Суворовскиий» цикл од и стихотворений Державина.

«Суворовские» оды Державина. Ода «На взятие Измаила» (1790) и характер ее связи с «суворовским циклом». Державин написал ещё две оды: «На шведский мир» и «На взятие Измаила»; последняя особенно имела успех. К поэту стали «ласкаться». Потёмкин (читаем в «Записках»), «так сказать, волочился за Державиным, желая от него похвальных себе стихов»; за поэтом ухаживал и Зубов, от имени императрицы передавая поэту, что если хочет, он может писать «для князя», но «отнюдь бы от него ничего не принимал и не просил», что «он и без него всё иметь будет». «В таковых мудрёных обстоятельствах» Державин «не знал, что делать и на которую сторону искренно предаться, ибо от обоих был ласкаем».

В декабре 1791 Державин был назначен статс-секретарём императрицы. Это было знаком необычайной милости; но служба и здесь для Державина была неудачной. Он не сумел угодить императрице и очень скоро «остудился» в её мыслях. Причина «остуды» лежала во взаимных недоразумениях. Державин, получив близость к императрице, больше всего хотел бороться с столь возмущавшей его «канцелярской крючкотворной дружиной», носил императрице целые кипы бумаг, требовал её внимания к таким запутанным делам, как дело Якобия (привезённое из Сибири «в трёх кибитках, нагруженных сверху до низу»), или ещё более щекотливое дело банкира Сутерланда, где замешано было много придворных, и от которого все уклонялись, зная, что и сама Екатерина не желала его строгого расследования. Между тем от поэта вовсе не того ждали. В «Записках» Державин замечает, что императрица не раз заводила с докладчиком речь о стихах «и неоднократно, так сказать, прашивала его, чтоб он писал в роде оды Фелице». Поэт откровенно сознаётся, что он не раз принимался за это, «запираясь по неделе дома», но «ничего написать не мог»; «видя дворские хитрости и беспрестанные себе толчки», поэт «не собрался с духом и не мог таких императрице тонких писать похвал, каковы в оде Фелице и тому подобных сочинениях, которые им писаны не в бытность ещё при дворе: ибо издалека те предметы, которые ему казались божественными и приводили дух его в воспламенение, явились ему, при приближении ко двору, весьма человеческими». Поэт так «охладел духом», что «почти ничего не мог написать горячим чистым сердцем в похвалу императрице», которая «управляла государством и самым правосудием более по политике, чем по святой правде». Много вредили ему также его излишняя горячность и отсутствие придворного такта.

Менее чем через три месяца по назначении Державина, императрица жаловалась Храповицкому, что её новый статс-секретарь «лезет к ней со всяким вздором». К этому могли присоединяться и козни врагов, которых у Державина было много; он, вероятно, не без основания высказывает в «Записках» предположение, что «неприятные дела» ему поручались и «с умыслу», «чтобы наскучил императрице и остудился в её мыслях».

Статс-секретарём Державин пробыл менее 2 лет: в сентябре 1793 он был назначен сенатором. Назначение это было почётным удалением от службы при императрице. Державин скоро рассорился со всеми сенаторами. Он отличался усердием и ревностью к службе, ездил в сенат иногда даже по воскресеньям и праздникам, чтобы просмотреть целые кипы бумаг и написать по ним заключения. Правдолюбие Державина и теперь, по обыкновению, выражалось «в слишком резких, а иногда и грубых формах».

В начале 1794 Державин, сохраняя звание сенатора, был назначен президентом коммерц-коллегии; должность эта, некогда очень важная, теперь была значительно урезана и предназначалась к уничтожению, но Державин знать не хотел новых порядков и потому на первых же порах и здесь нажил себе много врагов и неприятностей.

Незадолго до своей смерти императрица назначила Державина в комиссию по расследованию обнаруженных в заёмном банке хищений; назначение это было новым доказательством доверия императрицы к правдивости и бескорыстию Державина.

Героические оды Державина являются отражением его победонос­ной эпохи. Предшественником Державина в этом виде оды был Ломоно­сов, и в своих победных одах Державин в значительной степени возвраща­ется к его поэтике, героико-патриотические произведения отличаются торжественной приподнятостью, грандиозностью образов и метафор. Ода "На взятие Измаила'" начинается с величественной картины извержения Везувия, с которой сопоставляется величие русской победы под Измаилом. Взятие считавшейся неприступной крепости поставлено в связь не только с героическим прошлым русского народа, но и является залогом его вели­кого будущего. Только величием и славой народа создается величие и слава царей. Во многих подобных одах Державина героем является Суво­ров. Для поэта он "князь славы'", величайший из полководцев. С ним свя­зано и стихотворение с интимно-лирической интонацией, написанное очень простым языком - "Снигирь". В этом стихотворении Суворов изо­бражается совершенно по-новому, приемами реалистического портрета. Военные доблести Суворова неотрывны от величия его нравственного об­лика, а образ героя окутан чувством искренней и глубокой скорби, вызван­ной его смертью.

Духовные оды Державина.

Второе, что ставит себе в заслугу сам Державин - то, что он дерзнул «в сердечной простоте беседовать о Боге». Давайте запомним такое его признание - «в сердечной простоте»... Духовные оды поэт сочинял всю жизнь, явно испытывая в этом неотступную творческую потребность. Переизданные недавно, эти оды Державина составили целый томик (Г. Р. Державин. Духовные оды. М., «Ключ», 1993). И знаменитая ода «Бог», и еще ряд од в отношении художественном - несомненно, очень сильные произведения. Напрашивается, правда, вопрос: не вторгся ли ими поэт в ту высшую сферу, обращаясь к которой, лучше избегать всякого личного умствования - в том числе и художественно-поэтического. Известно, что люди Церкви по-разному относились к Державину.

Наш православный подвижник, Задонский затворник Георгий (Машурин) в одном из своих писем 1827 года рассказывает: «Я повторяю стихи благомыслящих, которые, здраво рассуждая о временных вещах, сознают и пишут, как что видят и находят в разуме своем. Державин пишет:

Что нам в золоте с чинами?
На что многого желать?
И покрытого крестами
Будет в гробе червь терзать.
Все увянет, все истлеет,
И злодей во мрак пойдет.
В мире все конец имеет,
И в чреду свою пройдет.
Так всегда одно за другим течет и погружается в бездну судеб Всевышнего!»

Помимо высокой оценки «благо­мыслящего» Державина, в собственных своих духовных стихах затворник Георгий (имевший несомненное, хотя, может быть, литературно неровное дарование) по стилю приближается к державинской традиции. Вот его «Молитва негра»:

Будь благ ко мне, о Вечный Боже
Я здесь минутный гость - я раб!
Ты Бесконечен - я ничтожен;
Всесилен Ты - я нищ и слаб!
Напомним, как звучит державинская ода «Бог»:
Твое созданье я, Создатель!
Твоей премудрости я тварь,
Источник жизни, благ Податель,
Душа души моей и Царь!

Легко ощутить, как перекликаются интонации обоих произведений. Нет сомнения, что и Державину довелось выслушать по поводу своих духовных од немало справедливых замечаний - тем более, что он общался с деятелями Православной Церкви, а с митрополитом Евгением (Болховитиновым) даже общался чисто дружески и посвятил ему свое известное стихотворное послание «Евгению. Жизнь званская» (описав свой личный быт в имении на Волхове). Но как поэт он всегда искренен - пишет, как «сердце скажет».
Деятельная натура Державина не давала ему ограничиваться словами - он не только умел «истину царям с улыбкой говорить», но и при всякой возможности всю жизнь пытался бороться за правое дело («Богов певец Не будет никогда подлец»). Александр I, на заре своего царствования пробовавший опереться на некоторых известных общественных деятелей, назначил Державина министром юстиции. Однако тот стал служить (по собственным словам царя) «очень уж ревностно» - в частности, вступил в борьбу с винными откупщиками, которые, используя недочеты в законодательстве, буквально закабаляли население (особенно в южных и западных губерниях).

Уйдя в отставку, бывший министр стал жить то в своем петербургском доме, то в Званке. Любил заботиться о литературной молодежи; о знакомстве с ним рассказали, например, автор «Семейной хроники» С. Т. Аксаков и известный мемуарист С. П. Жихарев.

Державин, родившийся 3 июля 1743 года, прожил до 8 июля (ст. ст.) 1816 года, был свидетелем французского нашествия и изгнания французов народом в 1812 году - событий, о которых рассказал в своих юношески горячих стихах.

Глубоко православный человек, Державин конечно же, знал каково значение архистратига, имя которого он носит, в деле спасения человечества. Это знание подкрепляло и воодушевляло его самого в его правдивых, честных писаниях и его смелых делах.