ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

О К. С. Станиславском в связи с типами актера



Основываясь на нескольких строчках, написанных К. С. Станиславским по моему адресу в предисловии к его книге «Работа актера над собой», ко мне неоднократно обращались, как официально, так и неофициально, с просьбами рассказать о моем участии в работе Константина Сергеевича, о том, какие я «высказывал… свои суждения о книге и вскрывал допущенные… ошибки»[cxvi].

Здесь не место рассказывать обо всей сложной многолетней работе. Что исправлено, то исправлено, что вошло в книгу, то вошло. Об этом, может быть, когда-нибудь потом.

Здесь следует сказать о другом. О том, что не вошло в книгу целиком, и о том, что оказалось по ряду причин еще не исправленным. И еще надо, пожалуй, сказать или напомнить о главной творческой цели К. С. Станиславского как художника театра.

Речь обо всем этом уместна как раз здесь, при обсуждении вопроса о «типах творчества».

Преподавание так называемой «системы», до появления в свет книги К. С. Станиславского, шло таким образом: рассказывалось {392} ученикам об одном из «элементов творческого состояния» актера, и в упражнениях пытались тренировать этот «элемент».

Я говорю только о лучших преподавателях «системы», о тех, которые действительно знали ее, изучили на практике, почерпнули из первых рук.

«Элементов», как известно, много: круг, общение, объект, освобождение мышц и многие другие. Все они по отдельности изучались и усваивались с тем, чтобы потом, когда они будут в нужной степени поняты и освоены, их можно было бы соединить и получить творческое состояние. Именно творческое состояние и было той конечной целью, для достижения которой шла вся работа над «элементами».

Но вот беда! Чем исполнительнее был ученик, чем больше он узнавал всякой премудрости по части «элементов», чем лучше он усваивал эти знания, тем труднее «элементы», разъединенные при изучении, соединялись, т. е. тем труднее было получить творческое состояние.

Речь, конечно, идет о таком творческом состоянии, которого требовал К. С. Станиславский, и о том содержании, которое он вкладывал в это понятие.

Что же произошло?

Константин Сергеевич ежедневно работал в театре и для театра не менее 18‑ти часов в сутки, а может быть и больше, все 24 часа: нередко он рассказывал, как та или другая мысль пришли к нему ночью во сне. Но вот что нужно не забывать, — работа эта была режиссерская: над пьесой, над спектаклем, над ролью.

Если Константин Сергеевич и занимался педагогикой, то лишь по ходу репетиции, попутно: чтобы ожило то или иное мертвое место роли у актера. Школы он сам никогда не вел — некогда было. Ее вели его ученики, начиная с Сулержицкого и Вахтангова. Он просто не имел возможности для последовательной и постоянной проверки результатов от всех предложенных им приемов и от всей программы обучения в целом.

А работа преподавателей давала иногда хорошие результаты, иногда плохие… Отчего?

Должно быть, оттого, что один талантливо применял «систему», другой не талантливо.

{393} И как-то само собой получилось, что при неудаче педагога никогда не приходила мысль: а может быть, виной тому несовершенство приема?

А при удаче не приходило в голову, что, может быть, педагог действовал не только установленными, но еще и какими-то своими способами, даже и сам порой этого не замечая?

Так получилось, и удивляться этому не приходится — так часто получается. Здесь лишь обратим внимание на это противоречие между теорией и практическими результатами, проявившееся при осуществлении установленной нами же «программы обучения».

Обратимся к книге К. С. Станиславского «Работа актера над собой». Эта книга — дневник ученика. День за днем, урок за уроком описывается весь путь, пройденный учеником в театральной школе.

Но вдруг, на одном из самых последних уроков (за каких-нибудь 25 страниц до конца книги) преподаватель Торцов (т. е. сам Станиславский) преподносит ученикам «очень большую и важную новость», без которой нельзя «познать подлинную правду жизни изображаемого лица».

«Если бы вы знали, до какой степени эта новость важна!» — восклицает он.

Эта новость: доведение до предела каждого из психотехнических приемов.

Доведение до предела, — говорит он дальше, — «способно втянуть в работу душевную и органическую природу артиста с ее подсознанием! Это ли не новость, это ли не важное добавление к тому, что вы уже знали!»[cxvii]

Тут еще ничего особенного нет, как видите, ведь каждый урок приносил ученикам что-нибудь новое, чего они до сих пор не знали. Но дальше… дальше все идет вверх ногами!

Торцов продолжает: «В полную противоположность некоторым преподавателям, я полагаю, что начинающих учеников, делающих, подобно вам, первые шаги на подмостках, надо по возможности стараться сразу доводить до подсознания. Надо добиваться этого на первых же порах <…>

Пусть начинающие сразу познают, хотя бы в отдельные моменты, блаженное состояние артиста во время нормального {394} творчества. Пусть они знакомятся с этим состоянием не только номинально, по словесной кличке, по мертвой и сухой терминологии <…>. Пусть они на деле полюбят это творческое состояние и постоянно стремятся к нему на подмостках» (курсив мой. — Н. Д.)[cxviii].

Что же выходит? Ученик сидел целый год в школе, и в один из последних уроков ему преподносят новый прием, которого он до сих пор не знал, «очень большую и важную новость», и тут же говорят: начинать надо с этого.

Возникает вопрос: почему же со мной, с учеником, так не начинали? Значит, эта школа неверная? Без этого «чрезвычайно важного» приема, и даже можно сказать принципа, я, значит, «знакомился со всем самым важным только номинально, по словесной кличке, по мертвой и сухой терминологии»? И не только знакомился, а и тренировался неверно: втренировывал в себя ошибку?

Надо ответить прямо: да, именно так. И Константин Сергеевич это понял. Понял и поспешил хоть последними главами книги направить дело на верный путь, т. е. повернуть его на 180 градусов. То, что раньше считалось завершением школы («творческое сценическое самочувствие»), должно стать тем, с чего надо начинать, началом.

Как быть? Писать книгу сызнова? Это долго. Кроме того, нужны годы для накопления практического материала. Оставить все как было — нельзя…

И вот он пытается что-то переиначить в уже написанном, делает дополнения, поправки, кое-что удаляет во избежание противоречий — и книга выходит в свет.

Чтобы уберечь и предостеречь от ошибок, он в предисловии подчеркнуто (курсивом) предлагает читателю остановить свое внимание на «… последнем XVI отделе книги. К этой ее части следует отнестись с исключительным вниманием, так как в ней — суть творчества и всей системы»[cxix].

Но это предупреждение, этот призыв отнестись с исключительным вниманием к XVI отделу не исправляет дела, потому что все 15 первых отделов построены капитально, прочно, фундаментально и последовательно.

«Система», в том виде, в каком она была до последних 2 – 3‑х лет жизни К. С. Станиславского, в основе своей (почти целиком) рационалистическая.

{395} И опять возникает вопрос: как же так? Почему вдруг такой крутой и резкий поворот?

Те, кто хорошо знал Константина Сергеевича в жизни, кто много видел его на сцене, кто многие годы наблюдал его на репетициях, те такому повороту не удивятся, они только пожалеют, что Константин Сергеевич не успел объяснить его до конца.

Многие думают, а по первым почти пятистам страницам его книги это кажется даже очевидным, что Станиславский весь на рассудочности, весь на учете и расчете, что это сухой, мучительно трудный теоретик и дрессировщик. Договаривались даже до того, что это чуть ли не «Сальери».

А между тем больше всего он — «Моцарт». Доверчивый, веселый, хохотун, трогательно-чувствительный и нежный, неугомонный фантазер и отчаянный смельчак в искусстве.

Что же сделало его в его «системе» «рассудочным», «расчетливым», «трудным», «утомительно-требовательным»? Словом, таким сугубо рационалистом!

Первое: довольно обычная в нашем деле нерадивость актеров. Редкий из них дорабатывает роль дома и приносит на репетицию готовое. Большинство же… теряют, рассыпают и то, что было на репетиции добыто упорным трудом режиссера. Теряют и приходят на следующую репетицию пустые, вялые, предоставляя режиссеру вновь их «накачивать» и приводить — куда уж тут в творческое! — хоть бы просто в рабочее состояние.

Второе: огромная требовательность к спектаклю. Допустить, чтобы та или иная сцена была сыграна плохо — невозможно, урон всему театру! Хочет не хочет, а плохо сыграть ему не удастся, Константин Сергеевич не позволит. И вот тут начинаются взаимные мучения.

Актер рассеян, вял… его надо «увлечь»… Режиссер с жаром рассказывает о роли, о сцене… Актер чуть-чуть приободрится, проснется… Но через 2 – 3 минуты опять погас. Снова с горящими глазами режиссер пытается рассказывать и «показывать»… Актер заинтересовался, увлекся, но… у него нет умения, и он скоро чувствует, что ему это не по силам, и… скисает окончательно. С героическими усилиями, с полным самоотвержением режиссера, это повторяется {396} 10…20 раз. Мало-помалу режиссер видит, что этих требований актер выполнить не в состоянии, и — сам вянет, теряет энтузиазм… Но время не ждет: надо делать спектакль! И снова за работу!

Актер не может исполнить то, чего требует режиссер, — давай помогать ему другим способом, давай как только можно облегчать ему его задачу. Он не понимает своей сцены — давай обдумаем ее, обмозгуем.

— Вы зачем пришли сюда?

— Мне нужно выпросить денег.

— Ну вот, просите денег. Начинает просить — опять не так.

— Вы просите, как будто вам нужно на трамвай, а нужны вам деньги для больной матери… Почему вы так вошли? Так входят к приятелю, а вы пришли к начальнику… А теперь вы стараетесь «сыграть чувство», стараетесь показать, что вам очень страшно. Дело не в чувстве, совсем не в чувстве, дело во внимании. Смотрите внимательно, какой он сегодня: злой? добрый? От этого зависит, успеете вы с вашей просьбой или нет…

И т. д., и т. д. — вся сцена раскладывается на мельчайшие частички, каждая из частичек разрабатывается, выверяется, «оправдывается…» Потом все складывается и связывается.

Актер же верен себе и в промежутках между этими мучительными репетициями опять рассыплет и растеряет из того, что найдено, три четверти, а то и больше.

Наконец, настойчивыми и терпеливыми повторениями, вопреки инертности и даже нежеланию актера, вопреки его капризам, его приучают-таки если и не к настоящему «переживанию» нужной сцены, то хоть к приблизительному, похожему на правду. У актера все под наблюдением, все сознательно, все видимость, но делать нечего! Для спектакля это все-таки лучше, чем пустить его на произвол судьбы. Со временем все это может и «ожить». А сейчас хорошо уже то, что все это верно с точки зрения похожести на правду и с точки зрения последовательности и «логики» событий пьесы…

Конечно же, так было не со всеми актерами! Наиболее одаренные ухватывали суть дела с первых же слов режиссера {397} или приносили такой проработанный и яркий материал, что режиссеру оставалось только принять его и поощрить. За ними дело не стояло.

Но зато другие, менее одаренные!.. А спектакль должен быть без сучка, без задоринки. А отстающих много. И выходит так, что главная работа с актером падает именно на них.

Так и сложился мало-помалу такой порядок: первая забота — спектакль, вторая — актер.

Жизнь не ждет — давай хороший спектакль. Спектакль — главное. Не пьеса нужна актеру, чтобы выявить в ней себя, а актер нужен пьесе, чтобы сыграть ее. Спектакль — цель, актер — средство.

Для того же, чтобы спектакль сделать хорошим, верным, гармоничным, надо, чтобы не было расхождений с автором (и с режиссерским замыслом), а для этого актер должен научиться действовать на сцене, как действует в моем режиссерском представлении «действующее лицо», — он должен «хотеть» того, чего хочет действующее лицо, он должен «быть внимательным» к тому, к чему внимательно действующее лицо, он должен… должен, должен и без конца должен…

И актеру от всего этого становится скучно: его собственное творчество таким образом в самом начале сжимается тисками, но… иначе нельзя, обстоятельства не позволяют — сроки! спектакль!

Актер, чувствуя, что мечты о собственном творчестве, о создании собственного художественного произведения придется отложить до лучших времен, и теперь следует ограничиться посильным исполнением режиссерских требований, — душой и сердцем выключается, холодеет… (Ведь как бы ни была интересна психология действующего лица, рассказанная режиссером, — она ведь не моя, она извне, а не из моей души, и я лишен одного из решающих условий всякого творчества — чувства авторства.)

Но если актер «вянет и холодеет», если у него «не выходит», «рассыпалось», «неправда», «наигрыш», «штампы» — что следует делать? Вчера кое-чего уже добились, кое-что начинало выходить… Значит, то же самое надо делать и сегодня! значит, надо продолжать! Других методов, {398} которые возбуждали бы творческий энтузиазм актера, ведь еще нет? Нет. Плохо ли, если бы они были, да ведь нет!

И тут постепенно и незаметно произошел первый вывих: эмоциональный и даже (частично) аффективный художник Станиславский в работе с актером превращался частенько в рационалиста, он приучил себя сознательно анализировать чувство, он стал разлагать роль и сцену на мельчайшие частички, он заставлял актера здесь «хотеть» одного, здесь другого, он стал требователен в исполнении мизансцен, он даже стал предписывать актеру определенные интонации.

Все это — для создания спектакля.

И вот, в результате этих кропотливых и мучительных работ по созданию спектакля, пришли к тому, что актера стали рассматривать как субъекта холодноватого, которого надо раскачивать для творчества, — это первое; и второе — как субъекта рассудочного, которому надо все разжевать, т. е., если вспомнить нашу классификацию, как актера-рационалиста.

Кстати, тут же и выяснилось, какими качествами следует обладать актеру, чтобы он легче поддавался этой муштре. (Это «выяснение» имело и продолжает иметь очень серьезные последствия, потому что вольно или невольно, но определило критерии отбора актеров.)

И тут произошел второй вывих: репетиционную рационалистскую, императивистскую работу над пьесой перенесли в школу и стали воспитывать там… актеров-рационалистов.

Примут в школу эмоционального или даже аффективного, «поработают» над ним, и… получается рационалист. (Не потому ли аффективные актеры, несмотря на приглашения, не шли в МХТ?)

Константин Сергеевич в глубине души чувствовал, что здесь что-то не ладно, мучился, искал… И когда перед ним реально мелькнул другой путь, гораздо более близкий его «моцартовской» природе, что же удивительного, что этот «поневоле рационалист» не стал долго колебаться, а сразу пошел на уступки. И для начала уступки немалые: взял да и объявил в своей книге, что преподавание творческой техники следует повернуть сразу же на 180 градусов.

{399} Не хочу и не должен отрицать того, что в этом повороте Константина Сергеевича есть большая доля моей «вины». И можно подумать, что этот навеянный мной поворот только испортил книгу Станиславского. Ну что, в самом деле, как же теперь по ней заниматься и преподавать? По первым 500 страницам или по последним 70‑ти?

Да ведь и выбора, по правде сказать, нет: на последних 70‑ти страницах нет точных указаний, как же именно следует работать… Это все может быть и убедительно для практической, утилитарно мыслящей головы. Но без этих последних 70‑ти страниц Станиславский не был бы Станиславским.

Какова его главная цель? — вот самое важное, на что следует прежде всего обратить внимание при изучении этой книги К. С. Станиславского.

А она вот какова: он всегда и неизменно хотел видеть на сцене только одно — подлинную искренность и беспредельную правду, т. е. жизнь на сцене или, говоря другими словами, процесс, а не результат. В разных выражениях, впрямую и косвенно, открыто и между строк он повторяет об этом чуть ли не на каждой странице.

И как странно! Именно это почти всеми пропускается. Вероятно, потому, что достижение этого считается простым, легким и само собой разумеющимся: «конечно, правда, конечно, искренность! А как же иначе? Я же всегда стремлюсь к этому!»

Скажу по горькому опыту педагога и режиссера: кто так говорит и думает про себя, тот обычно и не представляет, и не подозревает даже, о каком «самочувствии правды» на сцене говорит Станиславский.

Оно совсем не «само собой разумеющееся», его еще надо искать, искать да искать![29]

Существует миф, что Станиславский все время менялся. Люди, поработившие с ним (или повертевшиеся около него) год‑два, с пренебрежением говорили тем, кто работал {400} с ним раньше, скажем, лет за 10 – 15 до этого: «О, вы уже отстали! Станиславский давным-давно ушел от этого! Все это забыто и брошено! Теперь — вот что!»

Те, кто так говорил, — очень поверхностно знали К. С. Станиславского.

Я проработал с ним бок о бок около тридцати лет (больше всего именно над теорией и практической техникой творческого состояния актера на сцене), подолгу жил непосредственно с ним вместе и могу засвидетельствовать: Станиславский в существе своем никогда не менялся. Он всегда стремился только к одному (только к одному!): он старался найти способ по-настоящему жить на сцене, как жили лучшие из мировых актеров в лучшие минуты своего творчества.

Это одно и соединило двух величайших художников театра нашей эпохи: его и Вл. Ив. Немировича-Данченко. И это одно было у них неизменно. Те, кто это прозевали, — прозевали главное. Они не знают ни Станиславского, ни Немировича-Данченко.

К. С. Станиславский менял приемы, при помощи которых пытался достичь главной цели, но сама цель оставалась неизменной.

Потому так и менялись прием за приемом, что поставленная цель была слишком трудно достижимой, а найденные приемы все не давали необходимого результата. И вот — искались новые. Новые приемы, новые методы, чтобы со всех сторон, с каких только можно, подобраться к этому главному.

Станиславский потому-то и мог сочетать все это множество разноречивых подходов, что брал от них только одно: то, что нужно для достижения главной цели.

Те же, кто знал Станиславского мало, или знал, да не уловил в нем этого главного (а без него Станиславский, как электрическая лампочка без волоска), те видели Станиславского только в том методе, каким он сейчас увлекался.

Так же неверно судили и о Станиславском, и о Немировиче-Данченко по тем спектаклям, какие они выпускали, словно в этих спектаклях и воплотился их идеал, то есть объединившая их главная цель. А бывали спектакли очень далекие от идеала… Но что же было делать, когда {401} сроки невыносимо малы, а актеры не справлялись так, как нужно, а приемы работы с актерами, видимо, еще не на высоте?..

И К. С. Станиславский, и В. И. Немирович-Данченко выпускали спектакли, но прекрасно знали их истинную ценность…

Отношение Станиславского к приемам своей «системы» очень хорошо было видно в таких случаях: бывало, он упорно выдерживает актера на каком-нибудь одном из приемов «системы», но как только у актера (от этого приема или по другой причине) жизнь пошла по-настоящему — он всегда крикнет: «Теперь забудьте все “системы” и лупите дальше, играйте, как вам играется!» Смотрел и радовался.

Если актер в порыве творчества менял мизансцены, если он нарушал все установленные «законы речи», о которых только что самым категорическим образом говорилось, — он все принимал, все одобрял, лишь бы то, что делал актер, было творческой правдой. «“Система”, — говорил он тут же, — нужна только для того, чтобы найти верное творческое состояние. Когда оно найдено, система не нужна. А если об ней все еще думать — испортишь все дело!»

Все это было так и могло так быть, потому что он был творческий человек, практически творческий, а не кабинетный догматик.

Подчиняясь на репетициях инстинкту художника — «сделать во что бы то ни стало», — он применял все, какие только возможны приемы и методы. Иногда, желая быть последовательным проводником своей «системы», он начинал педантично и пунктуально действовать по всем ее правилам, но, как только отчего бы то ни было дело упиралось, он незаметно соскальзывал на другое, как будто бы противоположное и враждебное «системе».

Многих это сбивало с толку, и они ворчали: «То и дело противоречит сам себе!» А для него это не было противоречием — ему нужно было одно: яркая художественная правда. Если достижению ее помогала «система» — давай ее сюда! Если не помогала «система» — найдем другое. Свет не сошелся клином!

{402} Он был художник. Художник-создатель. Не будь в нем этого практического художника-созидателя — не было бы встречи с Немировичем-Данченко, не было бы Художественного театра, не было бы новой эры в искусстве театра.

Так работал он изо дня в день больше 40 лет!

Как легко было бы ему написать не одну, а две или даже три книги о том, как ставить спектакль, как режиссировать, как делать роль, — ведь все это он знал так тонко, как невозможно себе и представить! (Написал же он свою первую книгу «Моя жизнь в искусстве» в полтора года, да еще при чрезвычайно неблагоприятных условиях, во время трудной поездки по Америке 1922 – 24 гг.)

Но он хотел быть последовательным и решил сначала выпустить книгу о подготовке актера к сцене, о «школе». А потом уж и те. Но… так как практика чисто педагогического дела ему была известна очень мало, а требования к себе были большие, то задуманная книга приковала его к себе более чем на 25 лет! А те книги… те книги так и остались не написанными…

Он был вечно юным искателем и борцом за все более высокие ступени постижения драматического искусства и актерского творчества. На этом пути, пути незавершенном, в этом стремлении вперед и настигла его смерть.

{411} Указатель имен

А Б Г Д Е И К Л М Н О
П Р С Т У Ф Ц Ч Ш Щ Э Ю

Амфитеатров Александр Валентинович (1862 – 1926), русский публицист и беллетрист 380

 

Бальзак Оноре де (1799 – 1850), французский писатель 27, 87, 172, 180, 181, 203, 254

Белинский Виссарион Григорьевич (1811 – 1848), русский критик 28, 345

Беранже Пьер-Жан (1780 – 1857), французский поэт 180

Берже Огюст (1805 – 1885), французский художник, друг Бальзака 254

Бетховен Людвиг ван (1770 – 1827), немецкий композитор 90, 182, 210, 297, 363

Богачев Владимир Николаевич (1921 – 1984), ученик Н. В. Демидова, актер, режиссер, театральный педагог 99

Бруно Джордано (1548 – 1600), итальянский мыслитель, сожжен инквизицией на костре 170, 210

 

Галилей Галилео (1564 – 1642), итальянский астроном и физик 210

Гаррик Дэвид (1717 – 1779), английский актер 60, 61, 85, 90, 109, 115, 322, 334, 369, 370, 371, 385

Гаусс Карл Фридрих (1777 – 1855), немецкий математик и астроном 244

Гельмгольц Герман (1821 – 1894), немецкий естествоиспытатель 243, 244, 270

Гете Иоганн Вольфганг (1749 – 1832), немецкий писатель и ученый 240, 241, 244, 371

Герцог (наст. фам. Герцовские), семья гимнастов (трио), Стеша Герцог 201, 202, 204, 205, 207, 219, 221, 228, 242, 246, 247, 248, 250, 255, 256, 261, 278, 279

Глюк Христоф Виллибальд (1714 – 1787), австрийский композитор 36

{412} Гоголь Николай Васильевич (1809 – 1852), русский писатель 86, 168, 205, 216, 343

Гораций Квинт Флакк (65 – 8 до н. э.), древнеримский поэт 215

Горев (наст. фам. Васильев), Федор Петрович (1850 – 1910), актер Малого театра, а также гастролер по провинции 193, 194, 312

Гофман Эрнст Теодор Амадей (1776 – 1822), немецкий писатель и композитор 214

Григорьев Аполлон Александрович (1822 – 1864), русский поэт, критик 350

Гус Ян (1369 – 1415), чешский религиозный реформатор, сожжен на костре 170

Гюго Виктор Мари (1802 – 1885), французский писатель, поэт, драматург 178, 378

 

Дальский (Неёлов), Мамонт Викторович (1865 – 1918), русский актер, с 1890 г. — артист Александрийского театра 343

Данте Алигьери (1265 – 1321), итальянский поэт и мыслитель 203, 281, 297, 363

Демосфен (384 – 322 до н. э.), древнегреческий политик и оратор 172

Джемс Уильям (1842 – 1910), американский психолог и философ 122, 123, 125

Дидро Дени (1713 – 1784), французский философ, писатель и критик искусства 213, 333

Достоевский Федор Михайлович (1821 – 1881), русский писатель 87, 206, 216, 297, 344, 350, 351

Дузе Элеонора (1858 – 1924), итальянская артистка 39, 56, 60, 90, 97, 109, 115, 183, 259, 297, 322, 334, 346, 357, 360, 364, 385

 

Ермолова Мария Николаевна (1853 – 1928), русская артистка 39, 56, 60, 90, 97, 109, 115, 183, 194, 203, 207, 208, 209, 217, 256, 263, 297, 322, 343, 348, 351, 353, 357, 360, 372, 379, 380, 383, 384, 385

 

Иванов-Козельский Митрофан Трофимович (1850 – 1898), русский провинциальный актер 297, 343, 385

 

Кальдерон Педро де ла Барка (1600 – 1681), испанский драматург 178

{413} Канова Антонио (1757 – 1822), итальянский скульптор 102, 161

Каро (Карашкевич), Александр Георгиевич (1893 – 1945), дрессировщик собак комический жонглер 199, 200, 203, 220, 228, 242, 250, 278

Карро Зюльма (1796 – 1889), знакомая О. Бальзака 254

Керн Анна Петровна (1800 – 1879), знакомая А. С. Пушкина 189

Клайв Китти (Катерина Рефтор) (1711 – 1789), английская комедийная актриса театра Друри Лейн 370

Козлов Иван Иванович (1779 – 1840), русский поэт и переводчик 281

Колумб Христофор (ок. 1446 – 1506), испанский мореплаватель, открывший Америку 169, 210, 218

Комиссаржевская Вера Федоровна (1864 – 1910), русская актриса 297, 343, 364

Коперник Николай (1473 – 1543), польский астроном 210

Корреджо (наст. имя Антонио Аллегри) (1494 – 1534), итальянский художник 187

Коцебу Август (1761 – 1819), немецкий драматург 259

Кронег (Кронек) Людвиг (1837 – 1891), режиссер Мейнингенского театра 41, 366

Крылов Иван Андреевич (1768 – 1844), русский драматург и баснописец 355

Купер Джемс Фенимор (1789 – 1851), американский писатель 196

 

Ленский (Вервициотти), Александр Павлович (1847 – 1908), актер Малого театра режиссер театральный педагог художник с 1906 г. — во главе Малого театра 372

Леонардо да Винчи (1452 – 1519), итальянский художник и ученый 25, 71, 102, 103, 116, 167, 180, 203, 343, 371

Леонидов (Вольфензон), Леонид Миронович (1873 – 1941), артист МХТ 56, 90, 342, 344

Лермонтов Михаил Юрьевич (1814 – 1841), русский писатель 214, 343

Лешковская Елена Константиновна (1864 – 1925), актриса Малого театра с 1887 по 1925 г. 384

Лопе де Вега Феликс (1562 – 1635), испанский драматург 348

 

Мальский Николай Петрович (наст. фам. Нечаев 1874 – 1908), комедийный актер в 1902 – 1908 гг. работал в театре Литературно-художественного общества 292, 293, 294

{414} Марини Игнацио (1811 – 1873), итальянский певец (бас) 293

Максвелл Джемс Кларк (1831 – 1879), английский физик 215, 239, 242

Матеус Л. И. и Ф. И., воздушные и партерные акробаты 255, 256

Менделеев Дмитрий Иванович (1834 – 1907), русский химик, составитель периодической системы элементов 215, 243,

Метерлинк Морис (1862 – 1949), бельгийский писатель, драматург 115

Микеланджело Буонарроти (1475 – 1564), итальянский художник, скульптор, архитектор и поэт 35, 39, 45, 102, 116, 161, 180, 184, 203, 210, 211, 213, 215, 216, 297, 343, 351, 363

Мильтон Джон (1608 – 1679), английский писатель, поэт 281

Мицкевич Адам (1798 – 1855), польский поэт 214

Мичурин Иван Владимирович (1855 – 1935), русский биолог, селекционер 25

Мичурина-Самойлова Вера Аркадьевна (1866 – 1948), актриса Александрийского театра 97

Мольер Жан Батист Поклен (1622 – 1673), французский драматург 86, 87, 340

Мопассан Ги де (1850 – 1893), французский писатель 87

Моцарт Вольфганг Амадей (1756 – 1791), австрийский композитор 90, 210, 215, 240

Мочалов Павел Степанович (1800 – 1848), русский артист 26, 28, 30, 39, 43, 85, 90, 109, 132, 177, 183, 194, 207, 208, 209, 253, 259, 294, 297, 315, 342, 343, 345, 350, 355, 357

Мурфи, см. Мэрфи

Мэрфи Артур (1727 – 1805), английский литератор, биограф Гаррика 370

 

Наполеон Бонапарт (1769 – 1821), французский полководец и император с 1804 г. 106

Немирович-Данченко Владимир Иванович (1858 – 1943), режиссер педагог драматург основатель (вместе со Станиславским) Московского Художественного театра 61, 70, 84, 344, 400, 402

Нерон Клавдий Цезарь Друз Германик, древнеримский император (54 – 68 н. э.) 194

Ньютон Исаак (1643 – 1727), английский математик, астроном, физик 215

 

{415} Огюст, см. Берже

Олдридж Айра (ок. 1805 – 1867), негритянский трагик, выходец из Америки, ставший общеевропейской знаменитостью 60, 61, 85, 90, 109, 183, 297, 322, 334, 360, 368, 369, 385

Орлова (урожд. Куликова во втором замужестве — Савина), Прасковья Ивановна (1815 – 1900), постоянная партнерша Мочалова в 1835 – 1845 гг.

Островский Александр Николаевич (1823 – 1886), русский драматург 39, 44, 74, 86, 87, 262, 366, 371

 

Паганини Никколо (1782 – 1840), итальянский скрипач и композитор 90, 210

Паскаль Блез (1623 – 1662), французский математик, физик и философ 240

Певцов Илларион Николаевич (1879 – 1934), с 1925 г. — актер Академического театра драмы (Ленинград) 112, 113, 368

Петрарка Франческо (1304 – 1374), итальянский поэт 211

Пракситель (IV в. до н. э.), древнегреческий скульптор 34, 90, 101, 102

Пушкин Александр Сергеевич (1799 – 1837) 71, 160, 161, 168, 170, 174, 180, 189, 203, 205, 213, 217, 240, 343

 

Рафаэль Санцио (1483 – 1520), итальянский художник 25, 45, 90, 102, 116, 157, 161, 167, 180, 184, 187, 203, 308, 343

Рембрандт Харменс ван Рейн (1606 – 1669), голландский живописец и гравер 25, 45, 100, 102, 161, 254

Решке Ян (1850 – 1925), польский певец (бас) 293

Ристори Аделаида (1822 – 1906), итальянская драматическая актриса 199

Росси Эрнесто (1827 – 1896), итальянский артист 199, 215, 240, 368

Руссо Жан-Жак (1712 – 1778), французский писатель и мыслитель 214, 215

Рыбаков Константин Николаевич (1856 – 1916), характерный актер, работал в Малом театре с 1881 г., сын трагика Н. Х. Рыбакова (1811 – 1876) 383

 

Савина Мария Гавриловна (1854 – 1915), актриса Александрийского театра 73, 74, 347

Садовские — семья актеров Малого театра 372, 383

Садовский Пров Михайлович (1818 – 1872), актер 91, 322

{416} Сальвини Томмазо (1829 – 1916), итальянский трагик 368

Самарин Иван Васильевич (1817 – 1885), актер Малого театра с 1837 г. 383

Сервантес Мигель де Сааведра (1547 – 1616), испанский писатель 169, 282

Смирнова Надежда Александровна (1873 – 1951), актриса Малого театра с 1909 г., жена критика и историка театра Н. Е. Эфроса 97

Станиславский (Алексеев), Константин Сергеевич (1863 – 1938), актер режиссер, основатель (вместе с Вл. И. Немировичем-Данченко) Московского Художественного театра, создатель «системы» работы актера над собой 49, 50, 61, 70, 78, 103, 109, 115, 152, 173, 265, 266, 271, 295, 314, 333, 340, 341, 369, 386 – 388, 391 – 395, 398 – 402

Стеша, см. Герцог

Стрепетова Полина (Пелагея) Антипьевна (1850 – 1903), русская артистка 39, 90, 183, 297, 343, 385

Сулержицкий Леопольд (Лев) Антонович (1872 – 1916), режиссер театральный деятель педагог художник 49, 61, 263

 

Таиров Александр Яковлевич (1885 – 1950), режиссер и организатор Камерного театра (1914 – 1949)

Толстой Лев Николаевич (1828 – 1910), русский писатель 27, 87, 99, 172, 341, 365

Тургенев Иван Сергеевич (1818 – 1883), русский писатель 87

Тютчев Федор Иванович (1803 – 1873), русский поэт 177

 

Уатт Бенжамен Джемс (1736 – 1819), шотландский механик, изобретатель паровой машины (1768), холодильника и др. 204, 206

 

Федотова Гликерия Николаевна (1846 – 1925), актриса Малого театра с 1862 по 1905 г. 372, 383, 384

Ферреро Вилли (1906 – 1954), итальянский дирижер 174, 175

Фидий (ок. 490 – 430 до н. э.), древнегреческий скульптор 34, 45, 101, 102

Флобер Густав (1821 – 1880), французский писатель 214

Франклин Вениамин (1706 – 1790), американский политический деятель и физик 216

Франс Анатоль (наст. имя и фамилия Жак Анатоль Тибо) (1844 – 1924), французский писатель 191

 

{417} Циолковский Константин Эдуардович (1857 – 1935), физик, математик, философ, изобретатель 25

 

Чехов Антон Павлович (1860 – 1904), русский писатель 84, 86, 87, 97

Чехов Михаил Александрович (1891 – 1955), русский актер 294

 

Шекспир Вильям (1564 – 1616), английский драматург и поэт 61, 86, 97, 109, 139, 178, 259, 260, 262, 359, 366, 378, 383

Шиллер Фридрих (1759 – 1805), немецкий поэт и драматург 133, 134, 136, 178, 297, 366, 378

Шишкин Иван Иванович (1831 – 1898), русский художник-пейзажист 108

Шуберт (урожд. Куликова), Александра Ивановна (1827 – 1909), актриса Малого, Александрийского и провинциальных театров, сестра П. И. Орловой и ученица М. С. Щепкина 322

 

Щепкин Михаил Семенович (1788 – 1863), русский актер 208, 209, 265, 322, 369

Щепкина-Куперник Татьяна Львовна (1874 – 1952), писательница поэтесса переводчица 174

 

Эдисон Томас Альва (1847 – 1931), американский изобретатель, усовершенствовал электролампочку, телефон, изобрел фонограф, камеру для съемки кинолент и др. 181

Эккерман Иоганн Петер (1792 – 1854), литератор секретарь Гете 238

 

Южин (наст. фам. Сумбатов) Александр Иванович (1857 – 1927), актер Малого театра (с 1918 по 1927 г. возглавлял Малый театр), драматург 348, 354

{403} Примечания


[1] В подобных случаях, будем откровенны, ведь и актер, воображающий себя врагом переживания на сцене и серьезным «теоретиком», в глубине души, когда он увлечется и его понесет… и все это вызовет успех у зрителя — он не будет считать это свое увлечение за проявление бездарности. Наоборот, он по думает, что сегодня он «в ударе». (Здесь и далее подстрочные примеч. автора.)

[2] См. следующую книгу «Типы актеров».

[3] Есть еще один ингредиент: игра на низших инстинктах публики — всякая порнография, грубые фарсы и т. п.

[4] Эта свобода и ответственность частенько имела и свои плохие стороны. Актер думал, что он царь и бог, начинал небрежничать, халтурить, пьянствовать, хулиганить, играть с 2‑3 репетиций, а то и вовсе без них. Считал это невесть каким достижением и геройством… А это была только грубая распущенность…

[5] Считаю своим долгом отметить, что мысль эта (правда — не цель, но путь, метод), мысль чрезвычайно существенная, принципиально важная и распутывающая многое, — зародилась не в моей голове. Она принадлежит моему ученику, другу и ближайшему помощнику — Владимиру Николаевичу Богачеву.

[6] Более подробно — в специальной главе: Актер и публика (в одной из следующих книг).

[7] Путь физических правд не так прост и примитивен, как он многими понимается. Он заслуживает серьезного изучения. О нем в дальнейших книгах — специальные главы: «Физиологичность», «Биологичность», «Ощутительное восприятие» и др.

[8] Об этом дальше: «Художник и вечные идеи».

[9] А рядом с этим посмотрите, как поступают в таких случаях истинно великие художники, хотя бы, например, Бетховен, который от каждого желающего поговорить с ним о его произведении или о его исполнении, требовал: «Ну, впустите в меня свои когти! За похвалы я не поблагодарю Вас. Если хотите быть моим другом, — растерзайте меня!»

[10] Не следует понимать таким образом, что здесь пропагандируется узкая специализация. Я ведь не говорю, что мой знакомый только потому так прекрасно понимал свою область, что был невеждой во всех других. Знай он больше, это, может быть, сделало бы его великим человеком. Я говорю совершенно другое. Я обращаю внимание на то, какое огромное значение имеет для всякого специалиста присутствие этого специфического ума. тем более это должно сказаться на художнике, цель которого: создать произведение не ниже совершенства!

[11] А надо сказать, что жонглировать мог он не пятью и не шестью, а восемью и даже десятью шариками. Получалась какая-то неописуемая и даже невообразимая картина — смотришь и сам не веришь тому, что происходит перед тобой — казалось: шарики медленно плывут таким нимбом вокруг головы артиста, а руки его… их почти нет — так быстро мелькают, что совсем не видны.

[12] Кстати — странная фамилия: Герцог… Вероятно, псевдоним «под иностранца». А то что: какая-нибудь Гвоздева или Табуреткина — неинтересно, незвучно; прочтут — сразу всякий интерес пропадет.

[13] Обо всем этом в одной из ближайших книг будет более подробно.

[14] О нем, его творчестве и его «системе» — специальная глава в книге «Типы актера».

[15] О верности и неверности работы уже попадалось кое-что и здесь, в этой книге.

[16] Некоторые могут сказать, что это физически невозможно: тенор не может петь басом и бас — тенором. Однако в практике мы знаем немало подобных случаев. Самый известный из них — случай с Яном Решке: он начал замечательным басом, а кончил мировым тенором.





Последнее изменение этой страницы: 2016-12-27; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.200.252.156 (0.049 с.)