ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Морри рассказывает моим родителям, что я прослушал все его предметы.



Содержание

 

Учебная программа. 5

План уроков. 7

Студент. 11

Наглядные пособия. Часть первая. 13

Встреча. 17

Классная комната. 20

Проверка посещаемости. 24

Вторник первый. Мы говорим обо всем на свете. 27

Вторник второй. Мы говорим о жалости к себе. 31

Вторник третий. Мы говорим о сожалении. 34

Наглядные пособия. Часть вторая. 38

Профессор. Часть первая. 40

Вторник четвертый. Мы говорим о смерти. 43

Вторник пятый. Мы говорим о семье. 48

Вторник шестой. Мы говорим о чувствах. 53

Профессор. Часть вторая. 58

Вторник седьмой. Мы говорим о страхе состариться. 62

Вторник восьмой. Мы говорим о деньгах. 65

Вторник девятый. Мы говорим о том, что любовь продолжается. 68

Вторник десятый. Мы говорим о супружеской жизни. 74

Вторник одиннадцатый. Мы говорим о нашей культуре. 78

Наглядные пособия. Часть третья. 82

Вторник двенадцатый. Мы говорим о прощении. 84

Вторник тринадцатый. Мы говорим о совершенном дне. 87

Вторник четырнадцатый. Мы говорим «прощай». 92

Выпускная церемония. 95

 

 

Посвящаю эту книгу своему брату Питеру,

самому отважному из известных мне людей


Учебная программа

 

Последние уроки жизни моего профессора проходили раз в неделю у него дома, в кабинете, возле окна, сквозь которое он мог наблюдать за маленьким, роняющим розовые листья гибиску­сом. Уроки шли по вторникам. Начинались пос­ле завтрака. Темой уроков был смысл жизни. Преподавались из жизненного опыта.

Отметок не ставилось, но каждую неделю был устный экзамен. На нем нужно было отвечать на вопросы и нужно было задавать свои. И еще вре­мя от времени выполнять задания: повернуть го­лову профессора в удобное положение на подушке или надеть ему на переносицу очки. За прощаль­ное объятие оценка повышалась.

Учебников не требовалось, хотя тем было пройдено много: любовь, работа, община, семья, старение, прощение и в самом конце — смерть.

Вместо выпускной церемонии были похо­роны.

Выпускных экзаменов не было, но требова­лось написать сочинение о том, чему ты научил­ся. Оно перед вами.

На эти последние уроки жизни моего старого профессора приходил только один студент.

Это был я.


 

 

Конец весны 1979 года. Жаркий и влажный суб­ботний полдень. Мы сидим на огромной лужайке бок о бок на складных деревянных стульях перед зданием университета — нас несколько сотен. На нас синие нейлоновые мантии. Мы нетерпеливо слу­шаем длинные речи. Но вот церемония закончена, мы бросаем в воздух наши «кепки»; теперь мы официально выпускники университета Брандейса (г. Уолтем, штат Массачусетс). Упал занавес — для многих из нас только что кончилось детство.

Я разыскиваю моего любимого профессора Морри Шварца и знакомлю с ним родителей. Морри маленького роста и движется маленькими шаж­ками, будто всякую минуту порыв ветра может сдуть его и унести в облака. В своей полагающейся в выпускной день мантии он похож на гибрид биб­лейского пророка с эльфом. У него искрящиеся сине-зеленые глаза под пучками седоватых бровей, волосы, падающие на лоб, поредевшие и серебристые, большие уши и треугольный нос. И хотя зубы у него кривые, а нижние к тому же и скошенные, словно кто-то однажды заехал ему в челюсть, улыбка его первозданна и прекрасна.

Морри рассказывает моим родителям, что я прослушал все его предметы.

— У вас необыкновенный сын, — говорит он. Я смущенно утыкаюсь взглядом в землю. Перед уходом протягиваю ему подарок — светло-корич­невый портфель с его инициалами. Я купил этот портфель в торговом центре накануне. Мне хоте­лось, чтобы Морри остался в моей памяти. А мо­жет, мне хотелось, чтобы Морри не забыл меня.

— Митч, ты отличный парень. — Морри вос­хищенно смотрит на портфель. Он обнимает меня. Я чувствую на спине его тонкие руки. Я выше его ростом, и в его объятии мне неловко, точно я стар­ше его; словно я взрослый, а он ребенок.

Морри спрашивает, собираюсь ли я поддержи­вать С ним отношения, и без всяких колебаний я отвечаю: «Конечно».

План уроков

 

Смертный приговор был объявлен летом 1994 года. Когда Морри оглянулся назад, он понял, что еще задолго до этого догадывался: с ним что-то неладно. Впервые это пришло ему в голову в тот день, когда он бросил танцевать.

Мой старик профессор всегда был завзятым танцором. Под какую музыку танцевать — не име­ло значения. Рок-н-ролл, джаз, блюз — Морри любил все. С закрытыми глазами и блаженной улыбкой он двигался в своем собственном рит­ме. Это не всегда выглядело привлекательно, но зато он не нуждался в партнере. Он танцевал сам по себе.

Каждую среду Морри приходил в недейству­ющую церквушку на Гарвардской площади на нечто под названием «Танцуй бесплатно». В белой футболке и черных спортивных штанах, с полотенцем на шее он бродил в толпе студентов под светомузыку и грохот репродукторов и танце­вал под то, что в тот вечер играли. Он танцевал линди под Джимми Хендрикса. Он крутился и вертелся, махал руками, как дирижер на возвы­шении, пока пот не начинал катиться градом у него меж лопаток. Никто вокруг не знал, что он известный профессор социологии, у которого за спиной огромный опыт и несколько выдающих­ся трудов. Студенты, наверное, думали, что это просто спятивший старик.

Однажды Морри принес с собой кассету с тан­го и уговорил их запустить ее. И тут он воцарил над всеми: носился взад-вперед по залу, как страст­ный испанский любовник, а когда танец закон­чился, все зааплодировали. Если б он мог заме­реть в этом миге навечно!

Но вскоре с танцами было покончено.

 

Морри было за шестьдесят, когда у него на­чалась астма. Ему стало трудно дышать. Однаж­ды, когда он гулял вдоль реки, налетел порыв холодного ветра, и он закашлялся от удушья. Его тут же отвезли в больницу и вкололи адре­налин.

Через год-другой ему стало трудно ходить. На дне рождения одного из своих друзей он вдруг ни с того ни с сего споткнулся и упал. В другой раз, к полному изумлению публики, он упал со ступеней в театре.

— Воздуха ему! Воздуха! — закричал кто-то.

Тогда ему уже было за семьдесят; вокруг за­шептали: «Старость...» — и помогли ему подняться на ноги. Но Морри, который знал себя лучше, чем знают себя многие из нас, догадался, что не в старости дело. Было что-то и помимо старости. Морри все время чувствовал усталость. Ему пло­хо спалось. Снилось, что он умирает.

Морри стал ходить к врачам. К разным вра­чам. Ему проверяли кровь. Проверяли мочу. За­глядывали через задний проход в кишку. В кон­це концов, когда ничего не нашли, один из док­торов послал Морри на биопсию мышц, и у него отщипнули кусочек икры. Результат анализа указывал на неврологическую проблему, и Мор­ри послали на очередную серию проверок. Во время одной такой проверки его посадили на специальное сиденье — нечто вроде электри­ческого стула — и подвергли действию элек­троразрядов, чтобы изучить неврологические реакции.

— Надо в этом получше разобраться, — ска­зали доктора, изучая результаты.

— Почему? — спросил Морри. — Что там та­кое?

— Не совсем понятно. Реакции были замед­ленные.

Реакции замедленные. Что это значит?

Наконец в жаркий, влажный полдень авгу­ста 1994 года Морри и его жена Шарлотт при­шли к невропатологу; и врач, прежде чем объ­явить новость, попросил их сесть. У Морри на­шли амиотрофный латеральный склероз, или сокращенно АЛС (болезнь Лу Герига), жес­токое, беспощадное заболевание нервной сис­темы.

Болезнь считалась неизлечимой.

— Как же я ею заболел?

Никто не знал.

— Она смертельная?

— Да.

— Значит, я умру?

— К сожалению, да, — сказал доктор.

Он просидел с Морри и Шарлотт почти два часа, терпеливо отвечая на их вопросы. При про­щании он дал им брошюры с информацией об АЛС. С виду они напоминали те, что дают, когда открываешь счет в банке. На улице сияло солнце, и кругом как ни в чем не бывало сновали люди. Женщина подбежала к счетчику на пар­ковке и бросила в щель монету. Другая прошла мимо с покупками. У Шарлотт в голове роем за­кружились мысли: «Сколько же у нас осталось времени? Как мы со всем этим справимся? На что будем жить?»

А мой профессор в это время стоял, потря­сенный тем, что все вокруг было так обыденно. «Почему мир не остановился? Разве никто не знает, что со мной случилось?»

Но мир не остановился. И люди не обращали на Морри никакого внимания. Он с трудом от­крыл дверцу машины и почувствовал, что прова­ливается в бездну.

«Что же теперь будет?» — подумал он.

 

Пока мой старик профессор искал ответы на свои вопросы, болезнь овладевала им сильнее и сильнее с каждым днем, с каждой неделей. Од­нажды утром он хотел вывести из гаража маши­ну и с трудом смог нажать на педаль тормоза. На этом закончилось его вождение.

Морри то и дело спотыкался — пришлось ку­пить палку. На этом завершилась его самостоя­тельная ходьба.

Профессор отправился в очередной раз в бас­сейн и обнаружил, что не может сам раздеться. Ему пришлось впервые в жизни нанять помощ­ника — Тони, студента теологии, который помо­гал Морри входить в бассейн и выходить из него, помогал раздеться и одеться. В раздевалке плов­цы притворялись, что не глазеют на Морри. И все равно глазели. Так тайна становилась досто­янием окружающих.

Осенью 1994 года Морри вернулся в универ­ситет Брандейса прочитать свой последний курс. Конечно, он мог этого и не делать. В универси­тете бы поняли. К чему страдать на виду у стольких людей? Сиди себе дома. Приводи в по­рядок дела. Но мысль об уходе даже не приходи­ла в голову Морри.

Прихрамывая, вошел он в аудиторию, ком­нату, что служила ему вторым домом более тридцати лет. Медленно, с трудом добрался до стула. Опустился на него, уронил с носа очки и посмотрел на молодых людей, молча взирав­ших на него.

— Друзья мои, я полагаю, вы все здесь собра­лись послушать курс социологии. Я читал этот курс двадцать лет и впервые должен признаться, что брать его вам на этот раз рискованно: я смертельно болен. Я могу не дожить до конца семест­ра. Если для кого-то из вас это имеет значение и вы решите поменять мой курс на другой, я не обижусь. — Он улыбнулся.

Так его болезнь перестала быть секретом.

 

АЛС подобен зажженной свече: он растап­ливает нервы и оставляет телу сгусток воска. Часто болезнь начинается с ног, а потом дви­жется выше и выше. Теряется контроль над мышцами ног — и ты не можешь стоять. Теря­ется контроль над телом — и ты не можешь прямо сидеть. Под конец, если ты еще жив, то дышишь уже через вставленную в горло тру­бочку, а твоя душа в это время в полном созна­нии томится в вялой скорлупе, способной уже только моргать и едва шевелить языком, слов­но ты персонаж научно-фантастического филь­ма — человек, замороженный внутри собствен­ной плоти. Заболев, ты доходишь до такого со­стояния лет за пять.

Врачи сказали Морри, что жить ему осталось два года.

Морри знал, что осталось меньше.

Но мой старый профессор принял серьез­ное решение, начавшее зреть в нем со дня, когда он вышел из кабинета врача, осознав, что над его головой навис дамоклов меч. Он сказал себе: «Я могу зачахнуть и незаметно исчезнуть, а могу прожить оставшееся время наилучшим об­разом».

Он не будет чахнуть. Он не будет стыдиться умирания.

Смерть станет его последним проектом, со­средоточением всех последующих дней. Так как всем предстоит умереть, его опыт может оказать­ся необычайно ценным. Он может стать темой исследования. Живым учебником. Изучайте мой неторопливый уход. Смотрите, что со мной про­исходит. Учитесь вместе со мной.

Морри решил пройти по последнему мосту между жизнью и смертью и поведать другим о своем пути.

 

Осенний семестр прошел быстро. Число таб­леток увеличилось. Физиотерапия стала еже­дневной рутиной. К профессору домой прихо­дила медсестра. Чтобы мышцы совсем не увя­ли, она сгибала его слабеющие ноги, будто ка­чая воду из колодца. Раз в неделю приходил массажист смягчить постоянную недвижимость мышц. Морри встретился с учителями медитации, и те научили его, как, закрыв глаза и су­жая мысли, можно свести мир только к дыха­нию: вдох, выдох, вдох, выдох.

Однажды, пытаясь с помощью палки взойти на тротуар, Морри упал на дорогу. Палку при­шлось сменить на ходунки. Тело его ослабевало все больше и больше, и скоро поход в туалет стал невыносимо труден; он начал мочиться в боль­шую пробирку. Но сил не хватало делать это са­мостоятельно — кто-то должен был держать про­бирку.

Большинству из нас все это было бы страш­но неловко, особенно в возрасте Морри. Но Морри не был похож на большинство из нас. Когда кто-то из ближайших коллег приходил его навестить, он, бывало, говорил им: «Слу­шай, мне надо помочиться. Ты не против по­мочь? Тебе это ничего?»

Часто, к их собственному удивлению, при­ятели были не против помочь.

Он развлекал растущий поток посетителей. У него собирались группы людей поговорить о смер­ти, о ее значении в жизни, о том, как общество всегда боялось смерти и никогда не пыталось по­нять ее суть. Морри сказал своим друзьям, что, если они хотят по-настоящему помочь ему, не надо выражать ему сочувствие; пусть они наве­щают его, звонят, делятся своими заботами так, как делали это прежде, ведь Морри всегда умел замечательно слушать.

Вопреки всему, что происходило с Морри, голос его звучал сильно и зазывно, в его мозгу вибрировали тысячи мыслей. Ему хотелось до­казать, что слово «умирающий» не значит «бес­полезный».

Пришел и ушел Новый год. И хотя Морри никому не говорил об этом, он знал, что это будет последний год его жизни. Теперь он уже сидел в инвалидной, коляске и вовсю сражался со временем: надо было успеть сказать все, что ему хотелось, тем, кого он любил. Когда его университетский коллега внезапно умер от сер­дечного приступа, Морри отправился к нему на похороны. Вернулся домой он страшно по­давленным.

— Как жалко, — сказал он. — Все, кто там был, говорили об Ерве столько хорошего, а он ничего этого не услышал.

И Морри осенило. Он позвонил друзьям. Он выбрал день. И в холодный воскресный полдень у него собралась небольшая группа друзей и род­ных на «живые похороны». Каждый из пришед­ших отдал дань моему старому профессору. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. А одна женщина про­читала стихотворение

 

Мой дорогой, любимый кузен...

Ты движешься сквозь время,

Рассекая слой за слоем,

И твое вечно молодое сердце

Точно нежная секвойя...

 

Морри плакал и смеялся вместе со всеми. И все самое сокровенное, что мы никогда не решаемся сказать тем, кого любим, Морри вы­сказал в тот день. «Живые похороны» удались на славу.

Только Морри еще не умер. Более - того, са­мая поразительная часть его жизни только начи­налась.


 

Студент

 

Теперь же я хочу вам рассказать, что проис­ходило со мной с того самого летнего дня, когда я обнял своего старого, мудрого профессора и обещал не забывать его.

Я не выполнил обещания.

Честно говоря, я перестал поддерживать от­ношения почти со всеми университетскими при­ятелями, включая женщину, с которой впервые в жизни проснулся однажды поутру. За годы после окончания университета я очерствел и превра­тился в человека, сильно отличавшегося от того по-детски самоуверенного выпускника, который направлялся в Нью-Йорк одарить мир своими талантами.

Как выяснилось, мир вовсе их не жаждал. Мне было тогда чуть за двадцать, и все мои занятия свелись к внесению платы за квартиру, чтению объявлений о работе и нескончаемому изумле­нию: почему мне не улыбается фортуна? Я меч­тал стать знаменитым музыкантом (я играл на фортепьяно), но после нескольких лет в темных, пустых ночных клубах, невыполненных обеща­ний, музыкальных групп, что без конца распада­лись, и их руководителей, бывших в восторге от всех, кроме меня, мечта моя увяла. Впервые в жизни я потерпел поражение.

И в то же самое время я впервые всерьез со­прикоснулся со смертью. Мой любимый дядя, брат матери, человек, который приобщил меня к музыке, дразнил девочками, научил водить ма­шину и играть в футбол, тот самый взрослый, над которым я подшучивал, будучи ребенком, и о котором я сказал: «Вот кем я хочу стать, когда вырасту», умер сорока четырех лет от роду от рака поджелудочной железы. Мой дядя был хо­рош собой, невысокого роста, с густыми усами. Я жил с ним в одном доме, в квартире этажом ниже, и последний год его жизни мы провели вместе. Я видел, как его крепкое тело сначала усохло, потом вздулось, видел, как он мучился: согнутый дугой над обеденным столом, с за­крытыми глазами, он сжимал обеими руками живот, и рот его искажался от боли. «А-а-а-а-а, Боже! — стонал он. — А-а-а-а-а, Господи!» Все мы — его жена, его двое сыновей и я — сидели рядом и, стараясь не смотреть на него, тороп­ливо доедали обед.

Никогда в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным.

Однажды майской ночью мы расположились с дядей на балконе его квартиры. Было тепло и чуть ветрено. Он устремил взгляд к горизонту и вдруг процедил, что дети его будут ходить в будущем году в школу уже без него. Он спро­сил меня, не присмотрю ли я за ними. Я отве­тил, что он не должен так говорить. Он грустно посмотрел на меня.

Через несколько недель дядя умер.

После его похорон жизнь моя переменилась. Я неожиданно почувствовал, что время бесцен­но, словно вода, текущая из открытого крана, и, чтобы не потерять его, я должен нестись во весь опор. Я не буду больше играть в полупус­тых ночных клубах'. Не буду больше, засев в квартире, сочинять песни, которые никто не собирается слушать. И я снова пошел учиться. Получил степень магистра в области журнали­стики, а вскоре и первую работу — спортивно­го репортера. Я перестал гоняться за славой и стал писать о погоне за славой знаменитых спортсменов. Я работал в газетах и сотрудни­чал с журналами. Я работал со скоростью, не знавшей предела. Я просыпался утром, чистил зубы и садился за пишущую машинку в том, в чем спал. Мой дядя работал на одну из корпо­раций и ненавидел свою работу: изо дня в день одно и то же, одно и то же. Я же поклялся, что со мной такого никогда не случится.

Я метался между Нью-Йорком и Флоридой и в конце концов устроился на работу в Детройте — корреспондентом «Детройт фри пресс». Город этот обладал ненасытным спортивным аппети­том — там было четыре профессиональных коман­ды: футбольная, баскетбольная, бейсбольная и хоккейная; и это соответствовало моему често­любию. Через несколько лет я не только сочинял статьи для газеты, но и писал спортивные книги, готовил радиопрограммы и без конца выступал на телевидении, фонтанируя мнениями о преус­певающих футболистах и лицемерных спортив­ных программах колледжей. Я стал струей жур­налистской бури, захлестнувшей нашу страну. На меня был спрос.

Я перестал снимать квартиры. Я стал поку­пать. Купил дом на холме. Приобрел машины. Я вкладывал деньги в биржевые акции и стал владельцем ценных бумаг. Я включил пятую скорость и все, что делал, делал по расписа­нию. Я занимался физкультурой как помешан­ный. Я водил машину на головокружительной скорости. Я зарабатывал столько денег — уму непостижимо! Я встретил темноволосую жен­щину по имени Жанин, которая полюбила меня, несмотря на мое расписание и постоянные от­лучки. Мы встречались семь лет и только по­том поженились. Через неделю после свадьбы я, как прежде, засел за работу. Я сказал ей и себе, что когда-нибудь у нас будут дети, то, чего ей так хотелось. Но это «когда-нибудь» так и не наступило.

Я весь ушел в достижение успеха, потому что успех, считал я, поможет мне контролировать все: я высосу из жизни все до единой капли радости и успею сделать это до того, как заболею и умру, что со мной наверняка случится в точности, как с моим дядей.

А как же Морри? Что ж, время от времени я вспоминал о нем и о том, как он учил меня «быть человечным» и «думать о других», но все это было так далеко, словно в иной жизни. Все эти годы я выбрасывал письма, приходившие из университета Брандейса, считая, что все они об одном и том же: просят денег. Так что о бо­лезни Морри я ничего не знал. Тех, кто мог мне рассказать об этом, я давно позабыл, но­мера их телефонов я похоронил в нераспако­ванных коробках на чердаке.

Так бы все и продолжалось, если бы однаж­ды поздно вечером я не включил телевизор и, перескакивая с программы на программу, вдруг не наткнулся на нечто привлекшее мое внима­ние...


 

Я поднимаю руку.

— Как вам больше нравится — Митч или Митчел?

Ни разу в жизни преподаватели не задавали мне такого вопроса. Я внимательнее всматриваюсь в этого мужчину в желтой водолазке и зеленых вель­ветовых штанах, с серебряной прядью, спадающей на лоб. Он улыбается.

— Митч, говорю я. — Так меня называют друзья.

— Что ж, значит, будет Митч, говорит Мор­ри, словно ставя точку над i и закрывая тему. — Так вот, Митч...

Да?

Надеюсь, мы будем друзьями.


Встреча

 

Во взятой напрокат машине я ехал по Запад­ному Ньютону, тихому пригороду Бостона, свер­нул на улицу, где жил Морри; в одной руке я держал стаканчик кофе, а между ухом и плечом у меня был зажат сотовый телефон. По телефону я говорил с постановщиком передачи, которую мы готовили на телевидении. Взгляд мой метался между наручными часами — скоро я должен был лететь обратно — и номерами на почтовых ящи­ках, выстроившихся вдоль обрамленной деревь­ями улицы. В машине работал приемник, настро­енный на волну новостей. Так вот я и жил — пять дел одновременно.

— Прокрути пленку назад, — сказал я по­становщику. — Дай мне послушать эту часть еще раз.

— Ладно, — ответил он. – Через минуту будет готово.

Вдруг я понял, что уже подъехал к дому Морри. Я резко затормозил... и пролил кофе на колени. Пока машина останавливалась, я мельком заметил на лужайке перед домом вы­сокий красный клен, а рядом с ним трех чело­век: молодого мужчину и пожилую женщину, усаживающую маленького старичка в инвалид­ную коляску.

Морри.

Я увидел моего старого профессора и замер.

— Эй, — послышался голос постановщика, — ты куда пропал?

 

Я не видел Морри шестнадцать лет. Волосы его поредели, стали белесыми, а лицо совсем осу­нулось. Я вдруг почувствовал, что не готов для встречи с ним. Я был привязан к телефону и на­деялся, что он не заметил моего приезда. Хоро­шо бы проехаться несколько раз по ближайшим улицам, закончить дело и психологически под­готовиться к встрече. Но Морри, этот новый уга­сающий Морри, человек, которого я когда-то так близко знал, уже улыбался, глядя на мою маши­ну, и, сложив на коленях руки, с нетерпением ждал моего появления.

— Эй, — снова услышал я голос постановщи­ка, — ты где там?

Хотя бы в благодарность за проведенное со мной время, за доброту и терпение, с какими про­фессор относился ко мне в годы моей молодос­ти, я должен был бы бросить трубку, выскочить из машины, обнять и поцеловать его.

Но вместо этого я выключил мотор и сполз с сиденья, как будто что-то уронил и пытался найти.

— Да, да, я здесь, — зашептал я в трубку и продолжил разговор с постановщиком, пока мы не довели дело до конца.

Я сделал то, в чем поднаторел лучше всего: предпочел всему работу — даже моему умираю­щему профессору, ждавшему меня с нетерпени­ем на лужайке. Стыдно признаться, но именно так я и поступил.

 

И вот пять минут спустя Морри уже обнимал меня; его редеющие волосы щекотали мне щеку. Я объяснил ему, что уронил в машине ключи, и сжал его крепче, словно пытался раздавить свою жалкую ложь. Хотя на дворе уже было тепло от весеннего солнца, на Морри — курточка, а ноги укутаны одеялом. От него исходил чуть кисловатый запах — так часто пахнет от тех, кто прини­мает лекарства. Лицо Морри оказалось настоль­ко близко к моему, что я услышал его затруднен­ное дыхание.

— Старый мой друг, — шепчет он. — Нако­нец-то ты вернулся.

Я склонился над ним, а он, обхватив меня и не выпуская из объятий, тихонько покачи­вался. Я поразился этой нежности после стольких лет разлуки: за каменной стеной, воз­двигнутой мной между прошлым и настоящим, я совершенно забыл, как близки мы были ког­да-то. Я вдруг вспомнил день выпуска, порт­фель, слезы у него на глазах, когда я уходил, и в горле у меня застрял комок. Глубоко в душе я знал: я уже не тот славный, одаренный парень, каким он меня помнил.

И я надеялся лишь на то, что в ближайшие несколько часов Морри не удастся меня раску­сить.

Мы вошли в дом и уселись за орехового де­рева обеденный стол, стоявший возле окна; за окном виднелся соседний дом. Морри заерзал в коляске, пытаясь сесть поудобнее. По обы­чаю Морри стал предлагать мне поесть, и я не мог отказаться. Помощница, полная итальянка по имени Конни, нарезала хлеб и помидоры, принесла коробочки с куриным салатом, хумусом и табули**.

И еще она принесла таблетки. Морри посмот­рел на них и вздохнул. Я заметил, что глаза его запали глубже, а скулы обострились. Это стари­ло его и придавало некую суровость, но лишь стоило ему улыбнуться — и его суровости как не бывало.

— Митч, — сказал он мягко, — ты ведь зна­ешь, что я умираю.

Я кивнул.

— Ну что ж. — Морри проглотил таблетку, поставил на стол бумажный стаканчик, глубоко вздохнул и выдохнул. — Рассказать тебе, что это такое?

— Что это такое? Что такое «умирать»?

— Да, — кивнул Морри.

Так начался наш с ним последний урок, хотя тогда я и не подозревал об этом.


 

 

 

Мой первый год в колледже. Морри старше боль­шинства профессоров, а я младше большинства сту­дентов, так как окончил школу на год раньше. Что­бы казаться старше, я хожу в серых поношенных свитерах и, хотя не курю, разгуливаю с незажжен­ной сигаретой в зубах. Вожу я потрепанный «мер-кури кугар», с опущенными стеклами и грохочущей музыкой. Я ищу себя в грубоватости, но меня тя­нет к мягкому Морри: он не смотрит на меня как на выпендривающегося мальчишку, и мне с ним лег­ко и спокойно.

Мой первый курс с Морри заканчивается, и я записываюсь на второй. Морри ставит отметки совсем не строго: оценки его не волнуют. Расска­зывают, что однажды во время войны с Вьетна­мом он поставил всем своим ученикам высшую оцен­ку, чтобы их не забрали в армию.

Я начинаю называть Морри Тренер — так, как называл своего тренера в школе. Морри прозвище нравится.

Тренер... — говорит он. — Что ж, буду тво­им тренером. А ты — моим игроком. Ты сможешь играть за меня во все те чудесные игры жизни, ко­торые мне уже не по возрасту.

Иногда мы вместе ходим в кафетерий. К моему удовольствию, Морри еще больший неряха, чем я. Вместо того чтобы жевать, он говорит, смеется во весь рот, произносит страстные речи, набив рот яичным салатом, — при этом кусочки яйца разле­таются во все стороны.

Я в полном восторге. Все то время, что мы зна­комы, меня переполняют два неодолимых желания: обнять его... и дать ему салфетку.


Классная комната

 

Солнечные лучи пробивались сквозь окно столовой и ложились на паркетный пол. Мы проговорили уже почти два часа. Снова и сно­ва звонил телефон, и Морри просил Конни брать трубку. Она записывала имена звонив­ших в его маленькую черную записную книж­ку. Друзья. Учителя медитации. Дискуссионная группа. Репортер — заснять его для журнала. Явно не мне одному захотелось навестить мое­го старого профессора — после появления в «Найтлайн» он стал кем-то вроде знаменитос­ти, — но более всего поразило меня и, пожа­луй, вызвало зависть то, сколько у него было друзей. Я подумал обо всех тех «дружках», что в мою бытность в колледже циркулировали на моей орбите. Где они все?

— Знаешь, Митч, теперь, когда я умираю, люди ко мне относятся с гораздо большим инте­ресом.

— Они всегда так к вам относились.

— Хо-хо, — улыбнулся Морри. — Ты очень добр ко мне, Митч.

«Совсем я не добр», — подумал я.

— Дело в том, — продолжал Морри, — что для людей я теперь как мост. Я уже не такой живой, как прежде, но еще и не умер. Я как бы... серединка на половинку. — Морри закашлялся. А потом снова улыбнулся. — Я сейчас совершаю свое последнее путешествие, и люди хотят от меня узнать, что им придется с собой укладывать в дорогу.

Опять зазвонил телефон.

— Морри, вы можете поговорить? — спроси­ла Конни.

— У меня сейчас в гостях старинный друг, — объявил профессор. — Попросите их позвонить попозже.

Никак не возьму в толк, почему он принял меня так тепло. Я давно уже не был тем много­обещающим студентом, что покинул его шест­надцать лет назад. Если бы не та передача на «Найтлайн», он бы скорее всего умер, так и не повидав меня. И у меня не было никаких оправданий, разве лишь то единственное, которым, похоже, обзавелись в наши дни все: я был по ма­кушку погружен в свою собственную жизнь. За­нят до предела.

«Что со мной?» — спросил я себя. Высо­кий, хрипловатый голос Морри вернул меня к университетским годам, — годам, когда я счи­тал богатых злодеями, рубашку с галстуком — тюремной одеждой, а жизнь, лишенную свобо­ды встать утром и лететь на мотоцикле по ули­цам Парижа — ветерок в лицо, или отправить­ся в Тибет, — отсутствием жизни как таковой. Что со мной случилось?

Случились восьмидесятые. Случились девя­ностые. Знакомство с болезнью и смертью, завя­завшийся жирок и полысение — вот что случи­лось. Я обменял мечты на увесистую зарплату и даже не заметил, как это произошло.

А рядом сидел Морри, чудо времен моей юно­сти, и я чувствовал себя так, будто просто вер­нулся после долгих каникул.

— Ты нашел близкого душой человека?

— Ты помогаешь людям?

— У тебя на душе хорошо?

— Ты человечен и добр настолько, насколько можешь?

Я юлил как мог, пытаясь показать Морри, что все эти годы без устали корпел над этими вопро­сами. Что случилось со мной? Ведь я обещал себе, что никогда не буду работать из-за денег, что вступлю в Корпус Мира, что буду жить только там, где природа дарит вдохновение.

Но вот уже десять лет я в Детройте, рабо­таю в одном и том же месте, хожу в один и тот же банк и к одному и тому же парикмахеру. Мне тридцать семь; подключенный к компью­теру и сотовому телефону, я отлично справля­юсь со своими обязанностями — гораздо лучше, чем когда был в колледже. Пишу статьи о бога­тых спортсменах, которым в большинстве сво­ем плевать на людей вроде меня. Я уже не моло­же тех, кто меня окружает, и больше не разгули­ваю в серых поношенных свитерах с незаженной сигаретой. И больше не веду нескончаемых споров о смысле жизни, зажав в руке бутерб­род с яичным салатом.

Мои дни заполнены до предела, и все же я почти никогда не чувствую, что доволен собой.

Что случилось со мной?

— Тренер, — вдруг вырвалось у меня его ста­рое прозвище.

Морри просиял:

— Точно. Я все еще твой тренер.

Он засмеялся и снова принялся за еду, еду, начатую минут сорок назад. Я следил за его ру­ками: их движения были так робки, словно он впервые в жизни их делал. Он не мог ничего разрезать ножом: пальцы его дрожали. Каждая попытка откусить кусок превращалась в сра­жение. Прежде чем проглотить еду, Морри про­жевывал ее до мельчайших крупинок. Иногда она вдруг соскальзывала у него с губ и ему при­ходилось класть на стол то, что он держал в руках, чтобы промокнуть рот салфеткой. Кожа на тыльной стороне ладоней была обвислой, в темных пятнах, точь-в-точь как на куриной косточке из супа.

И вот мы — больной старик и здоровый мо­ложавый мужчина — сидели и ели, впитывая ти­шину комнаты. Тишина эта казалась неловкой, но, похоже, неловкость ощущал только я.

— Умирать — грустно, Митч, спору нет, — вдруг заговорил Морри. — Но жить несчастли­во — это уже нечто иное. Среди людей, что при­ходят навестить меня, так много несчастных.

— Почему?

— Наша культура не поощряет доброты к са­мому себе. Нас учат не тому, чему нужно. Надо быть очень стойким, чтобы отвергать то, что пор­тит жизнь. И создавать свою собственную культуру. Большинству людей это не под силу. И эти люди несчастнее меня, даже теперешнего, тако­го больного. Я, может, и умираю, но я окружен любящими, заботливыми людьми. А сколько тех, кто может такое сказать о себе?

Поразительно, но Морри не испытывал к себе никакой жалости. Морри, который больше не мог ни танцевать, ни плавать, ни мыться в ванной, ни ходить; Морри, который уже не был в состо­янии ни открыть дверь, ни вытереть себя после душа, ни даже повернуться на бок в постели. Как он может столь спокойно все это принимать? Я наблюдал, как он сражается с вилкой, пытаясь подцепить кусочек помидора, промахиваясь раз за разом — жалкое зрелище, — и тем не менее я не мог не признаться, что в присутствии Морри мне было легко и спокойно, будто обдувало неж­ным бризом, точь-в-точь как в прежние времена в колледже.

Я бросил взгляд на часы — сила привычки., — становилось поздно, пожалуй, придется поменять время вылета домой. И тут Морри сделал такое, что нельзя забыть и по сей день.

— Знаешь, как я умру? — спросил он. Я с изумлением посмотрел на него.

— Я задохнусь. Из-за астмы мои легкие не в силах вынести эту болезнь. Она движется вверх по моему телу. Уже завладела ногами. Скоро доберется до рук. А когда дело дойдет до легких... — Он пожал плечами. — Я влип. Я не знал, что на это сказать.

— Ну, видите ли... Я имею в виду... нельзя ничего знать наперед.

Морри закрыл глаза.

Я знаю, Митч. Но ты за меня не бойся. Я прожил хорошую жизнь, и мы все знаем, что это должно случиться. У меня еще в запасе четыре-пять месяцев.

— Ну что вы, никто не знает...

— А я знаю, — мягко сказал Морри. — Есть даже такой тест. Доктор показал мне.

— Тест?

— Вдохни несколько раз. Я вдохнул.

— Теперь вдохни еще раз, но на этот раз за­держи дыхание и посчитай про себя до тех пор, пока тебе не надо будет вдохнуть снова.

Я вдохнул и принялся считать:

— Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь... — На семидесяти счет прервался.

— Хорошо. У тебя здоровые легкие. А теперь следи за мной.

Морри вдохнул и начал отсчет тихим, дрожа­щим голосом:

— Один, два, три, четыре, пять... восемнадцать. Он остановился и глотнул воздух.

— Когда доктор первый раз попросил меня проделать это, я досчитал до двадцати трех. Те­перь уже восемнадцать.

Морри закрыл глаза и покачал головой;

— Мой бензобак почти пуст.

Я почувствовал, что больше мне не выдер­жать. То, что я увидел, для одного дня было пре­достаточно.

Я попрощался с Морри и обнял его.

— Приезжай навестить своего старика про­фессора.

Я обещал, что приеду, при этом стараясь не вспоминать о том, как однажды уже обещал ему то же самое.


 

 

 

В книжном магазине университета я покупаю то, что Морри велел нам прочесть. Я покупаю кни­ги, о существовании которых прежде и не подозре­вал: «Юность и кризис», «Я и ты», «Раздвоение личности».

До колледжа я понятия не имел, что изучение человеческих отношений может быть научным. Пока не встретился с Морри, я этому просто не верил.

Его страсть к книгам — подлинная, и ею нельзя не заразиться. Иногда после занятий, ког­да класс пустеет, у нас начинается серьезный разговор. Морри расспрашивает меня о жизни и тут же цитирует Эриха Фромма, Мартина Бу-бера или Эрика Эриксона. Часто, давая совет, он ссылается на их мнение, хотя сам считает так же. Именно в эти минуты я понимал, что он не «дядюшка», а истинный профессор. Как-то раз я стал жаловаться, что в моем возрасте трудно разобраться в том, чего от меня ждет общество и чего хочу я сам.

Я тебе когда-нибудь рассказывал о напря­жении противоположностей?

О напряжении противоположностей?





Последнее изменение этой страницы: 2016-12-11; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.216.79.60 (0.036 с.)