ТОП 10:

Противоположный взгляд на убийство президента Кеннеди



 

Иногда жизнь становится чередой блошиных раздражений и пупырышных разочарований. Вы рассчитываете, что все пойдет, как шло раньше, – ведь так оно идет уже много лет подряд, это же очень просто, и нет абсолютно никаких причин что-либо менять.

Конечно, бывают на свете сложности – например, неожиданное смещение президента задолго до окончания срока или ваша восьмидесятилетняя теща, которая в пятьдесят пять лет родила вашу жену – чудо какое-то, – а теперь вдруг решила поиграть в кегли, притом что росту в ней четыре фута десять дюймов, а веса – семьдесят девять фунтов. Кожа так туго обтягивает ее хрупкие кости, что сама она похожа на нелепый воздушный змей.

Вы знаете, что в этом мире у нее нет ни единого шанса оторвать от пола кегельный шар. Вы мягко намекаете, что хорошо бы заняться чем-то другим, более подходящим к ее теперешнему жизненному статусу. Она кивает и, казалось бы, соглашается, особенно когда вы предлагаете вязание или коллекционирование марок.

Марки – это так увлекательно. Почти закончив свою речь и уверившись, что вам удалось ее убедить, вы получаете первый внятный ответ.

Она спрашивает, нет ли в кегельбане шара размером с яблоко – как раз под ее пальцы.

Но, так или иначе, забудем о вашей восьмидесятилетней теще и вернемся к тем простейшим сторонам жизни, которые существовали всегда и без всяких сложностей. Поговорим о блинах.

Ресторан города Ливингстон, Монтана, открыт каждый день, семь дней в неделю, с тех пор как сошел после потопа с Ноева ковчега, и двадцать четыре часа в сутки там подают завтрак. Завтрак же в Монтане подразумевает блины – блины из кислого теста с маслом и сиропом, которые хорошо запить стаканом ледяного молока.

На прошлой неделе вам не спалось. Вы изо всех сил старались уснуть, но ничего не получалось. Вы легли в девять часов и до двух сражались с подушкой, пока наконец не решили встать, съездить в ресторан и поесть блинов. Может, после блинов вы уснете. До ресторана пару минут на машине. Ночь теплая. Снега нет. В небе полно звезд.

Вы ставите машину и заходите в ресторан. Садитесь за столик. Кроме вас там человек десять – они зашли подкрепиться, когда закрылись бары. Меню вам не нужно.

– Мне, пожалуйста, блины и большой стакан молока – произносите вы, словно это литания.

Официантка не спрашивает, хотите ли вы кофе. Она просто указывает на стену. Слегка растерявшись, вы следите глазами за вытянутой рукой, на конце которой вас ждет указующий перст. Вы переводите взгляд с перста на стену и в дальнем конце ресторана видите плакат, сообщающий, что:

 

БЛИНОВ НЕТ

С 12 НОЧИ ДО 4 УТРА

 

Вы потрясены. Это самый большой удар по вашей системе ценностей со времен убийства президента Кеннеди. Вы не знаете что сказать, а потому за вас говорит официантка, для пущей официальности глядя на часы:

– Сейчас два тридцать. Блинов нужно ждать полтора часа. Что вы хотите вместо них? Яичницу с ветчиной? Яичницу с беконом? Яичницу с колбасой? Французские тосты?

Слово «нет» с трудом прорывается из вашего голоса. Вы встаете и выходите из ресторана. До вашего дома совсем близко, но путь кажется долгим, как поездка в Биллингс[7] на похороны. Вы силитесь понять, почему ресторан, который с начала времен двадцать четыре часа в сутки пек блины, вдруг ни с того ни с сего меняет правила и на четыре часа ежедневно вычеркивает их из меню. Это же бессмысленно. Неужели так трудно печь блины?

И тут вы вспоминаете президента Кеннеди.

Ваши глаза полны слез.

 

Семейный портрет

 

Бедная девочка, в Токио ей буквально ничего не светит. В первый миг, едва ее увидев, я решил, что это толстый уродливый мальчишка. Прошло секунд десять, и я понял, что это девушка лет двадцати – у японских женщин очень трудно определить возраст.

Сердце притихло, забыв, что нужно биться, когда я понял, что это девушка. При росте пять футов девять дюймов она весила не меньше двухсот фунтов. С ней кто-то был – я не помню ни внешности, ни даже пола ее спутника: как только до меня дошло, что это девушка, все остальное растворилось на заднике.

Она была в джинсах и белой футболке. Сам не знаю, зачем я описываю ее наряд. Это совершенно неважно, просто слова. Наверное, мне просто не хочется писать то, что придется написать дальше.

Поравнявшись со мной, она улыбнулась, и тут выяснилось, что у нее нет передних зубов. Рот – как розовая дыра Азии.

Я понимаю, в этом мире бывают судьбы потяжелее – возможно, у нее есть родные и друзья, они любят эту толстую беззубую девочку, так похожую на уродливого мальчишку, и, может быть, она даже найдет себе мужа, которому нравятся девушки, похожие на уродливых беззубых мальчишек.

Возможно, он будет в точности такой же, как она, и люди станут думать, что они близнецы, а может даже, они сами будут так думать, путаться и смущаться, стараясь разобраться в своих сущностях, кто есть кто.

 

Автопортрет в старости

 

В воскресенье я купил шоколадный торт – на октябрьском аукционе, который ежегодно проводит Методистская церковь Соснового Ручья, чтобы жить потом целый год на собранные деньги.

Я не христианин, но и шоколадный торт – тоже. Увидав этот торт, я решил; что он будет мой. Торт походил на небольшой трехэтажный дворец. Торги получились быстрыми, яростными, и я выстоял как лыжник на крутом склоне.

– Продано номеру восемьдесят один за тридцать долларов!

81 – это я!

Господи Иисусе! и тридцать долларов за шоколадный торт!

Я принес его домой и сунул в морозилку, решив достать в какой-нибудь особенный день вроде Второго Пришествия. Еще у меня был чек за этот торт:

 

Немецкий шок. Торт

$30.00

получено Церковью Соснового Ручья.

14/10/78

 

Доказательство не помешает.

Вчера я поймал себя на том, что, рассказывая приятелю об этом тридцатидолларовом шоколадном торте, вдруг непроизвольно достал кошелек и показал ему чек.

Приятель смотрел на бумажку с нескрываемым изумлением.

Неужели к этому я в конце концов скачусь? Старик, что сует едва различимый обрывок под нос совершенно посторонним людям, вцепившись им в пуговицу прямо посреди улицы в двадцать первом веке.

За это время к чеку за шоколадный торт добавятся абсолютно бессмысленные газетные вырезки, и, разумеется, их я тоже буду всем показывать.

– Тридцать долларов за шоколадный торт, – профырчу я, тыча пальцем в газетные вырезки, не имеющие ни к чему никакого отношения.

Обитатель двадцать первого века, облаченный в одежду из мерцающего зеленого металла, лишь посмеется над стариком и его чересчур горящими глазами.

– Тридцать долларов за шоколадный торт, – прохриплю я опять из глубины дряблого, как сухой тростник, горла.

– Это очень интересно, – скажет обитатель, а про себя удивится, из какой машины времени я выскочил, и еще подумает: «Похоже, этот старик давно не покупал себе кофе, одна чашка стоит пятьдесят долларов, и еще пять за сливки и сахар».

– Тридцать долларов! – И мой мир лишь память… о раннем вечере в Методистской церкви Соснового Ручья, там, в двадцатом веке.

 

Пивная история

 

– Люблю готовить зимой, – объявил шестидесятилетний повар-итальянец. Дело было в Калифорнии, и он профессионально сжимал в руке стакан пива. Суть пива этот человек познал до тонкостей. Пиво стало для него открытой книгой. Он проник сердцем в каждую ее страницу.

– Люблю готовить зимой, – повторил он. – Точно говорю. Летом так жарко, так жарко. Я знаю, что говорю. Я уже сорок два года повар. Никакой разницы. Летом одно хорошо – когда готовишь, пьешь побольше пива, ну так я и так его пью, и зимой можно пить не меньше, не так жарко и еще вкуснее.

Он снова приложился к пиву.

 

– Если кто познакомится со мной поближе, всегда говорит, что я пью слишком много пива. А я и не спорю. С какой стати? Чего стыдиться – пива?

 

Поклон Руди Гернрайху/1965

 

Вызывающая одежда порождена скукой… А потому, когда вам скучно, вы склонны к оскорбительным жестам. Все прочее, судя по всему, не имеет смысла.

Руди Гернрайх[8]

 

Под автотрассой, которая, словно любовников в браке, соединяет Сан-Франциско и мост Золотые Ворота, располагается кладбище; его окружает белый штакетник, такой низкий, что через него легко перешагнуть, а могилы там длиной всего несколько футов.

Проезжающие по трассе машины становятся на этом кладбище мягким бум, бум, бум, цветы и сорняки обивает ветер. Пока вы здесь, гул не смолкает ни на секунду.

Можно посмотреть наверх, но не увидеть ничего, кроме красного, как мясо, металла и серого бетона, что несет автотрассу к машинам.

По сравнению с кладбищем Пресидио в Сан-Франциско, где сотни могил карабкаются на холм с военной четкостью и субординацией, это кладбище кажется мошкой. Из могил, словно часовые вечности, торчат небольшие белые надгробия.

Никогда не стать мне славным гарнизонным кладбищем, подобным ломтям хлеба, отрезанным от звездно-полосатой буханки, и самому американскому флагу, что высится над могилами, как гигантский пекарь. Зато я легко могу превратиться в маленькое кладбище под автотрассой, где солдаты хоронят своих домашних животных.

Я надеваю на себя могилы, мемориальные доски и цветы, словно плащ от Руди Гернрайха, и стою тут часами, лениво грезя о чем-то под ветреным калифорнийским солнцем.

Мне нравится непринужденность кладбища домашних зверьков. Она мне впору, как его дерзкая привязанность. Наверное, я найду здесь больше любви, чем на том кладбищенском холме.

Поразительно – в то время как наши войска сейчас в Доминиканской Республике и Южном Вьетнаме, а все мои друзья сходят, с ума от волнения, я половину воскресенья провожу с мертвыми военными зверьками.

Чтобы попасть на кладбище животных, я проехал через форт, мимо казарм, солдат, зеленых военных построек и плаца с орудиями.

В Пресидио расквартирована 6-я армия, но очень скоро я стоял на кладбище животных, слушал бум, бум, бум проезжавших по автотрассе машин и разглядывал мертвых домашних зверьков 6-й армии.

Я бродил среди могил, а вокруг в песчаной почве росли кладбищенские, одуванчики, лиловые цветочки, белые цветочки, хрупкие, как миниатюрные канделябры.

Там похоронены собаки: Клякса, Нахал, Коротышка Джонсон, Сатана, Танцовщица, Цезарь, Салли, Зануда, Тони Макгуайр – друг-рыболов, Оскар Э945, сторожевая собака.

Там похоронены коты: Пробой, Прелесть, Регина и рожденный в Дахау Пятнастик.

Там похоронен хомяк: Вилли,

И голубь: Подвиг.

И два попугая: Звонок и Живчик.

Там похоронены две золотые рыбки: Петер и Лела «Благослови Господь обоих».

Там похоронена Рация, чья эпитафия гласит:

 

ЗДЕСЬ В ШЕЛКОВОМ САВАНЕ

ПОКОИТСЯ РАЦИЯ

МАЛЕНЬКАЯ ПТИЧКА

УТОНУЛА В СТАКАНЕ МОЛОКА

 

Там много красивых могил и много могил попроще, я читал эпитафии собакам и слышал лай собак из Пресидио – собак, что пока еще несут свою службу.

У одной могилы высилась горка тщательно отобранных камней, а на ней лежала на боку пластмассовая Мадонна, повернувшись лицом к мемориальной табличке умолкнувшего животного.

Другое надгробие представляло собой обычный воткнутый в землю колышек со старой безымянной бумажкой, напоминающей небо на японских картинах. Под столбиком лежали три ржавые бутылочные крышки, на которых эта ржавчина проела все знаки различия. Крышки теперь такие же безымянные, как похороненный под ними зверек.

Третью могилу окружал белый покореженный забор, жерди повыскакивали из земли, а на одной штакетине было нарисовано не то сердце, не то яблоко – и слово ЛЮБОВЬ в самом центре этого сердца или яблока.

У четвертой могилы я нашел усопшего крота – он был похож на мертвого тюленя с длинным, как у Пиноккио, носом, – а на другом конце кладбища обнаружился пустой пакет от армейского крысиного яда. С объектом наверняка промахнулись, но препарат тем не менее оказался эффективным. Странно, что смерть выступила активной силой здесь, в святилище смерти, но может быть, только в этот день и только так можно подогнать по фигуре плащ Руди Гернрайха. Нужно признать, могилы слегка жали в плечах.

Я нашел неизбежный участок для нищеты, где животные лежали в земле почти анонимно, а трава и цветы боялись расти.

И видел я величественные могилы с отличными белыми памятниками, мраморными надгробиями, восковыми цветами, а кое-где цветы, трава и кактусы росли в специальных белых ящиках.

Кто-то, проезжая по трассе, выбросил из окна использованный проездной билет – апрель – май 1965 года, мост Золотые Ворота, – бумажка приземлилась на могилу Пенни, десятилетнего зверька.

На одной мемориальной табличке было нарисовано детское солнышко – лучи его тянулись вниз к земле.

Белая табличка над могилой животного по имени Шашечка сообщала со всей определенностью: «Вся прошло».

В одном месте этого кладбища я заметил хорошо знакомый автограф старого доброго американского некрофила и пьяницы. Пустая банка из-под пива «Олимпия» лежала рядом с отбитой мемориальной табличкой.

Никогда не понимал, с какой радости люди идут в магазин, покупают там пиво, чтобы потом на ближайшем кладбище пить; это самое пиво и сбивать мемориальные таблички.

Интересно, значит ли это, что мать-Америка рановато отнимает от груди своих младенцев. Может, наша культура еще не готова перейти на соску.

Не знаю, сколько времени я пробыл на этом кладбище, прежде чем поднял взгляд от собачьей могилы и увидел, как с холма спускаются два солдата.

На плечах у них болтались винтовки, в руках они держали котелки. Я знал, что вход сюда свободный, а потому, лишь мельком глянув на солдат, тут же отвернулся к собачьей могиле.

Когда я вновь поднял голову, солдаты подошли совсем близко – один отдал другому котелок, снял с плеча винтовку и теперь направлялся ко мне с винтовкой наперевес.

Вдруг он прыгнул вперед и, балансируя на пятках, приземлился прямо передо мной сразу на две ноги. Винтовку он держал поперек груди обеими руками.

Он стоял за оградой кладбища, а я внутри него.

– Стой! Кто идет? – рявкнул солдат, сурово глядя на меня и держа на курке палец. Меня окружали сотни мертвых собак, котов, золотых рыбок, хомяков, голубей, попугаев и несчастная Рация, утонувшая в стакане молока.

– Мне сюда можно, – мягко сказал я, весьма благосклонно отнесясь к этому «оскорбительному жесту», а затем добавил, что у меня есть разрешение начальника военной полиции.

– Что вам здесь надо? – спросил солдат, держа винтовку все так же поперек груди.

– Я пишу рассказ об этом кладбище, – сказал я.

Он улыбнулся и опустил винтовку.

– Ладно, напишите тогда про меня тоже, – ответил он.

Я взглянул на его котелок и спросил:

– Идете обедать?

– Нет, – ответил он. – Уже обедали. Теперь нам в Южный Вьетнам.

Уходя, они смеялись и задирали друг друга. Я думал, что это «Стой! Кто идет?» на кладбище животных было просто шуткой, атакой на скуку раннего воскресного вечера. Для солдат эти пацаны выглядели ужасающе молодо. Несомненно, они будут старше, когда вернутся из Южного Вьетнама.

Что до меня, то я вскоре ушел – повесив плащ от Руди Гернрайха на низкий белый заборчик под самой автотрассой. Похоже, ему там самое место.

 







Последнее изменение этой страницы: 2017-02-10; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.227.233.55 (0.014 с.)