Он медленно выехал на главную улицу.

- Донна - это кошмар. Она верит в любую ересь "нью эйдж". Голова у нее варит в смысле бизнеса, но она готова поверить кому угодно. Там, где драка, от нее толку нет. Ты ее сегодня видела. - Он полностью сосредоточился на дороге, так вцепился в руль, что костяшки пальцев побелели. - Бекки такая же, как она, - доверчивая, милая, но... жестче, я бы сказал. Дети оба пожестче Донны.

- Поневоле, - сказала я, не сумев скрыть в голосе неодобрения.

- Знаю, знаю. Я знаю Донну, знаю о ней все. Выслушал все подробности, от колыбели до наших дней.

- И тебе это было скучно слушать?

- Кое-что, - осторожно ответил он.

- Но не все.

- Нет, не все.

- Так ты хочешь сказать, что ты любишь Донну? - вынуждена была я спросить.

- Нет, этого я сказать не хочу.

Я так всматривалась в его лицо, что даже если бы мы ехали по обратной стороне луны, я бы этого не заметила. В эту секунду только лицо Эдуарда, только голос его что-то значили.

- А что ты хочешь сказать?

- Я хочу сказать, что если слишком долго играть роль, то можно в нее влипнуть, и она становится более реальной, чем было задумано.

Я увидела в его лице нечто такое, чего никогда раньше не замечала: страдание, неуверенность.

- Ты хочешь сказать, что собираешься жениться на Донне? Стать мужем и отцом? Родительские собрания, дворик девять ярдов и так далее?

- Нет, этого я тоже не говорю. Ты знаешь, что я не могу на ней жениться. Я не смогу жить с женой и двумя детьми и двадцать четыре часа в сутки скрывать, кто я такой. Не настолько я хороший актер.

- Так что же ты все-таки хочешь сказать?

- Хочу сказать... хочу сказать, что где-то, очень глубоко в душе, мне хотелось бы суметь пойти на такое.

Я разинула рот и вылупилась на Эдуарда. Эдуард, один из лучших, если не лучший из наемных убийц всех времен и народов, хотел бы не просто иметь семью, а именно эту вот семью.

Когда я наконец как-то собралась с мыслями, я спросила:

- И что ты собираешься делать?

- Не знаю.

Ничего толком не приходило мне в голову, так что я прибегла к юмору, моему щиту и последнему спасению.

- Только не говори мне, что у них собака и белый штакетник.

Он улыбнулся:

- Штакетника нет, но есть собака. Даже две.

- А что за собаки?

Он снова улыбнулся и повернулся ко мне, чтобы видеть мою реакцию.

- Мальтийские болонки. А зовут их Винни и Пух.

- Блин, Эдуард, ты шутишь!

- Донна хочет, чтобы собаки были на фотографиях помолвки.

Я таращилась на Эдуарда, и мое изумление явно было ему приятно. Он засмеялся.

- Я рад, что ты приехала, Анита, потому что никому во всем мире я не смог бы в этом признаться.

- А ты понимаешь, что твоя личная жизнь теперь стала сложнее, чем моя? - спросила я.

- Я теперь знаю, что я влип, - ответил он.

Мы завершили эту нашу беседу на легкой ноте, на шутке, потому что так было проще. Но Эдуард посвятил меня в свою личную проблему. По-своему он обратился ко мне за помощью. А я, такая как есть, попыталась ему помочь. Я подумала, что загадку убийств и увечий мы в конце концов решим: насилие и смерть - наша профессия. А насчет личных проблем у меня не было и капельки оптимизма.

Эдуарду нет места в мире, где живет женщина с парой игрушечных собак по кличке Винни и Пух. Никогда Эдуард не сможет быть таким претенциозным. А Донна и сейчас такая. Нет, не выйдет. Просто не может выйти. Но впервые я поняла, что если у Эдуарда нет сердца, которое можно потерять, то есть желание иметь его, чтобы отдать. Да, только мне вспомнилась сцена из "Волшебника Изумрудного города", когда Элли и Страшила стучат по груди Железного Дровосека и слышат раскаты эха. Жестянщик забыл вставить ему сердце. Эдуард свое вырезал много лет назад и куда-то забросил. Это я знала давно. Я только не знала, что Эдуард жалеет об этой потере. И еще я думаю, что до Донны Парнелл он сам об этом понятия не имел.

Глава 16

Эдуард подвез меня к окошку выдачи "Макдональдса", но останавливаться он не хотел. Он явно был озабочен тем, чтобы побыстрее попасть в Санта-Фе. Поскольку Эдуард редко бывал так удручен, я не стала спорить. Я только попросила, чтобы, пока я буду есть чизбургер с чипсами, мы проехали через мойку. Эдуард ни слова не сказал, просто заехал на мойку, где нам разрешили не выходить из машины. В детстве я очень любила сидеть в машине и смотреть, как стекает по стеклам вода и вертятся огромные щетки. Это и сейчас было приятно, хотя уже не вызывало того восторга, что был в пять лет. Но после мойки можно будет что-то разглядеть сквозь окна. От грязных стекол у меня даже слегка разыгралась клаустрофобия.

Я успела доесть еще до того, как мы выехали из Альбукерка, и попивала газировку, когда мы устремились из города к горам. Это уже не были черные горы, а какая-то другая горная цепь, "обычного" вида. Неровные, каменистые, с полоской блестящего света у подножий.

- А что это за иллюминация? - спросила я.

- Какая? - уточнил Эдуард.

- Вот этот блеск, что это?