ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Похвальное слово преподобному отцу нашему Ефрему



 

К настоящей беседе побуждает меня та­инственная притча божественного Евангелия о светильнике (Матф.5, 14—17): она освобож­дает язык от узе молчания, уравнивает пути мыслей, делая их удобными как гладкие стези, для торжественного шествия при­готовляет величественную колесницу слога, громогласно провозглашая следующие слова: «И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме» (Матф. 5, 15), и затем указывает сокровенный смысл сего, говоря: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела» (16). Итак не будет ли грехом скрываться и боязливо молчать там, где сам Господь повелел быть дерзновенным. Он возжег как бы ясный и светлейший солнца светильник, —жизнь сего божествен­ного Отца нашего, для того, чтобы мы по­вествовали о ней; Он хочет, чтобы жизнь сия не была сокрываема под спудом молчания, но чтобы поставлена была на самой выси церковной, так чтобы видна была всем живущим в доме вселенной; и что­бы люди, смотря на нее, прославляли Отца, «иже на небесех».

Посему не до такой степени мы должны уважать отеческое запрещение почившего, чтоб уничижать Владычнее повеление; напротив, отсюда-то и нужно начать похвалу, хотя то, о чем теперь упоминаем, по правилам похвальных слов, должно бы иметь место на конце слова. Ибо кто способен хорошо обсудить дело, тому это запрещение никак не может помешать увенчать похва­лами человека чуждающегося человеческой славы; эти узы запрещения — не узы; это удержание, — не удержание; но побуждение для любящих его к противоположному. Ибо в том самом, что он хотел избежать наших похвал, своим запрещением положив преграду нашему намерению, мы находим повод к похвальному слову (в честь его). Если каждое его совершенство подает повод к совершенной похвале, то всего более — то, что его не радует похвала: ибо он хотел не казаться, а быть добродетельным. Посему за одно только это, хотя бы он но совершил ничего другого достойного похвалы, его по справедливости можно восхвалить; он сказал, что радует­ся похвалам столько, что узами запрещения налагает на них печать осуждения. Но нам это запрещение отверзает первое поприще слова и дает полную возможность идти, имея в виду цель и не стремиться на уда­чу, но шествовать царским путем, верно умозаключая, что если б оный дивный Божий человек не чувствовал себя достойным похвал, то не возбранял бы желающим хвалить его. Ибо никакой человек, не славящийся самыми великими добродетелями, не завещает остающимся по нем пре­дать забвению память о нем. К этому нуж­но сказать и следующее. Как Павел, вития благодати, невестоводитель церкви, уста Хри­стовы, не лишил себя названия Апостола тем, что сказал о себе: «несть достоин наречещися Апостол» (1Кор. 15, 9); напротив чрез это самое смирение приобрел еще большую славу: так и великий наш отец, по смирению почитавший себя недостойным похвал, впоследствии окажется вполне достойным оных.

И так если наш церковный закон обык­новенно увенчивает ревнителей добродетели за совершение ее в различных видах, и из них особенно тех, кои духовно возвы­сились своим смиренномудрием, по слову. Господа, в Евангелии: «смиряяй себе вознесет­ся» (Лук.18, 14.); то вовсе не заслуживают порицания, насмешки и даже осуждения те, кои описывают добродетели сего богоносного отца и восстановляют пред нами жизнь его как бы некий живой и одушевленный памятник. И сказанное нами мудрый слушатель признает за неложное, собрав в заключение слова разные роды его добро­детелей, из коих мы, сплетая как бы некий позлащенный венец, украшенный драго­ценными и разнообразными камнями, приносим оный как вожделенный дар невесте Христовой, — Церкви: ибо она с радостью принимает такие дары, когда приходит еже­годная память праведных. Круговращение времени привело нас ныне к прославлению Ефрема, и можно ли без великой радости встретить день его памяти?

Я буду говорить о том Ефреме, имя которого повторяется устами всех христиан — Ефреме из Сирии: ибо я не стыжусь рода того, чьими нравственными деяниями хвалюсь. Я буду прославлять того Ефрема, свет жиз­ни и учения которого воссиял для всего мира: ибо он знаем почти всей подсолнечной и только тем неизвестен, кои не знают великого светила церкви, Василия: Ефрема,—по истине мысленный Евфрат Церкви, которым орошаемое множество христиан, стократно возращает семя веры; Ефрема,—плодонос­ную виноградную лозу Божею, как бы слад­кими гроздами изобилующего плодами учения и услаждающего питомцев церкви полнотою божественной любви; Ефрема доброго и верного приставника благодати, соразмерно рас­пределяющего ученее добродетелей работающим вместе с ним (Господу) и самым наилучшим образом устрояющего дом Владычний. О роде его и знаменитости, как собственной так и его предков, о доброй славе его родителей, о рождении и воспитании, о постепенном возрастании и телесных качествах, о счастливых дарованиях, обра­зовании и прочих отличиях, которые исчи­сляются и превозносятся похвалами у внешних писателей,—все это выставлять на вид считаем излишним здесь; поелику нами не принято восхвалять святых мужей таким образом. И хотя и в этом отношении мы могли бы найти обильный предмет для до­стойной похвалы ему; но мы соплетем ему венец слова из того только, чем он сам прославил себя по жизни и учению; ибо по­хвалы нам следуют за то, что в нас самих, и награды за то, что зависело от на­шей воли. Относительно же того, что пере­числено, как порицания неосновательны, так и похвалы неуместны.

Ибо каким образом позволил бы хва­лить свое происхождение тот, кто презрел всякое мирское благородство и кто возжелал соделаться чадом Божиим чрез усыновле­ние благими делами? Или, каким образом позволил бы себя превозносить похвалами со стороны его отечества тот, кто считал чуждою себе всю землю, и кто отвращался от вещественного творения, как от чего-то враждебного, ради уготованного на небесах вечного блаженства? Как, опять, стал бы услаждаться славою предков или роди­телей тот, кто совершенно отрешился от плотских влечений и тяготился самым покровом души, то есть телом, находя его как бы препятствием к быстрейшему течению по пути добродетели? Каким обра­зом, наконец возжелал бы похвал за телес­ное возрастание и воспитание, за ловкость или искусство, или за другое какое достой­ное презрение занятие, относящееся до сей жизни, тот, кто с раннего возраста вос­питался и возрос в упражнении божественным писанием, кто напоен быль приснотекущими потоками благодати, и по слову Апостола, достиг в меру возраста Христо­ва? Итак, когда мы узнали, что великий Отец наш не любит величаться такими смешными похвалами, какими величаются лю­ди плотские; то попытаемся, хотя и скромно, почтить его от его собственных трудов: ибо слову не свойственно простираться свы­ше силы. Посему, дабы ни безмолвием не стеснить нашего желания, ни вступив на путь чуждый отцам, не заблудиться от пу­ти царского, постараемся избегая той и дру­гой крайности, украсить наше слово умерен­ностью.

Что же это такое, из чего мы предполо­жили составить похвалу? Деятельность и созерцание, за которыми следует собрание частных добродетелей, вера, надежда, лю­бовь, благочестие в отношении к Богу, упражнение в божественном Писании, чи­стота души и тела, постоянные слезы, пу­стынное житие, прехождение из места в ме­сто, удаление от пагубного, непрерывное учение, непрестанная молитва, пощение и бдение не знающие меры, возлежание на земле и строгий образ жизни превосходящие описание, нестяжательность и уничижение доводимые до высшей степени, милосердие постав­ляющее его выше естества человеческого, вдохновенная ревность против неистово восстающих на благочестие, проще сказать, все то, что составляет отличительные черты че­ловека по Богу. Такими-то похвалами укра­шается Отец наш, и признает повествуе­мое о нем, и преимущества сии считает своими собственными и не отвергает слов (наших), как направленных не к его пользе, но к нашей; поелику и скудное повествование о нем становится для учащихся побуждением к добродетели. И мы не отынуду узнали сие, как из того, что он сам рассеял в своих писаниях, из которых мы, подобно трудолюбивой пчеле, из многих цветов собрав полезное, составили этот духовный сот. И конечно он не гневается на нас за это предприятие, поели­ку уже не страшится лукавого демона, по действию которого претыкаются многие даже при самом конце подвигов, но однажды достигши мирного пристанища существ бесплотных, пребывает вне бури и волнения. Итак понемногу останавливаясь в нашем слове на каждом из перечисленных нами совершенств постараемся показать сему со­бранию, каков был чудный (сей муж) и какой он достиг меры духовного восхождения.

Веры правой он строго держался, никуда не уклоняясь от благочестия, в чем мы удостоверялись как из писаний его, так и из суждения о нем церкви, ибо он равно отвращался и от нелепого Савеллиева слияния и от безумного Ариева разделения. Стоял же в пределах благочестия, единую и невин­ную и Пресвятую Троицу разделяя по числу и соединяя по существу, дабы и не оскорбить божество мнением о его скудости по-иудейски, и не допустить дерзкой мысли о множе­стве богов, по-язычески,—заблуждения, в которых можно уличить безумствующих о непостижимой Троице. Отрицающего же Сло­во учения Аполлинария он до того отвра­щался, что прилагал всевозможное старание исторгнуть его из всякой христианской души.

И необузданные уста Аномеев также заграждал многими доводами и свидетель­ствами из Писания, оставив нам величай­шее утверждение, — свои богопросвещенные писания. Коли бы кто пожелал увидеть поражение крайне дерзкого Новата, в словесной борьбе, с ним Ефрема, пусть посмотрит на падение противника: здесь найдет, что наш учитель, в изложении учения, настоль­ко превосходит силою (своего противника), насколько искусный в ратоборстве муж отрока слабосильного по малому возрасту. И не только ему современные и прежде возни­кавшие из худого семени плевелы ересей исторгал он правым словом веры, но низлагал и имевшие принести вред в будущем, предвидя их пророческим взором. Доказательствами сего наполнены его стихо­творения и прочие писания. Так, никогда сей сын истины не изменял истине; надежда же у него была одна,—на Бога, от которого достойным чаемых благ воздаются награ­ды. Посему во всю жизнь, словом и делом он любил повторять псаломское изречение: «на него упова сердце мое, и поможе ми» (Пс. 27, 7.). «Уповающего же на Господа милость сего обыдет» (Пс. 31, 10.). Упование на Господа не только уподобляет его горе Сиону (Пс. 124, 1), но и возводит стяжавшего оное до высочайшего блаженства, как можно на­учиться от самых пророков. Ибо Давид говорит: «блажен муж, ему же есть имя Господне упование его» (Пс. 39, 5); Иеремия: «блажен человек, иже надеется на Господа и будет Господь упование его; и будет яко древо насажденное при водах. и во влаге пу­стит корение свое, и не убоится, ада приидет зной» (Иер.17, 7—8): Исаия: «Господь царь наш», Господь Спас наш, «Сам спасет нас. Се Бог мой, Спас мой. Господь, уповая буду на него и не убоюся» (Пс. 35., 22. Пс. 12, 2); бла­женный Павел увещевает и говорит: «да держим, исповедание упования: верен бо есть обещавый нам» (Евр.10, 23).

Питаемый сею божественною и непрелож­ною надеждою он презрел все мирское и возжелал единой вечной славы. Любовь же к Богу и ближнему он соблюдал так тща­тельно, что отходя от жизни так говорил (прилично привести здесь самые речения богоносного отца, как превосходнейшие всякого доказательства): «ннкаким образом, во всю жизнь свою, я не роптал на Господа и слово безумное не исходило из уст моих; во всю жизнь свою я не клял никого и ни­когда ни с одним верным не бранился.» О, блаженный язык, дерзновенно изрекший такие слова, которые более приличны Ангелам, по невещественности и невозмутимо­сти их жизни, а для нас, служащих пло­ти, чужды, выше естества, и трудно выпол­нимы.

И хотя много будешь трудиться, наследуя жизнеописания мужей, знаменитых по сво­им добродетелям: но нигде не найдешь для повествования такого знамения любви чистой и непорочной, как в этом отце. И если любовь выше всех добродетелей, то блажен­ный Ефрем исполнил ее так, как никто другой из отцов. Поелику же каждый по­лучит по делам своим; то выводить о том заключение предоставим другим, дабы не показалось, что мы сравниваем отцов с отцами. Ибо не ради сравнения мы пред­ложили сказанное; но ради того только, что­бы многим представить на вид, каким об­разом наш, или, лучше, вселенский учитель Ефрем, восшел на самый верх духовной лестницы добродетелей.

Благочестие же полагал он в стяжании подлинной мудрости, по сказанному у Иова: «се благочестие есть премудрость» (Иов. 28, 28.). Чрез это благочестие, как мы несколько выше показали, описывая чистоту веры его, он подобно Павлу восшел до третьего неба и стяжал себе в церкви бессмертную па­мять и вечную славу.

Поучение в божественном Писании воз­жглось в нем от светильника Давидова, как сказано: «в поучении моем разгорится огнь» (Пс. 38, 4.). Ибо обитавшая в нем любовь к духовному созерцанию, возвела желание его в пламень горе стремящейся. Из­учив все писание как ветхого, так и но­вого завета и более других занявшись исследованием оных, он изъяснил все Писание строго буквально, начав с сотворения мира до последней книги благодати, уяс­няя глубины сокровенных истин при свете Духа.

И он не только исчерпал весь духовный кладезь сей нашей богодухновенной мудрости и сообщил ее другим; но и будучи весьма знаком с мудростью внешнею мирскою, как занимающеюся изяществом и правильностью слова, так и исследующею глубину мыслей, полезное из нее он избирал, бесполезное же отвергал на весах правды, определяя приобретенное и для деятельности и для созерцания.

Чистоту душевную и телесную он соблюдал, сколько позволяла природа, или лучше сказать, выше природы; ибо она,—дар бла­годати. Он не допускал души своей укло­няться от навыка правильной жизни, но по истине был царем в душе и светло просиявал телом. О том, что мы говорили, свидетельствует перемена, последовавшая с известною блудницею, которою человекоубийца Велиар, воспользовавшись как орудием злобы для обольщения просвещенного мужа, столько обманулся в своей надежде, что са­ма блудница противостала сему сильному обольстителю, и при помощи увещания и наставлений, и наитием божественных словес, изменившись и обратившись на лучшее,— вместо бесстыдной стала целомудренною, вме­сто бесчестной, — честною, вместо сквер­ной,—чистою.

Желающему изобразить постоянно текущие слезы его но истине приходится плакать, так как без сего, кто переплывет словом море слез его? Ибо как всем лю­дям по природе свойственно дышать, что они постоянно и делают, так Ефрему свой­ственно было постоянно плакать; поелику не было ни одного дня, ни ночи, ни полночи, ни часа, ни малейшей части времени, когда бы не дремлющие глаза его видимы были су­хими: то общие, то свои, как говорил, опла­кивал он прегрешения. Впрочем, источни­ки слез своих очей он мудро отводил воздыханиями, или, лучше излияниями глаз вызывал воздыхания. И была удивительная сме­на того и другого, потому что одно казалось причиною другого. Слезы у него порождали воздыхания, а воздыхания опять слезы, и при­чина была для многих неизвестна: они не разделялись промежутком времени, но по­стоянно воздыхания сменялись слезами и сле­зы воздыханиями, и когда происходил (та­ким образом) некоторый круг, то начало и причина того и другого скрывалась. В этом убедится всякий, кто займется его писаниями. Ибо он найдет его плачущим не только там, где он говорит о покаянии, о нравственности и правилах доброй жизни; но и в самых торжественных его словах, где почти все привыкли видеть радостный тон изложения. Таков он был везде и постоянно изобиловал даром сокрушения сердечнаго. А потому и ныне воззывает к истинной жизни почти всех, слушающих его поучения: таковую силу стяжало его боговдохновенное слово, растворенное слезами! В самом деле кто будете так жесток и окаменен сердцем, чтобы, послушать его речей, не смягчился, и отвергши жестокость нрава не сокрушился печалью о своих пороках? Кто до такой степени дик и зверонравен, чтобы склонив слух к его душе­полезному учению, тотчас не сделался кротким, скромным и благонравным? Кто пре­даваясь только удовольствиям и радостям жизни и не любя плакать, послушав его и не многих слов, не восплачет и не возрыда­ет и не приведет себе на намять будущего воздаяния за все сделанное в своей жизни?

«Варишь камень», говорит языческая по­говорка, когда хотят сделать что-нибудь не­возможное; нам же возможность сего ясно показал опыт. Ибо сей божественный старец души ожесточенных и непреклонных убеждал и к бодрствованию над собою и к послушанию. В самом деле, кто, прочи­тавши его слово о смирении, тотчас не воз­ненавидит самомнения и не признает себя ничтожнейшим всех? Кто прочитав его слова о любви, не будет готов, ради люб­ви, подвергнуть себя опасности всякого рода? Кто изучив написанное им о девстве, не постарается представить себя чистым пред Богом и душевно и телесно? Кто остановившись на поучениях его о суде, или о вто­ром пришествий Христовом, не вообразит себе, что он как бы предстоит пред оным судилищем, и устрашившись не пред­ставить себе, что против него уже произ­носится последний приговор? Ибо так этот славный и прозорливейший муж изобразил будущее судилище Божие, что для приобретения большего познания о нем не осталось ничего другого, как только опытно изве­дать и испытать его на самом деле.

Таковые-то представления суда (Божия), имея всегда в уме, блаженный избежал мира и того, что в мире, он удалился «бегая», как сказано в Писании, и водворился «в пусты­ни» (Пс. 54, 8), внимая только себе и Богу и чрез то возрастая в добродетелях. Он в совершенстве знал, что жизнь пустын­ная освобождает избравшего оную от мирских треволнений и чрез молчание соделывает его собеседником Ангелов, и на­сколько возможно, возвышает ум до созерцаний божественных. Когда же Дух Святый, назначая его к назиданию многих, возбуждал его к перемене одного места на другое, он не колебался и не противился; ибо как не всякий другой, он был послушен велениям божественным. Посему, по­добно дивному Аврааму, получив повеление оставить отечество, он поселился в городе Едессян, ибо справедливость требовала, что­бы солнце долее не скрывалось под землею. По двум причинам он переселился в Едессу: чтобы посетить тамошние святые места, а затем и главным образом, чтобы найти ученого мужа, от которого мог бы полу­чить или которому мог бы сообщить плод ведения.

Итак, приблизившись к городу, он, при самом входе в оный, как говорят, вме­сто мужа любомудрого, которого желал встре­тить, встретился с одною блудницею. И так как ему представилось иное зрелище, чем то, какого он ожидал, то встреча эта его тяжело поразила; посему он пристально посмотрев на блудницу, как обманувшийся в своей надежде, хотел отойти; она же заме­тив, что он пристально взглянул на нее, и сама начала внимательно смотреть на него. Тогда мудрый (Ефрем) спросил ее: «скажи мне, женщина, что ты так пристально смо­тришь на меня?» Она отвечала: «Я смотрю как мне следует и прилично, потому что я взята от тебя, мужа, а ты, так как взят от земли, лучше смотри не на меня, а в землю.» Выслушав такой неожиданный ответ, мудрый муж признал его для себя весьма полезным, и посему прославил не­постижимое могущество Бога, который дарует нам то, чего надеялись, и чрез то, чего не надеялись (Римл. 4, 18.).

Когда же из Ефессы, путеводимый Духом Святым, пришел Ефрем в Кесарию Каппадокийскую, то там он увидел великого Василия — уста церкви, златого певца догматов. Узрев его, старец начал ублажать многими похвалами; ибо прозорливым оком он усмотрел, что на правом плече Васи­лия сидел блестящие голубь, который внушал ему слова учения, а он передавал их народу. По внушению сего же учительного досточтимого голубя и Василий известился о прибытии его и узнал, что это Ефрем Сириянин. Так оба они взаимно на­сладились благовременным духовным сближением, и тяжелый труд пути доставил пользу Ефрему.

Природная непорочность жизни Ефрема рас­полагала его избегать всего вредного. Она побуждала его предусмотрительно избирать лучшее и остерегаться худшего,—из помыслов допускать только одни отборные, чи­стые, наиболее пригодные при выборе добра и в особенности те, кои не препятствовали бы делу учения. Ибо этому божественному старцу Христос преизобильно даровал талант слова, который предлагал на трапезе торжников в душевную пользу народного множества, прежде всех других приносило пользу ему самому. Говорят, сам о себе он сказывал, что как только вышел из нежного детского возраста, то имел таин­ственное видение, будто на языке его произросла весьма многоплодная виноградная лоза, которая до того разрослась, что наполнила всю землю, и все небесные птицы слетались питаться плодами ее; сама же лоза, чем боль­ше птиц прилетало и клевало с нее, тем боле е изобиловала ягодами. Кроме сего, вот еще что один прозорливый муж засвидетельствовал о Ефреме: видел я, говорит он, что множество Ангелов сходят с небеси и несут в руках книгу, исписанную внутри и снаружи и будто этот явившийся священный лик так между собою разго­варивал: кому должно вручить эту книгу? В ответна это одни из них присужда­ли ее тому, другие - другому, иные—иному, кто только в то время пользовался известностью; потом перебрав и оценив всех, сказали: что хотя сии люди по истине свя­тые и рабы Божии, но они не могут взять в свои руки оную книгу. И сколько многих из тогдашних святых ни перечисля­ли, ни на одном из них не остановились: наконец, с общего согласия изрекли, что книгу сию никто в руки свои принять не может, кроме Ефрема. Сказывают, что прозорливец тот видел и то, что божествен­ные Ангелы передали оную книгу Ефрему. После сего таинственного видения, он вставши ночью пошел в церковь и. когда услышал самого Ефрема, поучающего словом обильным и благодати исполненным, понял, что значит это видение, прославил Бога и подивился о таком богатом даре слова, сообщенном сему Святому. Ибо такое даровано было ему обилие мудрости, что хотя потоки речи его не прерывались, но они не были достаточны для выражения его мыслей, что зависело не столько от его медленноязычности, сколько от обилия его мыслей, так что язык его, хотя скоро выражал мысли других, был однако же гораздо мед­лительнее для выражения его собственных умосозерцаний. Поэтому, говорят, сей вели­кий старец, сдерживая в себе неудержимый дар высоких слов, в молитве о себе самом к Богу так говорил: «удержи, Гос­поди, волны твоей благодати!» Ибо волную­щаяся под языком его пучина учения не позволяла ему выносить набегающие одна на другую волны мыслей, когда органы слова отказывались служить изящному их выражению. Поучения же Ефрема не прерывались ничем иным, как только одною молитвою; за нею слова, за словами слезы, за слезами — опять молитва. И было в его слове другое слово; а лучше и соответственнее всего ска­зать, он и во время самого слова постоян­но был занят созерцаниями божествен­ными.

Самую плоть свою умертвил для наслаждений и чрез воздержание подчинив владыче­ству ума, он, по укрощении ее постом, соделал непреклонною ко всему запрещенному, а упорною в стремлении ко всему полезному и содействующему спасению души. Даже но­чи, обольщавшие его сонными мечтаниями, не поставляли ему преграды на пути доброде­тели; ибо, при наступлении своем, находя его трезвенным, при исчезновении оставляли бодрственным, так как Он много заботился о том, дабы рука оного начальника тьмы не уловила его спящего. На сон же он употреблял столько времени, сколько необходимо было для поддержания жизни, да­бы совершенное извращение естественного порядка не подвергло телесную природу на­сильственному разрушению. Чтобы удалить сон и отогнать его от очей, он употреблял много разных средств, преимуще­ственно возлежание на голой земле, суровую жизнь и всевозможное измождение своей пло­ти; этими преимущественно средствами обык­новенно подавляется наклонность ко сну.

Нестяжательности достиг такой, которая была разве только у божественных Апостолов. Поэтому если кто назовет его образцом нестяжательных, не погрешит против ис­тины. Ибо мы имеем его собственные сладчайшие и блаженные слова, которые он, пред отшествием в небесные обители, оставил нам как наставление в нестяжатель­ности. Слова сии таковы: «у Ефрема никогда не было ни кошелька, ни посоха, ни сумы (Матф. 10,10.); я не приобрел ни золота, ни серебра, ни другой какой собственности на земле, ибо я слышал слова благого царя, сказавшего в Евангелии своим ученикам, чтобы они ничего не приобретали на земле; поэтому меня ничто и не привлекало к вещам подобного рода». Таким, образом по­елику, он пренебрегал славою и богатством, и более возлюбил совершеннейшее, то и здесь он является соревнователем Апостолов в стремлении к равному с ни­ми совершенству.

Нужно ли говорить что-нибудь об его смиренномудрии, когда каждое его слово и писание явно гласят нам об этой добро­детели, к которой он и стремился преиму­щественно пред другими? Да и каким образом тот, кто вызывал слезы слезами, кто по своему суровому и чуждому удовольствий образу жизни, как говорит писание, «пепел яко хлеб» ел и «питие с плачем» растворял (Пс.101, 10.) мог преткнуться душевною стопою о камень гордости или самомнения? Мог ли страдать гордостью тот, кто пренебрегал всякою человеческою славою, и если во время земной жизни кто-нибудь хвалил его, то со скорбью переносил это, ча­сто менялся в лице и опускал голову к земле, покрывался легким потом, упорно безмолвствовал, как будто стыд, связывал язык его?

Отходя же в блаженную и вечную жизнь, он опять с сильным прещением возбранял подобные похвалы себе, говоря: «не слагайте песней о Ефреме, не говорите ему похвальных речей, не погребайте меня, в драгоценной одежде, не воздвигайте особого памятника над телом моим; ибо мною дан обет Богу быть странником среди чужеземцев: «пресельник аз и пришлец яко же вси отцы мои» (Пс. 38, 13.). Таким образом ты имеешь в обилии ясные свидетельства и об этой добродетели, точно также как и о прочих.

Что же касается милосердия и сострадания; то истина требует и повелевает признать его не только исполнителем, но и учителем сих добродетелей. Потому что при совер­шенной нестяжательности, не имея возможно­сти подавать что-либо нуждающимся, он исполнял дело милосердия тем, что своими частыми увещаниями возбуждал к милосер­дию других. Ибо его слово, и приличность отсутствия его, было богоустроенным ключом, отпиравшим сокровищницы богатых и раздававшим нуждающимся необходимое. А одного взгляда на ангелоподобный вид его, в котором отражалась простота, кро­тость и великая доброта, достаточно было, чтобы расположить к сострадание и милосер­дно человека самого неумолимого. И кто до такой степени был лишен всякого стыда, чтобы при взгляде на него не покраснеть и не сделаться, так сказать, лучшим самого себя?

Может быть, кто-нибудь слыша о таком множестве совершенств в этом божественном муже, подумает, что ему не­доступна была глубина (разумения) церковных догматов. Имел ли он, скажет, на это время, отвлекаемый от сего исполнением столь многих добродетелей? Но у него не поверхностно было знание божественных догматов, потому что он владел им не в такой только мере, чтобы поговорить с другими и предложить увещание; но ему хо­рошо было известно и то и другое: и самые догматы церкви и то, что осмеливается им противоречить; первые на столько, насколько нужно было для успеха изучившему, последние, чтобы обличать еретиков; ибо он пы­лал ревностью против этих зверей церк­ви. Поэтому то и до нас дошло одно неписанное сказание, которое ясно показывает его ревность по истине, такого рода. Легко­мысленный или лучше сказать безумный и бессмысленный Аполлинарий, измысливший и отрыгнувший из своего чрева много новиз­ны, составил противное благочестию сочинение в двух книгах. Эти книги для хранения он вручил какой-то женщине, бывшей, как шла молва, с ним в связи. Когда великому Ефрему стало известно об этом сочинении, то сей мудрый приняв на себя вид его единомысленника, приходит к женщине, хранившей эти нечестивые кни­ги, знакомится с нею, приносит ей подар­ки, как бы на благословение от пустыни, выдумывает, быть может, нечто и другое. За тем просит дать ему сочинения учителя, для полезного, как говорил, употребления, чтобы он мог успешнее бороться с еретиками (это нас он так называл). Она же по недогадливости, обманувшись сочла его одним из последователей Аполлинария и от­дала эти книги Ефрему, прося его поскорее возвратить их. Этот же (новый) великий Иаков запнувший скверного Исава (Быт. 27, 36.) и похитивший лукавого первенца его мы­слей, мудро поступил; ибо он склеил все листы, вымазав их рыбьим клеем, и из всей книги сделал одну массу, так как сильная склейка не дозволяла отделить одну страницу от другой. Отделавши так эти две книги, он возвратил той женщине, ко­торая дала ему их. Она как женщина, и притом не знавшая о хитроумном умысле, видя по наружности книги целыми, не стала внимательно рассматривать того, что было внутри. По прошествии же нескольких, не многих дней, божественный старец пред­лагает некоторым из православных выз­вать нечестивого Аполлинария на состязание. Тот принял это приглашение и сильно на­деясь на нечестивые книги, явился в назна­ченный день. Будучи уже в преклонных летах, вести прение на словах он отка­зался, а просил принести к нему книги, чтобы по ним можно было давать ответы и возражать. Как скоро соучастники его при­несли книги, сильно гордясь ими, то этот не на добро состарившийся в многолетней неправде судия, начинает раскрывать одну из книг. Когда же намазанные клеем ли­сты не дозволяют этого, он старается сде­лать это по средине книги, но и там она оказывается склеенною. Оставив в покое первую, принялся за другую; но увидав, что и в том тоже нельзя разделить листов и развернуть ее, от стыда изменился в лице, и от неудачи так упал духом, что уда­лившись из собрания, впал в совершен­ное уныние и болезнь, и наконец чуть бы­ло не умер, будучи не в силах вынести такого унижения. Таков был в своей рев­ности о благочестии великий отец наш и учитель Ефрем. В известных случаях, когда не было нужды в борьбе, он показывал кротость и миролюбие, а в других, особенно когда представлялась какая-нибудь опасность для веры, являлся твердым и су­ровым, действовавшим мудро всеми сред­ствами, каких требовало время: Таким образом и в своей ревности о славе Божьей он был не меньшим, чем в своих вели­ких постах, слезах и непрестанных мо­литвах, а лучше сказать, гораздо большим, потому: что все то служило на пользу одному подвижнику, а это вело к общему благу. Ис­тинная слава хорошего охотника выказывается в борьбе с дикими зверями, отличного кормчего, —во время противных кораблю ветров, мудрого врача,—при трудноизлечи­мых болезнях, храброго воина - в минуту жестокой битвы со врагом; и слава подвиж­ника и ревнителя благочестия,—в минуту опасностей и нестроений, когда требуется спасать себя и других от наветов. Итак, не было такого рода добродетели у кого-либо из древних подвижников, в которой и он не преуспел бы. Душу его можно срав­нить с источником, струящимся разнообраз­ными потоками, где прекрасно соединены польза, сладость, приятность; или с лугом, украшенным различными душистыми цвета­ми; или с небесным сводом, блистающим различными светилами; или с раем во Эдеме, как известно, светлоукрашенным бесчисленными плодовитыми деревьями (за исключением впрочем того, что сей рай был недоступен для лукавейшего змия,—винов­ника нашего изгнания); или вообще со всеми теми прекрасными и приятными предметами, которые природа украсила многими и раз­личными, совершенствами. Таковою разумей блаженную душу великого Ефрема, отовсюду украшенную многими видами добродетелей, потому что в течение всей своей жизни сей дивный муж полагал свою заботу в том, чтобы стяжать всецелую добродетель, один старался приобрести все совершенства.

Подражая богоприятному жертвоприноше­нию первого в числе праведных, Авеля, он подобно священнику принес Господу не приношение от агнцев и не тук, но жертву бескровную, разумное служение, всесожигаемое чистотою жизни; во всем буду­чи равен ему, за исключением того, что не погиб от лукавого убийцы, но преставился от сей жизни подобно ему, избежав сетей человеконенавистника демона, и став выше его коварных замыслов. Соревнуя Еноху в его уповании, он не только призывал сам имя Господа Бога, но научил вместе с ним призывать оное и других. Он за­ботился не о том, чтобы подобно Еноху странно преложиться от земли в рай, но чтобы прейти от вещественных пристра­стий в область духа. Ною он уподобился не тем, что в деревянном ковчеге спас небольшую часть человеческого рода; но тем, что оградив отовсюду свою душу невредимо прешел треволнение жизни, ничего не утратив из груза добродетели. Подра­жая во многом другом Аврааму, как например: в вере и кротости, в любви к Богу, особенно же в удалении от мира, как тот, из отечественной земли и род­ства, он подражал ему и в жертвоприно­шении единородного тем, что как добро­вольное приношение принес Богу собствен­ное тело, «умертвив уды, яже на земли» (Кол. 3, 5.). Исааку он подражал в доброволь­ной готовности умереть, но не от отца, как тот. Ибо он на всяк день принося себя, подобно Апостолу, в жертву, телом, сколь­ко то зависело от произволения, предавал себя в жертву, духом же жил и жил Бо­гу чрез чистое приношение своего тела, как бы овна. Иакову в том, что запнул скверного Исава, то есть родоначальника ере­сей и восхитил первородство,—правые догматы церкви, и в том еще, что видел не лествицу, простирающуюся от земли до неба, но огненный, до неба досягающей столп, как бы озаривший большим светом глу­бину таинства. Кроме того, приближаясь к отрешению от тела, подобно Иакову, он изрекает благословенья ученикам своим, как тот своим сынам, и если кто тщательно вникнет в сии благословения, подумает, что это речи самого великого Иакова. Иосифу особенно уподобился целомудрием, телесною непорочностью и чистотою, а гораздо более раздаянием слова, подобным Иосифову раз­даянию хлеба.





Последнее изменение этой страницы: 2016-06-29; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 184.72.102.217 (0.019 с.)