патологии. За первым изданием «Онании» последовали многочисленные переиздания и дополнения (всего шестнадцать изданий с 1710 по 1737 год), к каждому из них прилагались письма, якобы написанные читателями, в которых детально описывался их печальный опыт физического и умственного угасания, вызванного мастурбацией.

Брошюра «Онания» была переведена на немецкий язык (1736) и вскоре породила многочисленные подражания. Первым медицинским трактатом, полностью посвященным мастурбации, был «Онанизм или рассуждение о болезнях, порождаемых мастурбацией» Самюэля–Огюста Тиссо (1760). В трактате Тиссо описывались все симптомы и стадии физического ослабления, вызванного рукоблудием. Подобно симптомам сифилиса, распространенной болезни той эпохи, угасание, вызванное мастурбацией, начиналось с легкой слабости и заканчивалось полным физическим и духовным вырождением. Печальный пример угасания юного часовщика, умершего по причине этой роковой привычки, побудил Тиссо написать свой трактат: превентивная цель достигалась через медицинский терроризм. Этот текст не раз переиздавался и переводился: дюжина изданий была опубликована во Франции в течение XVIII столетия, английский перевод 1766 года насчитывал шесть изданий до 1781 года, немецкий перевод появился в 1767–м и переиздавался до 1798 года восемь раз. Что касается Италии, то там между 1774 и 1792 годами вышло четыре издания. Мастурбация больше не считалась грехом, это было бедствие эпидемического характера, способное привести к смерти. В течение XIX века оно стало объектом массовой истерии.

Так медик взял верх над теологом в деле сексуального подавления. Он заменил религиозный этос десакрализованным «научным» запретом, отказывая человеку в эротических удовольствиях, отклоняющихся от гетеросексуальной формулы. Это касалось не только мастурбации, но и множества других сексуальных практик, которые попали под воздействие нового, научно утвержденного сексуального порядка. Медикализация сексуальности в течение XVIII века повлекла за собой легитимацию эротического удовольствия как естественного, а значит, и повышение роли гетеросексуальных отношений как «естественного» и необходимого обмена между взрослыми мужчиной и женщиной. Одновременно с этим медицинская наука продолжала навязывать представления о неестественном характере всех прочих форм сексуальной активности.

2. Скотоложство

В иерархии сексуальных девиаций по отношению к «естественному порядку» скотоложство считалось самым омерзительным из всех преступлений, связанных с плотскими страстями. Сведения о скотоложстве в Европе между XV и XVIII столетиями не менее разрозненны и редки, чем свидетельства о мастурбации. Средневековые бестиарии, медицинские трактаты о монстрах, пособия по исповеди и судебные архивы представляют весьма непростую картину скотоложства, предлагая с одной стороны доказательства сексуальных контактов людей с животными, а с другой — свидетельства о воображаемых связях между людьми и зверьми.

Труды о покаянии группируют сексуальные нарушения в зависимости от их тяжести и особенностей[400]. В начале Средневековья скотоложство сопоставлялось с мастурбацией: считалось, что животные настолько отличаются от человека, что сексуальные связи с ними эквивалентны отношениям с неодушевленным объектом. В конце Средневековья зоофилия стала рассматриваться как более тяжкий грех, поскольку приравнивалась теперь к гомосексуализму. Увеличилась и мера наказания как для человека, так и для животного. С изменением отношения к миру природы трансформировалось и восприятие греха: теперь зверей считали существами, близкими к человеку, и, чтобы зафиксировать и поддерживать четкие границы между людьми и животными[401], создавались законы, направленные против зоофилии.

К концу Средних веков и в эпоху Возрождения усилились репрессии против любых сексуальных отклонений, и скотоложство с гомосексуализмом подверглись жестоким гонениям. В Венеции XV века один ремесленник по имени Симон был обвинен в плотских сношениях с козой. Даже и не думая отрицать это обвинение, он оправдывался тем, что из–за несчастного случая вот уже три года не может ни иметь отношений с женщинами, ни мастурбировать (corumpere se). Будучи неспособным иметь «нормальные» сексуальные отношения, он поддался искушению и вступил в противоестественную связь с козой. Собранный консилиум врачей и хирургов изучал его половые органы, а две приглашенные проститутки проверяли, можно ли его «развратить». Было установлено, что обвиняемый способен на эрекцию, но не на эякуляцию. Этот медицинский вердикт спас ему жизнь: вместо сожжения на костре он был приговорен к клеймению, порке и отсечению правой руки[402]. Наказание за зоофилию всегда было суровым, обычно человека и животное вешали или сжигали на костре. В 1606 году мэр Лоэна in absentia[403] приговорил Гийома Гюйяра и его собаку к повешению и сожжению. Гюйяр успел спастись бегством, и мэр решил, что приговор должен быть приведен в исполнение «с его изображением, и картина будет помещена и приделана к указанной виселице, также предъявим всем и каждому его приобретенное имущество и передадим управомоченному лицу»[404]. Подобное терапевтическое и поучительное зрелище было необходимо, чтобы вернуть спокойствие членам возмущенной общины.

Несмотря на суровость наказания, люди в Европе Старого порядка, по всей видимости, продолжали достаточно часто вступать в сексуальные отношения со скотом, особенно в сельских регионах, если верить наблюдениям в пособиях по исповеди и рапортах о пастырских визитах. Как и многие другие сексуальные нарушения, зоофилия, по–видимому, более–менее спокойно переносилась местным сообществом и привлекала внимание властей, только если сопровождалась скандальными поступками, на которые толерантность коллектива уже не распространялась. Например, Джордж Даудени, содержавший деревенскую таверну в начале XVII века, был обвинен в желании растлить деревенского кузнеца. Что еще хуже — он потребовал, чтобы кузнец, который в это время подковывал кобылу, запер дверь конюшни и дал ему возможность совершить половой акт с лошадью. Этот инцидент переполнил чашу терпения кузнеца, который объявил перед судом, что каждый раз, когда он оставался наедине с Даудени, тот засовывал руку ему в гульфик и брал его за «срамной уд», предлагая развлечь друг друга[405].

В сельском мире зоофилия, как и мастурбация, считалась своеобразной мальчишеской проказой и осуждалась не так строго, как распутство. Эта практика не представляла проблемы, если только склонность, появившаяся в юности, не оставалась и во взрослом возрасте. Именно по этой причине судебные процессы по скотоложству выводят на сцену взрослого мужчину, застигнутого на месте преступления свидетелями безобразия. В 1550 году сельского рабочего Жака Гиона застали за совокуплением с коровой. Приговор был «образцовым»: Гион, вязанка хвороста, на которой он пытался совершить свое деяние, и сама корова были публично сожжены[406]. Животные, которых использовали для подобных девиаций, — это обычно крупный домашний скот: ослицы, самки мула, кобылы и коровы. Животные помельче, вроде коз и овец, редко фигурировали в процессах, поскольку выпас мелкого скота был обязанностью детей и женщин. Относительное единообразие подобных дел вызвано, вероятно, тем, что сообщество относились терпимо к сексуальным экспериментам молодежи, но не взрослых, даже одиноких, мужчин. Оно требовало, чтобы мужчины строго ограничивали свою сексуальную активность сферой гетеросексуальных отношений: случайной связью с проституткой, адюльтером с фермершей или доступной служанкой.

Из пособий по исповеди и рапортов о священнических визитах следует, что сексуальные отношения с животным в сельской местности встречались довольно часто, особенно среди мальчиков. Когда Жан Жерсон в XV веке выступал против мужской содомии, он отмечал, что слишком позднее вступление в брак чревато гомосексуальностью и зоофилией[407]. А Кристоф Соважон, описывая своих прихожан в Солони, обнаруживает сходство между скотоложством и гомосексуальными практиками подростков. Он косвенно отражает терпимость европейцев по отношению даже к девиантным практикам и сексуальным экспериментам в период взросления: «Также очень редко случается, чтобы они обвинялись в грехе сод[омии] и скотоложства, за исключением случаев причинения смерти и в юбилейные годы[408]»[409]. Будучи исповедником, он, вероятно, не раз замечал различие между учением церкви и реальной жизнью: религия считала подобные отклонения чудовищными, а для сельских жителей они были обыденностью, о которой если и стоит говорить на исповеди, то только в те периоды церковного календаря, когда воздержание было практически само собой разумеющимся.

3. Содомия

С начала XV по конец XVII века отношение к сексуальным контактам между людьми определялось прежде всего возрастом и полом партнеров. Гомосексуальная субкультура, по–видимому, процветала во Флоренции и Венеции. Став более скрытой в эпоху религиозных реформ, она вновь появляется лишь во второй половине XVII века вместе с модным среди городских элит либертинажем. В течение XVIII века представители этой субкультуры стали развивать собственную идентичность «третьего пола», что повлияло как на отношение общества к ним, так и на законодательство, касающееся мужской и женской сексуальности.

В конце Средневековья в некоторых городах центральной и северной Италии создавались особые судебные комиссии, которые следили за общественной нравственностью. В их обязанности входило расследование сексуальных преступлений и наказание виновных. Нарушения законов сексуальной жизни делились на преступления против Бога (половые акты в монастырях или между христианами и иудеями/мусульманами), преступления против природы (онанизм, зоофилия и содомия) и сутенерство (организация публичных борделей). Содомия подразумевала все сексуальные отношения без репродуктивной функции, от экстравагинальных гетеросексуальных отношений до связей с животными и гомосексуальных отношений между мужчинами или женщинами (хотя чаще этот термин подразумевал именно отношения между мужчинами). Содомия была особенно опасна, поскольку считалось, что она противостоит структурирующим фундаментальным принципам общества — семье, гетеросексуальной связи и размножению, угрожая тем самым социальной организации и половой идентичности. Половые контакты между христианами и иудеями и лишение невинности монахини противоречили религиозным нормам, но содомия подрывала самые основы общества, навлекая божественный гнев на всех, кто допускал подобные деяния[410].

В Генуе, Лукке, Флоренции и Венеции в XV веке из–за увеличения количества сексуальных преступлений, грозящего перерасти в бедствие, были основаны специальные судебные ведомства. В 1418 году правительство Флоренции создало «Ночную службу» (Ufficio di Notte), «желая искоренить порок Содома и Гоморры, столь противный природе, что гнев всемогущего Бога направлен не только на сынов человеческих, но и на общины и неодушевленные предметы»[411]. В1458 году в Венеции «Совет десяти» (Concilio di Dieci) также утвердил серию законов, призванных контролировать содомию и отвести угрозу кары господней: «Как нас учит божественное Писание, наш всемогущий Господь, проклиная грех содомии и желая его извести, обрушил свой гнев на города Содом и Гоморру и вскоре затопил и истребил целый мир из–за подобных пороков»[412].

В Средневековье за это преступление наказывали, как за ересь: смерть через повешение с последующим сожжением и развеиванием праха. Однако в XV веке смертная казнь применялась лишь в случаях явного или повторного правонарушения. Число менее суровых кар, вроде телесных наказаний, штрафов или даже простых предостережений, возрастало пропорционально числу случаев, представленных вниманию муниципальных магистратов. «Ночные чиновники» Флоренции между 1432 и 1502 годами предъявили иск 10 тысячам мужчин и юношей, но лишь 2 тысячи были признаны виновными. Некоторые подверглись телесным наказаниям, другие заплатили штраф, отправились в тюрьму или ссылку, и только самых закоренелых преступников приговорили к казни через повешение с последующим сожжением[413]. Такое нюансирование суровости и было призвано скорее сдерживать бесчинства, чем искоренить практику, которая становилась все более обыденной среди мужского населения города, и особенно молодых людей. Однако количество доносов подрывало репутацию Флоренции. «Ночное ведомство» фиксировало приблизительно пятьдесят случаев в год (по одному почти на каждую неделю) и стало источником позора для всего населения. Чтобы исправить дурную репутацию города, ведомство закрыли в 1502 году. Но когда Тоскану поражало природное бедствие, эпидемия или голод, правительство вновь усиливало контроль над нравственным порядком. В 1542 году Козимо I Медичи был обеспокоен множеством дурных предзнаменований. Землетрясение в регионе Муджелло и буря, разрушившая купол кафедрального собора и башню дворца правительства, убедили Великого герцога в необходимости более суровых мер против содомии и прочих пороков, которые, как считалось, могут навлечь гнев Божий. Но при этом даже во времена усиления репрессий власти относились к содомии по–прежнему снисходительно. Лишь в случае явного преступления наказания оставались очень суровыми — так продолжалось до XVIII века включительно[414].

Для объяснения этой сравнительной мягкости существует множество гипотез. С одной стороны, как и в случае с проституцией, в регулярной практике содомии в юности обвинялось множество ремесленников, купцов и благородных жителей, так что драконовские меры могли лишить город важных человеческих ресурсов и негативно воздействовать на местную экономику. С другой стороны, общество игнорировало юношеские «проказы» (мастурбацию, зоофилию и содомию) при условии, что молодые люди, став взрослыми и ответственными гражданами, будут соблюдать социальный и моральный порядок, женятся и таким образом присоединятся к рядам предков — гетеросексуалов и отцов своих детей. Власти имели обыкновение закрывать глаза на гомосексуальные отношения между подростками или юными холостяками, в которых более юный партнер (обычно в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет) занимал «пассивную» позицию, тогда как более взрослый (между девятнадцатью и тридцатью годами) играл активную роль. Однако если взрослый женатый мужчина вел себя подобным образом, никакие извинения не принимались во внимание. Около середины XV столетия венецианский гондольер Николето Марманья вступил в гомосексуальные отношения со своим слугой Джованни Брагарца. Эта связь продолжалась три или четыре года, прежде чем была обнаружена. Николето предоставлял постель Джованни в своем собственном доме, где имел с ним сношения «спереди между бедер»[415]. По–видимому, Джованни была выгодна эта связь, поскольку его хозяин дал ему в жены одну из своих племянниц и принял в семью. Эта связь была раскрыта, когда они стали продолжать сексуальные отношения после свадьбы Джованни. К тому же любовники стали меняться ролями, и Николето занимал теперь пассивное положение. Оба они были сожжены живьем. Пассивная роль, которая в гетеросексуальных отношениях обычно принадлежала женщине, предназначалась младшему партнеру, который считался почти ребенком. Как и женщины, которые в глазах медицинской теории того времени были «несовершенными» мужчинами, дети и мальчики принадлежали к пограничной категории, их сексуальность еще не диктовалась нормами маскулинности, определяющими активную роль мужчины в половом акте и способы проникновения в тело партнерши.

Тем не менее гомосексуальное насилие, особенно в отношении малолетних, каралось с чрезвычайной жестокостью. Как в случае гетеросексуального насилия, его жертвами обычно становились бедняки и молодежь скромного происхождения, хотя иногда страдали и дети знатных родителей, возможно, из–за их особой элегантности. Предлагая детям младше двенадцати лет еду, подарки, игрушки и одежду, насильники уговаривали их подчиниться. Детей могли заманить в дом, где им затыкали рот и насиловали, часто нанося серьезные телесные повреждения[416].

Насилие над мальчиками было более тяжким преступлением, чем изнасилование девочек. Во–первых, потому что Бог еще не покарал ни одного города за гетеросексуальное насилие. А во–вторых, женская добродетель могла быть восстановлена деньгами или браком, тогда как подобное преступление в отношении мальчика нарушало божественный порядок природы.

Содомия чаще возникала в сугубо мужских коллективах, таких как монастыри, тюрьмы, сообщества пиратов или моряков. Считалось, что при отсутствии женщин неспособность противостоять желанию плоти приводит к противоестественным сексуальным связям. В городском контексте структуры мужского общения, по–видимому, были призваны формировать групповую идентичность. Молодые люди собирались в публичных банях, в тавернах и на постоялых дворах, виделись друг с другом в школах музыки, гимнастики или фехтования, встречались в мастерских, аптеках и кондитерских, где можно было выпить и поиграть вдали от семейного надзора. Однако, судя по всему, рождение отдельной сексуальной и социальной идентичности произошло не раньше конца XVII или начала XVIII века. Все более заметная индустрия подобных развлечений предлагала широкий спектр услуг и, подобно проституции, развивалась в определенных узнаваемых местах города. Существовали сети покровителей и их клиентов, где горожане в возрасте могли вступить в контакт с юношами обычно более низкого социального положения: они воздавали своим paramours (любовникам) тем, что покровительствовали их интересам и интересам их семьи. Наконец, обычно среди рабочих или ремесленников существовали более однородные объединения подростков и юношей из одного квартала или товарищей по братству, которые имели сношения друг с другом, зачастую групповые. Они образовывали что–то вроде местных банд, с доминирующими личностями и обрядами инициации для новичков. Тем не менее они составляли часть единой маскулинной культуры с сильным гомоэротическим элементом, который соответствовал некоторым этапам жизни мужчины и формам социабильности и не исключал сексуальных отношений с женщинами[417]. Таким образом — повторим еще раз — гомосоциальная маскулинная культура допускала содомию, если соблюдались правила, касающиеся возраста, активной или пассивной позиции и скрытности.

К середине XVII века реакция на моральные репрессии эпохи Реформации породила культуру сексуальных развлечений. В большинстве европейских стран стали реже преследовать содомитов и еще реже приговаривать их к смертной казни. Главным образом потому, что общество стали беспокоить другие, более тяжкие и очевидные преступления. К концу века в Париже и Лондоне существовало множество центров сексуальных развлечений, основанных преимущественно на женской и мужской проституции. В специальных домах свиданий обслуживались мужчины всех социальных слоев, от титулованной аристократии до поденщиков. Предлагались самые разнообразные услуги — гетеро- и гомосексуальные, особые (вроде флагелляции) и в редких случаях даже зоофильные. Аристократов–либертенов второй половины XVII века, увлеченных модой на распутство и любивших Ганимеда не меньше, чем Венеру, к началу XVIII века сменили распутники–гетеросексуалы. Социальная и культурная идентичность светских либертенов базировалась на подчеркнуто эпикурейском стиле жизни, а их понимание вирильности исключало сексуальные отношения с другими мужчинами. В 1700 году лондонские придворные и аристократы–повесы, наподобие графа Рочестера, имели жен, любовниц и любовников. Если Вильгельм III, мачо своего времени, появлялся на публике в окружении своих фаворитов мужского пола, это было так же естественно, как если бы он совершил военный подвиг[418]. После 1720–х годов сексуальная свобода дворян больше не распространялась на любовь к другим мужчинам. Например, аристократов лорда Харви и лорда Джорджа Джермейна подозревали в том, что они женились и заводили любовниц, чтобы скрыть интерес к другим мужчинам[419].

Вследствие этого в Англии между концом XVII и началом XVIII века мужчины, активно практиковавшие гомосексуализм, оказались перед необходимостью притворяться гетеросексуалами[420]. До 1660 года пуританская концепция греха предполагала, что каждый человек потенциально способен совершить любой плотский грех и, если подобное случится, искупать его и бороться с преступной склонностью он должен самостоятельно. В начале 1690–х годов возникли исправительные организации, такие как «Общество за изменение нравов»; некоторые из них существовали на светской основе, другие были основаны религиозными фанатиками, приверженцами милленаризма. Подобные организации ставили перед собой задачу окончательно искоренить все пороки, которые только можно представить, на подконтрольной им территории. Они боролись с несоблюдением субботнего дня, пьянством, играми, сквернословием, богохульством, непристойным и безнравственным поведением и, что особенно важно для истории проституции и гомосексуализма, хотели уничтожить дома свиданий как главные рассадники пороков. Эти общества, состоявшие в основном из ремесленников и торговцев, не только доводили случаи безнравственного поведения до суда, но и использовали прессу, чтобы настроить публику против обвиняемого. Стенограммы процессов, проповеди и донесения о воинствующей деятельности исправительных организаций издавались в виде брошюр, чтобы деятельность общества выглядела более убедительно и привлекала новых членов. Кроме того, карательные набеги на таверны и бордели, в которых собирались гомосексуалы, позволяли собирать собственно «чувственный» материал, гарантировавший успех пропаганды. Для содомитов, собиравшихся в тавернах или Молли–хаусах[421], была характерна аффектация женственного в одежде и речи. Их манерность в конечном счете сформировала альтернативную сексуальную культуру, которая легко опознавалась населением благодаря популярным памфлетам. Отныне содомиты рассматривались как «третий пол», как особая группа, находящаяся за границами нормальной сексуальной культуры. Это подтверждали и медицинские трактаты о гермафродитах. До этого времени, в силу стойкой приверженности медиков теории одного пола, гермафродиты считались «несовершенными» мужчинами (поскольку были отчасти женственны) или же более «совершенными» женщинами (так как больше походили на мужчин). В XVIII веке на основе эмпирических наблюдений и знаний об анатомии появилась идея, согласно которой в случае «идеального» полового акта природа предусматривает рождение существ «третьего пола» с одинаково развитыми мужскими и женскими половыми органами[422].

Несмотря на возрастающую общественную неприязнь, культура Молли–хаусов процветала в Лондоне и других крупных городах. Она обеспечивала атмосферу клуба или тайного общества, благоприятствующую формированию у гомосексуалистов чувства групповой идентичности. Это явление было свойственно не только Англии. По архивам Парижа также можно проследить эволюцию культуры и образа жизни гомосексуалов в первой трети XVIII века, равно как и трансформацию общественного мнения. Теперь в сексуальных отношениях между мужчинами виделись особые предпочтения, отличавшие гомосексуалистов от других представителей своего пола. Изменялась городская топография встреч: к улицам, паркам и тавернам, дававшим возможность для встреч или проявления влечения, добавились более приватные пространства. В клубах содомитов царила элегантность и рафинированная благопристойность; они стали использовать вымышленные имена, как это делали другие социальные группы, обладающие собственной культурой и идентичностью, например королевский двор и характерные для мужской культуры XVIII века тайные общества (масоны и другие). К 1748 году относится скандальное описание собрания гомосексуалов в таверне «Шесть воробьев» в квартале Марэ, где мужчины старались походить на женщин: носили на голове платки и подражали их жеманным жестам. Каждый пытался соблазнить «невесту» — вновь прибывшего члена клуба. Все разбивались на пары, ласкали друг друга и совершали непристойные действия[423]. Ритуалы и вестиментарные коды гомосексуальных клубов усиливали групповую идентичность и порождали ощущение принадлежности к особой сексуальной культуре. Впрочем, просвещенная элита больше не рассматривала содомию как грех или преступление; она стала одним из стилей жизни — нестандартным, но терпимым. Донесения полиции отражают изменение ментальности в течение 1730–х годов: из них исчезает слово «содомит», а на смену ему приходит слово «педераст». Первый термин имел библейское происхождение и выражал религиозный запрет на ряд сексуальных практик, а второй датируется XVI веком и выводится из греческого этоса для обозначения мужчины, чей эротический интерес направлен исключительно на других представителей того же пола.

Однако особая субкультура гомосексуалистов, возникшая во Франции и других странах Европы в течение первой половины XVIII столетия, составляла лишь вершину айсберга. Его подводная часть в значительной мере функционировала в рамках «старой» модели сексуальной культуры, согласно которой общество терпело отношения между мужчинами, мастурбацию, блуд и зоофилию, только если они не провоцировали скандал.

4. Трибады и «фрикатрисы» [424]

Сексуальные отношения между женщинами крайне редко сравнивались с мужской гомосексуальностью. Глубоко фаллоцентричная сексуальная культура Европы Старого порядка определяла содомию через акт проникновения. Из этого с неизбежностью следовало, что гомосексуальные отношения между женщинами не подпадали под законодательство о сексуальном беспутстве, по крайней мере пока они не использовали фаллоимитатор. Взаимная мастурбация между партнершами практически не рассматривалась как сексуальная практика, поскольку только акт, включающий проникновение и эякуляцию, определял плотские сношения. Именно по этой причине сексуальные отношения воспринимались серьезно, а связь между женщинами высмеивалась как несовершенная и неудовлетворяющая. Природа создала мужчину и женщину таким образом, что сильное либидо слабого пола гарантировало: женщина всегда предпочтет гетеросексуальное проникновение мастурбации или лесбийской любви. Хотя, согласно топосу литературы XVIII века, приобщение к сексуальному могло начинаться с сапфического предвкушения чувственного удовольствия, пробуждения чувств, которое лишь открывало потребность в более насыщающем опыте гетеросексуального проникновения.

Свидетельства об эротических отношениях между женщинами достаточно редки, поскольку эти отношения были почти незаметны для посторонних. Женщины делили ложе с другими женщинами с рождения и до брака, иногда и после него. Незамужние женщины жили вместе, чтобы делить траты и объединять скудные доходы. Женские религиозные, школьные и исправительные сообщества формировали другие рамки повседневности, в которых женщины легко могли иметь чувственные отношения между собой. Структуры женского труда и общения приводили к тому, что большую часть времени они проводили в компании других женщин, часто более близких им эмоционально и физически, чем мужчины, которых они к тому же видели лишь изредка.

Для теологов совокупление женщины с другой женщиной было одним из сексуальных преступлений, связанных со сластолюбием, наряду с мастурбацией, зоофилией, соитием в «противоестественной» позе и содомией. В середине

XV столетия флорентийский теолог Антоний назвал эротические отношения между женщинами восьмым из девяти грехов сладострастия[425]. В Милане конца XVI века католический реформатор Карло Борромео объявил, что если женщина «развратничала в одиночку или с другой женщиной», она должна каяться два года. Мягкость наказания



Последнее изменение этой страницы: 2021-04-04; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.237.38.244 (0.012 с.)