ТОП 10:

Византийские хроники и русские летописи



А. Н. Сахаров

Дипломатия Святослава

 

Введение

 

Эта книга является непосредственным продолжением моей монографии «Дипломатия древней Руси: IX – первая половина X в.», вышедшей в 1980 году. В ней ставилась цель показать зарождение древнерусской дипломатии, ее последующее усложнение и совершенствование по мере развития древнерусского государства. В данном исследовании речь идет о том периоде, когда, опираясь на предшествующий дипломатический опыт, Русь предпринимает дипломатические усилия для достижения своих внешнеполитических целей в 60 – начало 70-х годов X в.

К этому времени древнерусское государство уже имело определенный дипломатический опыт. Раннефеодальная монархия, осуществляя свои внешнеполитические цели, использовала разнообразные дипломатические методы и приемы. Развитие древнерусской дипломатии было тесно связано с социально-экономическими и политическими процессами в землях восточных славян. Дипломатия древних руссов использовала, с одной стороны, традиции и обычаи восточнославянских племен, осуществлявших контакты как между собой, так и с иноэтническими соседями, а с другой – международный опыт, в первую очередь славянских государственных образований, Византийской империи, государств Восточной и Северной Европы, Передней Азии.

С течением веков руссы шаг за шагом освоили процедуру заключения устных соглашений о прекращении военных действий и обмене пленными, научились заключать перемирия и миры, в том числе с местными византийскими властями в Северном Причерноморье; стали направлять посольства в соседние государства, позднее вступили в прямые дипломатические контакты с центральным византийским правительством, с государством франков, Хазарией и другими государствами. В 860 году Русь после успешного нападения на Константинополь заключила первый известный нам договор «мира и любви» с Византией, который представлял собой стереотипное соглашение такого рода, неоднократно заключавшееся империей с окружающими «варварскими» государствами и народами. Это соглашение, явившееся своеобразным дипломатическим признанием древней Руси и заключенное русским посольством в Константинополе, предусматривало установление между государствами мирных отношений, возможно, уплату империей дани Руси, допущение на Русь христианской миссии, крещение части руссов, а также военную помощь империи со стороны Руси.

От конца IX века до нас дошли сведения о договорах «мира и любви» Руси с варягами, уграми, дружеские отношения связывали в конце IX – начале X века Русь и Болгарию.

В X веке, по мере укрепления и развития древнерусского государства, активизировалась его внешняя политика: Русь овладевала все новыми формами дипломатических отношений с окружающими странами и народами.

С Византией были заключены договоры в 907, 911 и 944 годах. Соглашение 907 года включало традиционные для договоров «мира и любви» условия, предусматривавшие восстановление мирных отношений между странами, уплату империей дани Руси и определявшие статус русских посольских и торговых миссий. Судя по совместным военным действиям Руси и Византии против общих противников, это соглашение включало и устную договоренность о военном союзе. По-видимому, устный клятвенный мир был дополнен и письменным соглашением – императорским хрисовулом, где были перечислены конкретные обязательства греческой стороны, как это было принято в византийской дипломатической практике. Уже в это время руссы выработали свой стереотип утверждения договоров такого рода – «роту», клятву, которая соответствовала международным дипломатическим обычаям и бытовала у «варварских», нехристианских государств. Выработка сначала перемирия, а потом мира 907 года сопровождалась посольскими обменами и посольскими конференциями. От этого времени доходят упоминания о первых русских послах, представлявших на переговорах Русь как суверенное государство.

Русско-византийский договор 911 года показал, что в начале X века Русь не только умела заключать обычные для того времени договоры «мира и любви», но и подошла вплотную к освоению вершин тогдашней дипломатии – письменным двусторонним равноправным межгосударственным соглашениям, охватывающим политические, экономические, военные и юридические вопросы. Работа над текстом договора была проведена в Константинополе во время встречи представителей Руси и Византии. С византийской стороны переговоры возглавлял император Лев VI. В договоре были отражены посольские прения, «речи». Киевское посольство в Византии принимали в соответствии с установившимися правилами, распространявшимися и на другие иностранные миссии.

Представительство посольства впервые отразило в дипломатической сфере идеологию русского раннефеодального государства: послы выступали от лица великого князя русского, всех «светлых» бояр и князей и от имени всего русского народа.

Договор 911 года стал качественно новой ступенью в истории древнерусской дипломатии – он включал не только основную общеполитическую идею соглашения 907 года – идею «мира и любви», но и «ряд» – конкретные статьи, посвященные разнообразным торговым, военно-союзным, юридическим и другим вопросам.

Статья о союзных обязательствах Руси по отношению к Византии не только указывает на растущее международное значение русского государства, но и отражает его возросшую экономическую и военную мощь как следствие внутренней централизации.

Соглашение было зафиксировано в аутентичных грамотах, идущих от обеих сторон на их родном языке, и в копиях, написанных на языке другой стороны. Обмен оригиналами и копиями, порядок подписания грамот византийским императором и русскими послами, процедура их клятвенного утверждения свидетельствовали о том, что Русь преуспела в стремлении использовать опыт предшествующих веков по выработке письменных равноправных межгосударственных соглашений. Однако в это время Русь еще не добилась в этой области полного равноправия с Византией. Документ вырабатывался в императорской канцелярии; греческие послы не появлялись в Киеве; русский князь получил в договоре лишь титул «светлость», что соответствовало невысокой титулатуре в тогдашнем мире.

Во время похода на Восток в 912–913 годах Русь заключила дипломатическое соглашение с Хазарией о проходе русского войска по Дону и Волге на Каспий.

В середине 30-х годов X в. экономическая, военная, политическая мощь Руси продолжала возрастать. Все более активный характер приобретает ее стремление овладеть Северным Причерноморьем, сокрушить византийские опорные пункты в Крыму, прочно утвердиться на восточных торговых путях, и в первую очередь в Приазовье, Поволжье, Закавказье. Против Византии были направлены главные военные и политические усилия Руси в то время. В конфликтной ситуации империя прекратила выплату Руси ежегодной дани, что и обусловило начало войны между соперниками в 941 году.

В этот период Русь попыталась создать антивизантийскую коалицию: Игорь вел на Константинополь печенегов, варягов. Византия опиралась в этой борьбе на союзную Болгарию.

После первого неудачного похода 941 года Русь предприняла в 944 году новое наступление на Византию, но империи удалось остановить на Дунае союзное русско-варяжско-печенежское войско обещанием предоставить Руси контрибуцию и вновь начать выплату ежегодной дани.

После заключения перемирия начались длительные и многократные посольские переговоры и в Киеве, и в Константинополе, закончившиеся выработкой нового русско-византийского договора 944 года. Русь совершенствует порядок выработки дипломатических соглашений, усложняется и расширяется состав посольств, развивается идея общерусского представительства посольств за рубежом.

Договор 944 года включал не только статьи о «мире и любви» 907 года, ко и вобрал в себя «ряд» договора 911 года. Однако содержание нового соглашения усложнилось. Его детально разработанные положения глубоко отражают характер отношений Руси и Византии и полнее соответствуют уровню развития древнерусской государственности. По существу соглашение 944 года стало вершиной древнерусской дипломатической практики и документалистики, явилось первым развернутым письменным договором о военном союзе двух государств.

Новый шаг сделала русская дипломатия и в период русского похода на Восток в 945 году. Захватив город Бердаа, руссы попытались закрепиться в крае и предприняли меры по заключению договора с местным населением.

Есть также основания говорить о достижениях русской дипломатии в период правления княгини Ольги. Русское посольство во главе с Ольгой появилось в Константинополе и провело там переговоры по широкому кругу вопросов, в том числе о титулатуре русских великих князей, повышений политического престижа русского государства. Посылка Ольгой посольства в Германию явилась попыткой установить с этой страной отношения «мира и любви», какие были установлены с Византией еще с 860 года.

Таким образом, в середине X века Русь стабилизировала свои отношения с Византией, Хазарией, венграми, варягами, Болгарией, печенегами, установила мирные отношения с Германией. Дальнейшая борьба за интересы Руси в Северном Причерноморье, Крыму, на Дунае, в Приазовье, Поволжье могла встретить ожесточенное сопротивление ее соседей, и в первую очередь Хазарии, блокировавшей русскую торговлю на юго-востоке и державшей в подчинении некоторые восточнославянские племена.

С середины 60-х годов X в. Русь вступила в полосу долгих и тяжелых войн, и дипломатия Святослава развивалась в основном в условиях военного времени, оказавших определяющее влияние на ее характер.

Войны с Волжской Булгарией, буртасами, Хазарией, северокавказскими народами – ясами и касогами, два военных похода в Болгарию, а в промежутке между ними отражение печенежского набега на Киев и, наконец, смертельная схватка Руси с Византийской империей вовлекли в водоворот военных событий 60 – начала 70-х годов X в. многие крупные государства и народы Восточной Европы. Если к этому добавить, что русские военные предприятия в отдельные промежутки времени развертывались параллельно с натиском на Византию со стороны арабов, то становится очевидным, что древняя Русь этого периода стала активным участником крупных политических событий.

Дипломатия князя Святослава Игоревича до сих пор не стала предметом специального исследования, хотя отдельные её аспекты, особенно русско-болгарские и русско-византийские отношения той поры, получили достаточно широкое освещение. Между тем состояние источников таково, что они позволяют воссоздать не только общую канву военно-политических событий, что не без успеха сделано отечественными и зарубежными историками, но и дать подробный анализ их чисто дипломатической стороны. Такого рода анализ неотделим от исследования внутри- и внешнеполитической линии как Руси, так и других стран, являвшихся участниками рассматриваемых событий, обусловливает необходимость показа общей международной ситуации, сложившейся к 60-70-м годам X в. В связи с этим мы вслед за отечественными и зарубежными историками, принимая во внимание их наблюдения, достижения, а порой и просчеты, обращаемся к группе источников, давно известных исследователям, по относительно достоверности которых также давно идут научные споры.

 

Обзор источников

 

Историография

 

Советская историография

 

В советское время вопрос о внешней политике древней Руси в 60 – начале 70-х годов X в. был затронут в работах В. А. Пархоменко, С. В. Бахрушина, И. Лебедева, Ф. И. Успенского, С. В. Юшкова, В. В. Бартольда, Н. С. Державина, А. Ю, Якубовского, М. Н. Тихомирова, Б. Д. Грекова, П. О. Карышковского, М. И. Артамонова, Б. А. Рыбакова, В. Т. Пашуто, Т. М. Калининой, а также в общих трудах.[166]

Поначалу в историографии советского времени относительно внешней политики Святослава господствовали концепции прошлого. Это нашло отражение в работах B. А. Пархоменко, С. В. Бахрушина, Ф. И. Успенского, C. В. Юшкова. Так, В. А. Пархоменко в соответствии с ошибочным мнением о том, что все известные нам внешнеполитические шаги IX-X веков предпринимала не Киевская, а азово-черноморская Русь, писал, что и походы Святослава были предприняты из Причерноморья, о чем, в частности, говорит и упоминание Львом Дьяконом Боспора Киммерийского как места, куда руссы должны были возвратиться после балканских походов. И сам Святослав «обвеян настроениями и интересами земли своих отцов»; отсюда его бродячий прав, отсюда его тяга на Дон и Волгу, неустанные набеги в «поисках даней и наживы».[167]

С. В. Бахрушин, также исходя из своей общей концепции «о державе Рюриковичей» как чуть ли не о догосударственной стадии развития древней Руси,[168] рассматривал внешнеполитические и военные шаги древнерусского государства как простые грабительские набеги, совершавшиеся войсками «княжеств» (кавычки С. В. Бахрушина), носивших «военно-разбойничий характер». Правившие там князья – «искатели приключений» вели непрерывную борьбу за дань.[169] Такими же, считает С. В. Бахрушин, были и походы Святослава – этого князя-завоевателя. Говорить о его государственной политике, об установлении власти киевских князей на захваченных территориях не приходится; это были лишь действия грабителей, разоряющих местное население. [170]

О «военных авантюрах» Святослава писал в те же годы С. В. Юшков.[171]

В 1939 году была опубликована написанная ранее статья об истории походов Святослава Ф. И. Успенского. И вновь мы видим, как историк по существу слепо следует византийскому источнику. Походы Святослава в Болгарию автор сравнивает с резней, устроенной в этой стране Василием II Болгаробойцей. Нашествие руссов явилось для Болгарии «опустошительной войной».[172]

Ф. И. Успенский согласен с Львом Дьяконом в том, что действия Византии действительно явились первопричиной, вызвавшей нападение руссов на Болгарию. Греки при этом стремились отвлечь военные силы Болгарии на борьбу против русских и обеспечить себе свободу рук в борьбе с арабами.[173]

Автор сделал важный вывод относительно столкновения византийских, русских и болгарских интересов на северных берегах Черного моря. В частности, он отметил, что по мере усиления Руси византийские владения в Северном Причерноморье стали подвергаться опасности нападения со стороны Святослава. Русь стала играть здесь ведущую роль, вытеснив Хазарию, и не случайно в Киев явился именно сын херсонесского стратига как лицо, кровно заинтересованное в переговорах.[174]

Ф. И. Успенский, пожалуй, впервые в отечественной литературе столь четко сказал о той коалиции, которую создал Святослав, приступая к первому походу в Болгарию. Уже на этом этапе с ним вместе были угры. В свою очередь греки направили на Киев печенегов, когда стали очевидны успехи русского оружия на берегах Дуная.[175]

В соответствии со своей концепцией о русской «опустошительной войне» в Болгарии Ф. И. Успенский повторяет версию Льва Дьякона и других византийских хронистов о зверствах Святослава по отношению к болгарскому населению. По мнению Ф. И. Успенского, Святослав предал огню и разграбил столицу Болгарии Преславу.[176] Неутешителен для русской политики и общий итог, который подводит Ф. И. Успенский: походы Святослава имели «роковое значение для Болгарского царства». Они ослабили Болгарию, вызвали разрушение ее городов; объективно они способствовали расколу страны на Восточную и Западную Болгарию, усилению «греческого элемента» в стране. Автор, делая этот вывод, в то же время вовсе не упомянул о том режиме репрессий, который установили на болгарской территории греки.

Договор 971 года автор расценивает как полный крах всей политики Святослава, «вредно отозвавшейся на политическом положении славянства».[177]

Уделил внимание походам Святослава в своей «Истории Болгарии» Н. С. Державин. Изложив их историю, он мимоходом коснулся и дипломатической стороны вопроса, разобрал смысл переговоров Святослава с Цимисхием и заметил, что руссы обложили данью не болгар, а «византийское правительство»,[178] хотя и не определил характера этой дани.

В противоположность Ф. И. Успенскому Н. С. Державин сделал акцент на тех известиях византийских хронистов, в которых говорится о захвате Цимисхием Болгарии после ухода руссов.[179]

Работа Ф. И. Успенского оказалась в отечественной историографии практически последней, в которой в полной мере и наиболее ярко отразилась «византийская концепция» событий.

Со второй половины 30-х годов в результате активного освоения советскими историками марксистско-ленинской исторической методологии в советской историографии складывается понимание внешней политики древней Руси как исторического явления, обусловленного классово-феодальным характером древнерусского общества, развитием раннефеодальной государственности у древних руссов, как явления, закономерно отражающего различные этапы развития древнерусского общества, их специфические черты и историческую преемственность.

Работы Б. Д. Грекова, М. Н. Тихомирова, Б. А. Рыбакова, П. Н. Третьякова и других ученых, заложивших основы единого и комплексного изучения социально-экономической, политической, культурной истории древней Руси, позволили советским историкам подойти к изучению внешней политики древнерусского государства не с субъективистских позиций анализа деятельности отдельных удачливых или неудачливых князей, а с точки зрения выражения тем или иным деятелем общественных потребностей своего класса, развивающегося феодального государства.

В связи с этим начинается пересмотр и истории русско-болгарских отношений того времени, которые уже не укладывались в прежнюю «грабительскую» концепцию и требовали углубленного анализа с точки зрения изучения социально-экономической, политической и культурной истории Руси и Болгарии, их многочисленных и прочных контактов во многих общественных сферах как в годы, предшествовавшие появлению русских войск на Балканах, так и в целом в IX-X веках.

В статье И. Лебедева «Войны Святослава I», опубликованной накануне второй мировой войны, заметный акцент был сделан на воинских подвигах русского великого князя. В этом смысле автор по существу продолжил линию, уже сложившуюся в дореволюционной историографии, хотя его методологические посылки были совершенно иными, чем у дворянских и буржуазных историков, и он рассматривал внешнюю политику Святослава как выражение потребностей складывавшегося феодального древнерусского государства. Однако и для работы И. Лебедева были частично свойственны ошибки прошлого. Автор характеризовал Святослава как «воинственного князя», «воина по натуре».[180] Рассказывая о его военных предприятиях, он по существу воспринимает концепцию Льва Дьякона о стремлении Святослава завоевать Болгарию. Болгария предстает в его изображении как страна, ставшая игрушкой в руках крупных политических сил – Византии и Руси. Святослав, по мнению И. Лебедева, стремился создать огромную империю, которая включала бы Болгарию, европейскую часть Византии, Богемию, Венгрию. Едва же Святослав ушел из Болгарии на выручку Киева в 968 году, как болгары немедленно заключили союз с Византией.[181] И. Лебедев не смог разрешить видимое противоречие византийских источников и вслед за ними писал о завоевании и усмирении Святославом Болгарии, о том, что русский князь после захвата Преславы оставил Бориса «болгарским царем», «воздав ему царские почести» и сделав его «своим союзником». Не ясен оказался для автора и смысл этого союза. Он отметил, что, сделав Бориса «своим союзником», Святослав получил возможность «нанимать болгар к себе на службу для войны с Византией».[182] А это значит, что под Аркадиополем, Преславой, Доростолом дрались болгарские наемники.

Вслед за дореволюционными историками И. Лебедев отметил, что внезапность нападения греков весной 971 года на руссов объяснялась беспечностью Святослава, поверившего миролюбивым заверениям византийцев и ждавшего их посольства для заключения окончательного мира.[183] Автор сделал весьма важный вывод о распаде русско-болгарского союза под Преславой. Уже там, отмечает он, болгары перешли на сторону Византии, и дворец защищали лишь руссы во главе со Сфенкелом,[184] хотя этот факт И. Лебедев не подтверждает материалом источников.

Б. Д. Греков в 1939 году в своей работе «Киевская Русь» сформулировал положение о том, что деятельность Святослава – это не только воинские подвиги полководца, но и масштабные, тонко рассчитанные действия крупного политического деятеля. Святослав стремился расширить владения Киевского государства; его знает весь тогдашний политический мир, что говорит о возросшей роли Руси в международных отношениях.[185] «Он является, – отмечал Б. Д. Греков, – одним из участников крупнейших международных событий, причем часто действует не по собственной инициативе, а по соглашению с другими государствами, участвуя, таким образом, в разрешении задач европейской, а отчасти и азиатской политики». Очень важным представляется впервые высказанное в историографии положение Б. Д. Грекова о том, что «во внешней политике Святослава, как и его предшественников, нетрудно видеть известную систему по осуществлению задач, поставленных не усмотрением того или иного князя, а растущим Киевским государством».[186]

Изучение внешней политики Святослава Б. Д. Греков начинает с анализа его походов на Оку и Волгу и отмечает, что именно война с тамошними народами привела его к конфликту с Хазарией. Удар Святослава по Хазарии и Северному Кавказу, попытку руссов не столько ограбить край, сколько подчинить его своей власти, Б. Д. Греков рассматривает как продолжение руссами своей восточной политики, проведение которой было прервано, так как «серьезные соображения» отвлекли Святослава на Запад.[187]

Ход военной кампании и политические обстоятельства, сопутствовавшие ей, Б. Д. Греков, однако, оценивает вполне традиционно. В результате посольства Калокира Святослав предпринял поход в Болгарию, затем он решил остаться там навсегда.[188] Тем самым Б. Д. Греков также поддержал концепцию о завоевании руссами Болгарии в конце 60 – начале 70-х годов. Автор считает, что после провала нападения печенегов на Киев и возвращения Святослава в Болгарию Иоанн Цимисхий «хотел покончить со Святославом мирным соглашением, но Святослав не шел на невыгодные для него предложения».

Таким образом, признав достоверными сведения и русского, и византийских источников о переговорах греков и руссов в 970 году, Б. Д. Греков не разъяснил смысла этих переговоров и не ответил на вопрос, чем же невыгодны были для руссов предложения Византии. Автор отметил, что во время военной кампании 970 года «соединенные силы болгар и греков заставили Святослава отказаться от его замыслов в отношении Болгарии».[189] Тем самым Б. Д. Греков еще раз подчеркнул свою приверженность концепции, согласно которой Святослав воевал как с Болгарией, так и с Византией, хотя в другой своей работе Б. Д. Греков отметил, что часть болгар, враждебных Византии, вместе с венграми и печенегами встала на сторону Святослава.[190] Историк полагал, что договор 971 года «совсем иного типа, чем договоры Олега и Игоря».[191] Какого же? Этого, к сожалению, автор не прояснил.

В начавшейся переоценке значения военно-политической деятельности Святослава важную роль сыграли труды крупнейшего советского востоковеда В. В. Бартольда. Анализируя походы Святослава на Восток, в одной из своих статей, опубликованной в 1940 году, он отметил, что «войны Святослава предпринимались уже не для грабежа, как некогда войны норманнов и первые походы руссов за Каспий (наше несогласие с автором по этому вопросу мы изложили ранее. – А. С.), но для завоеваний». На основании изучения фактов, приводимых Ибн-Хаукалем, В. В. Бартольд пришел к выводу, что Святослав всем своим поведением демонстрировал намерение создать для края условия нормальной жизни, поэтому жители, напуганные поначалу нашествием, вскоре стали возвращаться на свои земли, к мирному труду. В. В. Бартольд полагал, что русский поход лишь краем задел буртасов и волжских болгар, поскольку и после русского удара известия о них как о жизнеспособных государственных образованиях продолжают встречаться в источниках, между тем как вскоре после разгрома Хазарского каганата это государство прекратило свое существование.[192]

Положения, выдвинутые В. В. Бартольдом, помогают представить военно-политическую деятельность Святослава в целом, определить ее общие цели и методы осуществления. Однако В. В. Бартольд провел, как мы видели, водораздел между прежними походами руссов на Восток и походами Святослава, а это, на наш взгляд, приводит к отрицанию преемственности древнерусской внешней политики на Востоке.

А. Ю. Якубовский, обращаясь к истории русских походов на Восток, отметил необычайно широкий регион их охвата. Автор вслед за В. В. Бартольдом и Б. Д. Грековым также согласился с тем, что руссы стремились упрочить свою власть на Нижнем Поволжье и Северном Кавказе, однако не смогли этого сделать, так как Святослав отправился на Дунай; кроме того, Нижнее Поволжье было далеко, в степях грозили печенеги, осуществить переселение славян в те края было трудно.[193]

Переоценку содержания внешней политики Святослава, предпринятую в 30-х годах Б. Д. Грековым, продолжил в середине 40-х годов М. Н. Тихомиров. Он показал общегосударственный характер этой политики, ее масштабность.[194] М. Н. Тихомиров впервые в историографии отметил связь походов Святослава с внутренним положением Болгарии и подчеркнул, что провизантийская политика болгарского двора была непопулярна в стране. Изложив, согласно данным Льва Дьякона, причины болгаро-византийского конфликта, М. Н. Тихомиров поддержал мнение болгарского историка В. Н. Златарского о том, что в основе посольства Калокира лежало стремление Византийской империи отвлечь Святослава от натиска в Причерноморье на Крым и Херсонес.[195]

Правда, автору неясно, какие предложения мог сделать Никифор руссам. М. Н. Тихомиров лишь предполагал, что Святослав претендовал на район дунайских гирл вплоть до Доростола с целью обеспечения русского торгового пути в Византию. Об этом говорит и выбор русским князем в качестве своей новой резиденции Переяславца, то есть Малого Преслава, расположенного в гирлах Дуная и являвшегося в то время значительным торговым центром. И Никифор Фока, видимо, согласился на то, чтобы отдать руссам этот район, но не всю Болгарию. М. Н. Тихомиров верно подметил стремление Византии укрепить через болгарский двор, и в первую очередь через царя Бориса, греческое влияние в Болгарии, но, сказав о начавшемся политическом распаде страны, одной из причин которого явилась борьба про- и антивизантийских группировок,[196] ученый не выявил связи внутриполитической борьбы в Болгарии с внешнеполитическими шагами Руси. Он посчитал, что во время второго нашествия руссов на Болгарию им поначалу противостояла вся страна, да и действия самого Святослава на этот раз были направлены «на завоевание всей Болгарии». Правда, М. Н. Тихомиров отметил, что второе появление Святослава на Дунае было тесно связано «с переменами в болгарской политике»,[197] но он ничего не говорит об их характере.

Однако, сопоставив известия византийских источников и обнаружив, что они содержат материал о совместных военных действиях против Византии руссов и болгар,[198] М. Н. Тихомиров пришел к выводу, что все, о чем пишут византийские хронисты, «мало напоминает варварское завоевание страны, приписываемое русским византийскими авторами». Основной удар по Болгарии нанесли позднее византийцы; Святослав же не ставил себе целью покорение страны, он хотел закрепить за собой лишь Добруджу и «вступил в союзные отношения с болгарским царем, обещав ему свою поддержку против греков, угрожавших независимости Болгарии и несколько времени позже осуществивших свою угрозу».[199]

П. О. Карышковский в соответствии с марксистско-ленинскими взглядами на развитие феодальной государственности оценивал внешнеполитические предприятия Святослава как определенные шаги на пути образования древнерусского государства. К ним он относил разгром Хазарин, утверждение Руси в Приазовье, войны на Балканах. Вслед за Б. Д. Грековым и М. Н. Тихомировым автор выступил против взгляда на Святослава как на вождя бродячей дружины, «воина по натуре», случайное орудие византийской политики, а также против изображения его походов как простых грабительских набегов.[200] Не отрицая элементов грабежа и насилия, проявлявшихся в ходе военных действий руссов, особенно в первый период балканской кампании, автор подчеркнул, что не они определяли содержание походов Святослава, а масштабные государственные расчеты, в основе которых лежало стремление к созданию империи на юге, завоеванию Константинополя. Это намерение можно было осуществить только в союзе с Болгарией, и такой союз был создан, о чем, по мнению автора, говорят факты, уже упоминавшиеся выше.[201] Таким образом, П. О. Карышковский не только поддержал мнение видных советских ученых о сущности внешней политики Святослава, но и внес новые моменты в трактовку проблемы, увидев в Болгарии не врага, а союзника Руси. Чрезвычайно важным, на наш взгляд, является наблюдение П. О. Карышковского, впервые высказанное в историографии, что репрессии Святослава против болгар обрушились лишь на головы болгарской верхушки, не желавшей союза с язычниками и пошедшей на союз с руссами вынужденно.[202] Очевидно, автор был близок к пониманию того, что в болгарской верхушке той поры существовали провизаитийская и прорусская группировки, однако эта мысль не нашла дальнейшею развития в работах П. О. Карышковского.

Ценным в работах автора представляется и тщательное воссоздание хронологии событий.[203]

«Очерки истории СССР» в обобщенном виде отразили концепцию советской исторической школы 40–50-х годов о времени правления Святослава. В «Очерках» отмечается, что при нем русское государство достигло особенной силы, значительно расширило свои границы, укрепило аппарат власти, заняло видное положение в международных делах. Подчеркнута преемственность политики Игоря и Святослава и сказано, что последний осуществлял эту политику «с еще большей настойчивостью и в более сложной обстановке». Русь явилась участником крупнейших политических событий, вступая в соглашение с другими государствами.[204] Изложена также история похода Святослава на Восток и отмечено не только стремление руссов разгромить своих извечных противников – хазар и их сателлитов, но и закрепиться на захваченных территориях, в частности в районе Северного Кавказа. Однако описывая балканскую войну Святослава, авторы «Очерков» пошли вслед за Львом Дьяконом в объяснении причин и хода этой кампании. Здесь также воспринята концепция единой Болгарии, решающей вопрос, кто для нее опаснее – Византия или Русь. Если на первом этапе войны 970–971 годов болгары поддержали Святослава, то на втором, как признается в «Очерках», «часть болгарской знати» отказалась от союза со Святославом. Эта точка зрения также нашла отражение в «Истории Болгарии». Здесь, однако, был сделан ряд уточнений относительно развития международных событий в Восточной Европе середины 60 – начала 70-х годов X в. Авторы этого обобщающего труда считали, что ослабевшая Болгария была вынуждена пропускать венгров через свою территорию к византийским владениям, а не делала это умышленно, как об этом писал Скилица.[205]

Что касается болгаро-византийского конфликта, то он был предопределен старым соперничеством двух держав и тем, что Византия Никифора Фоки, усилив свою армию, наконец смогла освободиться от выплаты ежегодной обременительной дани болгарам. Святослав же попытался укрепиться в низовьях Волги, Приазовья и, по-видимому, в Крыму, угрожая здесь византийским владениям. Готовился он и к завоеванию низовьев Дуная. Поход Святослава на Дунай выглядит как самостоятельно обдуманное предприятие руссов. Миссия же Калокира состоялась в то время, когда Святослав был уже в низовьях Дуная, накануне похода в Болгарию. С какой просьбой обратилось византийское посольство к Святославу – неизвестно, так как утверждение Скилицы, будто греки просили Святослава выступить против болгар, но мнению авторов «Истории Болгарии», «вряд ли является правильным», так как именно Никифора Фоку болгары просили о помощи против руссов. «Византия, – отмечается в этой работе, – вряд ли желала видеть на Балканах, в непосредственной близости от Константинополя, русские войска, недавно разгромившие хазарскую державу».[206]

Автор данного раздела высказал интересное предположение о том, что посольство Калокира должно было отклонить Святослава от наступления на Херсонес, а в качестве «платы» за отказ от этого предприятия русский князь потребовал византийского нейтралитета во время его похода на Дунай.[207] И в основе дальнейших дипломатических шагов Византии, по мнению авторов «Истории Болгарии», лежало стремление империи, с одной стороны, соблюсти нейтралитет по отношению к Руси, а с другой – вытеснить руссов с берегов Дуная, Именно с этой целью греки направили печенегов на Киев.

Рассмотрев затем внутреннее положение Болгарии в 969 году (последствия смерти царя Петра, восстание «комитопулов», его антивизантийский характер), авторы «Истории Болгарии», опираясь на анализ всего комплекса факторов внутреннего развития страны в середине X века, впервые в историографии высказали мысль о том, что, возвратившись в Болгарию, Святослав выступил «в союзе с антивизантийскими элементами против Византийской империи».[208] Таким образом, рассматривая этот этап событий, они исходят из существования двух противоположных политических тенденций в самой Восточной Болгарии.

По-новому в этом труде оценены болгаро-русские отношения на заключительном этапе войны: после ухода русских из Преславы Святослав опасался восстания болгарской знати, но болгарский народ поддерживал руссов. Победа византийцев привела к порабощению ими Болгарии.[209]

Немалое внимание событиям 60–70-х годов X в. в Восточной Европе уделил М. В. Левченко.

Венгерский натиск на Византию через территорию Болгарии автор считал первопричиной разрыва отношений двух стран, а вопрос об уплате дани – лишь поводом.[210] В то же время М. В. Левченко присоединился к точке зрения историков, считавших, что болгарский царь был вынужден пропускать венгров через свою территорию; если бы у него достало сил воспрепятствовать венгерским вторжениям на Балканы, он бы сделал это. Однако занятый делами на Востоке и боявшийся появляться в глубине Балканских гор, Никифор Фока «решил поручить ведение этой войны (с Болгарией. – А. С.) русским», так как Русь была удалена от Византии и не могла угрожать непосредственно ее границам.[211] Как и авторы «Истории Болгарии», М. В. Левченко отметил, что успехи Святослава на Востоке, его натиск в районе Причерноморья, угрожающий византийским владениям в Крыму, также побуждали империю отвлечь от Херсонеса беспокойного и опасного соседа, что и должен был сделать Калокир во время своего посольства.[212] М. В. Левченко полагал, что Святослав согласился на предложение Византиии (и в этом смысле автор вступает в полемику с авторами «Истории Болгарии», считавшими, что поход на Дунай был предопределен Русью заранее), по не склонен был выполнять роль византийского наемника.[213]

Вслед за М. Н. Тихомировым историк высказал мысль о стремлении Святослава на первых порах захватить лишь земли современной Добруджи, но не всю Болгарию, и в этом смысле он был наследником завоевательной политики Олега и Игоря.[214]

Для характеристики русско-византийских отношений в 968 году важно понимание автором сообщения летописи о дани, которую взимал Святослав с греков, сидя в Переяславце: это было обещанное императором вознаграждение за вторжение в Болгарию и не более.[215]







Последнее изменение этой страницы: 2017-02-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.204.189.171 (0.018 с.)