ТОП 10:

ГЕСТАПО ЗА РАБОТОЙ ВО ФРАНЦИИ



 

Благодаря использованию системы, созданной Кнохеном под руководством Оберга, и организациям-спутникам, расплодившимся под ее покровом, благодаря росту коррупции, политическим страстям и страху перед народным гневом — благодаря всему этому репрессии резко усилились.

Оберг, почтенный отец семейства, миролюбивый и педантичный чиновник, которого подчиненные уважали за справедливость и доброту, как дисциплинированный нацист неукоснительно выполнял приказы и превратился, по рассказам Тэтингера, в «некое демоническое существо, способное на что угодно ради своего фюрера. Превосходное воплощение тупости, он, казалось, поставил себе задачу заставить всех себя невзлюбить и превосходно с ней справился».

Невзлюбить… не совсем то слово. Волна ненависти и бессильного гнева поднимается в душах тех, кто познал методы гестапо и его дьявольскую кухню смерти.

Аресты, число которых безостановочно нарастало, достигли максимума в мае—августе 1944 года. В южной зоне Франции, особенно в Лионском районе, они приняли две формы: индивидуальную — аресты лиц, известных своей противогерманской деятельностью или подозреваемых в ней, и массовую — это облавы. Наиболее крупные облавы были проведены во Франции в августе и декабре 1941 года, июле 1942 года (массовые аресты евреев); в ноябре 1943 года в Страсбургском университете, переведенном в Клермон-Ферран; в январе 1943 года в Марселе, где было схвачено 40 тысяч человек; 24 декабря 1943 года в Гренобле; 24 декабря 1944 года в Клюни; в мае 1944 года в Фижаке и Эйсьё; в июле 1944 года в Сен-Поль-де-Леоне и в Локмине. Такие же методы использовались в Бельгии, Голландии и Дании. В странах Центральной и Восточной Европы репрессии были еще более массовыми: целыми поселениями людей высылали, перемещали или депортировали, обращали в рабство.

Арестованных в индивидуальном порядке гестапо допрашивало и почти всегда пытало. Обычно первый допрос, если не возникала необходимость в немедленном расследовании, проводился через месяц после ареста. Способы заставить говорить арестованных повсюду были примерно одни и те же. Их заставляли встать коленями на вертикальную треугольную линейку, тогда как палач вставал к ним на плечи; их вешали за отведенные назад руки, пока они не теряли сознание; их избивали кулаками, ногами, кнутами из бычьих жил; их приводили в чувство, обливая холодной водой. Им пилили зубы, вырывали ногти, жгли сигаретами, а иногда и паяльной лампой. Применяли и пытки электрическим током, когда один провод укреплялся на лодыжке, а другим касались наиболее чувствительных точек тела. Бритвой рассекали кожу на подошвах и заставляли ходить по соли. Между пальцев ног зажимали смоченные бензином тряпки и зажигали их. Пытка водой состояла в том, что заключенного с руками, скованными за спиной, погружали в чан с ледяной водой, его голову удерживали под водой до тех пор, пока он не захлебывался. Затем его голову поднимали за волосы над водой, и, если допрашиваемый отказывался говорить, его немедленно опускали под воду снова.

Мазюи, специалист этого метода, имел привычку прерывать «сеанс», когда жертва была на грани смерти, и приказывал подать горячий кофе или чай, а иногда даже коньяк. После того как несчастный приходил в себя, пытки возобновлялись с прежней жестокостью.

Женщин от пыток не освобождали, к ним палачи применяли самые отвратительные свои изыски. Французские подручные гестапо соревновались со своими нацистскими хозяевами в изобретении новых пыток. Все французы слышали об этих приемах. Некоторые не признавали их применение из политических соображений, другие считали, что рассказы жертв преувеличены. Но медицинские акты, протоколы экспертизы, вещественные доказательства, признания самих палачей кишат столь невообразимыми подробностями, что это невозможно отрицать.

Каждая «контора» гестапо работала самостоятельно и из-за требований секретности не всегда знала о том, что происходит в соседних службах. Поэтому случалось, что какого-то заключенного испрашивали сразу несколько служб. И каждая из них вызывала его для собственных допросов.

Несчастного, затребованного на допрос, привозили в тюремной машине, чаще всего из тюрьмы Френ, и он ждал свою очередь во временной камере. На улице Соссэ камеры находились в различных частях здания. Более или менее просторные были расположены в подвалах, а на этажах наскоро оборудовали из всякого рода подсобных помещений временные камеры. Заключенные по пять или шесть человек часами сидели в крохотных, душных клетушках. В основном их оставляли там в наручниках, а иногда приковывали к кольцам, вделанным в стену.

Наконец наступало время предстать перед «следователями». После первых же ответов на допрашиваемого сыпался град ударов. Если несчастный падал, его заставляли встать пинками, причем били с такой силой, что переломы ребер и конечностей были обычным делом.

Избиения чередовались с угрозами в адрес семьи допрашиваемого (и эти угрозы приводились в действие), «щедрыми» обещаниями или посулами с целью добиться цели. Обвиняемый часами стоял, осыпаемый угрозами и ударами, а палачи работали посменно.

Самые «изощренные» методы применялись для самых упрямых. Здесь садизм и изобретательность палачей были неисчерпаемы, порождая бесконечные варианты и открытия, чем их авторы очень гордились, подобно тому, как в Средние века «мастера застенков» передавали от отца к сыну фамильные приемы. Патриотическая индульгенция, выданная им нацизмом, и объективные «обстоятельства» способствовали тому, что из подсознания этих людей, внешне корректных и прежде вполне нормальных, всплывали чудовищные инстинкты. Одни оправдывали себя тем, что следовали распространенному примеру или боялись прослыть предателями. Другие же мало беспокоились об этом; они получали удовольствие от этих процедур. Повсюду, даже в самом ничтожном «местном отделении» гестапо, процветала эта бесчеловечная практика.

На вилле Розье в Монпелье, в тупике Тиволи в Лиможе, в большинстве тюрем Франции, в зданиях на улице Лористон и на улице Соссэ в Париже — во всех помещениях, занятых гестапо, можно было слышать крики пытаемых патриотов и видеть, как льется их кровь. На улице Соссэ работники кухни, расположенной на третьем этаже в помещениях номер 240 и 242, превращенных в столовую, часто слышали вопли жертв, которых «допрашивали» на пятом этаже.

Эти методы применялись к беднягам, и без того измученным заточением. Во французских тюрьмах к тому времени погибло 40 тысяч заключенных; к этому числу нужно прибавить осужденных на смерть французским судом, нацистскими судами и военными трибуналами, а также узников французских концлагерей, уничтоженных без суда и следствия. Заключенные содержались в тесных камерах переполненных тюрем, где «плотность» была столь высока, что в маленькой камере площадью 7–8 квадратных метров помещалось по 15 человек, они получали ничтожный паек,[18]существуя в невообразимой грязи, покрытые вшами, не получая ни писем, ни посылок, ни свиданий, будучи отрезанными от внешнего мира. Нужна была железная стойкость, нечеловеческая воля, чтобы устоять и не назвать на допросах имена друзей, оставшихся на воле. Некоторые, сломленные морально и физически, сдавались. Но кто осмелится их осудить?

Сотни других, как Жан Мулен, погибли от побоев или из-за полученных увечий во время пыток. А некоторые, как Пьер Броссолетт, кончали с собой, чтобы избежать пыток и спастись в великом молчании смерти.[19]

Когда гестаповцы убеждались, что узнали все, что можно было вытянуть из человека, они отправляли его в ссылку с очередным эшелоном или передавали дело в германский суд.

В первом случае человек был обречен на медленную смерть от рабского труда, болезней и дурного обращения. Транспортировка осуществлялась в душных вагонах для скота, по 100–120 человек в каждом, и длилась в основном три дня. Пищи и воды во время перевозки не полагалось. В составах, прибывавших в Бухенвальд и Дахау, за дорогу часто погибало 25 процентов узников.

С 1 января по 25 августа 1944 года — дата отправления последнего эшелона — из Франции ушло 326 составов, не считая тех, что следовали из департаментов Верхний и Нижний Рейн и Мозель. В каждом перевозилось от одной до 2 тысяч человек. Количество составов, направлявшихся ежегодно из Франции, дает представление о постоянном росте нацистских репрессий: в 1940 году — 3 состава, в 1941 году — 19, в 1942 году — 104 (ясно видно, что «взятие власти» гестапо в Париже немедленно отразилось на кривой роста), в 1943 году — 257 составов. Из Франции было выслано 250 тысяч человек, а вернулось только 35 тысяч[20]физически искалеченных, отчаявшихся людей. Газовые камеры Дахау, которые в 1942 году пропускали по 300–400 человек, в 1943 году были расширены и вмещали уже по одной тысяче, а в 1945 году — по 2 тысячи человек.

Атмосфера и образ жизни в концлагерях подробно описаны во многих книгах бывших заключенных. Люди, пережившие этот кошмар в так называемую цивилизованную эпоху в цивилизованной стране, во всей полноте познали сущность нацизма. Этот мир рабов, до смерти зависящих от капризов жалкой кучки своих хозяев, является логическим завершением исходных теорий нацизма. Попасть в концлагерь значило с самого прибытия узнать, что отсюда нет выхода на свободу. В одном из лагерей об этом с издевкой говорили вновь прибывшим: «Отсюда есть только один выход — через дымоход»; в другом лагере о том же извещала надпись на огромном полотне, укрепленном у ворот: «Здесь входят через ворота, а выходят через дымоход». Типично нацистская шуточка, значение которой объяснял тошнотворный запах, исходивший из печей крематория.

Узники концлагеря попадали во владения СС, которыми скрытно управляло гестапо. Где-то наверху Гиммлер решил вопрос о создании частей «Мертвая голова», предназначенных для охраны лагерей. Лагерями управлял специальный орган СС — Главное административно-хозяйственное управление во главе с Освальдом Полем.[21]Что касается гестапо, то, заполнив лагеря, оно осуществляло за ними лишь политический контроль. Среди нацистов была в ходу такая формула: Гиммлер является «единственным хозяином концлагерей, включая их персонал вплоть до последней уборщицы».

Гиммлер, Гейдрих и его преемник Кальтенбруннер часто посещали лагеря. Все они любили смотреть на изнурительные работы, которые заставляли делать заключенных, наблюдали за работой газовых камер и присутствовали при казнях. В этом мире смерти ничто более не удивляло. По выходе трупов из газовых камер выдирались золотые коронки и протезы и сдавались экономической службе. Она же собирала золотые оправы от очков и обручальные кольца. Однажды Поль был приглашен на банкет, организованный Рейхсбанком для нацистской верхушки. Прежде чем сесть за стол, решили осмотреть подвалы банка, где Полю и сопровождающим его эсэсовцам показали сундуки с имуществом экономической службы СС. Знатным гостям были продемонстрированы небольшие слитки, отлитые из золота, собранного в концлагерях, а также множество оправ от очков, ручек, зубов, сваленных в нетронутом виде в нечто вроде похоронных курганов. После этой демонстрации все отправились в банкетный зал… Во время освобождения узников из лагерей там были обнаружены остатки невывезенного добра, среди которого было 20 952 килограмма золотых слитков и 35 вагонов мехов.

Промышленники, использовавшие на своих предприятиях труд узников лагерей, переводили их зарплату в экономическую службу СС. Только за 1943 год денежные вклады СС в Рейхсбанке достигли более 100 миллионов марок.

Использовалось все. Дело дошло до того, что из костей погибших делали удобрения, а из человеческого жира вырабатывалось мыло.

В инструкции по использованию газовых камер[22]для подготовки женщин отводилось на пять минут больше, чем мужчин. И продиктовано это было не гуманностью, а тем фактом, что у женщин нужно было срезать волосы.

Когда советские войска освободили лагерь Освенцим, они обнаружили там 7 тонн волос, которые были срезаны со 140 тысяч женщин. Никто не знал, для чего нужны были эти волосы, пока однажды не был найден циркуляр управления лагерей от 6 августа 1942 года. В нем разъяснялось, что обергруппенфюрер СС Поль издал приказ о том, чтобы человеческие волосы, срезанные в концлагерях, «были использованы надлежащим образом»: «Из срезанных и вычесанных женских волос изготовляются мягкие тапочки для экипажей подводных лодок и стельки для обуви служащих железных дорог рейха». Что касается мужских волос, они могут использоваться лишь в том случае, если достигают длины 20 миллиметров. Циркуляр заканчивался изумительной в административном плане фразой: «Донесения о количестве собранных волос, отдельно по мужским и женским, должны подаваться на 5-е число каждого месяца начиная с 5 сентября 1942 года».

Населением этого ада были работники гестапо, и они поддерживали численность этого населения на должном уровне. Решение об интернировании в концлагерь зависело исключительно от служб гестапо. Только два человека были уполномочены подписывать приказ об интернировании: шеф РСХА Гейдрих (позднее его преемник Кальтенбруннер), а в его отсутствие шеф гестапо Мюллер.

Когда в лагерях не хватало рабочей силы, ее пополнением занималось гестапо. Так, циркуляр Мюллера от 17 декабря 1942 года предписывал направить в концлагеря 35 тысяч трудоспособных заключенных до конца января 1943 года.

Внутри лагеря гестапо было представлено службой, которая называлась политической секцией. Она была объектом ужаса для пленных и источником стычек с руководством лагеря. Лагерем управляла и руководила комендатура, которая, завидуя привилегиям гестапо, не терпела его вмешательства во внутренние дела лагеря.

По прибытии в лагерь каждый новый пленный подвергался длительному допросу и должен был ответить на множество вопросов о своем прошлом. В дело, которое хранилось в архивах политической секции, открытое на его имя, подшивались документы о причинах его ареста, акты гражданского состояния и т. д. Ее сотрудник вел картотеку, где можно было в любое время получить необходимые сведения о каждом узнике.

Политическая секция могла в любой момент вызвать на допрос любого узника. Эти вызовы являлись навязчивой идеей и кошмаром каждого заключенного. Политическая секция была окружена ореолом священного ужаса. После вызова в нее заключенные бесследно исчезали. Там люди всегда подвергались насилию, и Когон рассказывает о случае, когда австрийский лейтенант Гекенаст умер в Бухенвальде от сердечного приступа, вызванного смятением, в котором он пребывал после того, как его по громкоговорителю вызвали в политическую секцию.

Гестапо устроило внутренний шпионаж среди заключенных. Вербовка стукачей была невероятно сложной, так как подозрение в доносительстве было равносильно смертному приговору.

Узники, на которых поступали особенно серьезные сигналы, допрашивались в бункере лагеря. Приводимых в бункер узников с самого начала раздевали догола и подвергали неописуемым пыткам. После допросов их почти всегда убивали.

Политическая секция получала также указания от центральной службы гестапо и следила за их выполнением внутри лагеря. Через них передавались смертные приговоры узникам, находившимся в лагере иногда в течение многих месяцев. Приказы о казнях периодически поступали из Берлина, причем никто не знал, почему какой-то заключенный, находящийся в лагере пятнадцать или восемнадцать месяцев, вдруг приговаривался к казни. Еще за восемь дней до освобождения лагеря в Бухенвальде центральная служба гестапо продолжала невозмутимо сообщать о смертных приговорах. Например, английский офицер Перкинс был казнен 5 апреля 1945 года.

Когда волею случая кто-то из немецких заключенных вдруг освобождался из лагеря, он был обязан назначенного числа явиться в гестапо города, указанного ему для проживания. До выхода из лагеря освобожденный должен был зайти в политическую секцию и подписать заявление, в котором клятвенно обязывался не открывать того, что видел в лагере, и не рассказывать об условиях жизни заключенных. После 1940 года освобождения вообще практически прекратились.

В лагере Бухенвальд советские пленные сразу по прибытии направлялись политической секцией на «специальную обработку», то есть на смерть. В первую очередь шли на казнь комиссары, затем офицеры, комсомольские руководители и члены коммунистической партии. Стукачи, набранные из числа интернированных русских белогвардейцев, размещались во все лагеря, куда попадали советские пленные, для выявления тех, кто имел звание офицера или был политработником.

Гиммлер очень гордился своим творением. В статье, опубликованной под названием «Природа и функции СС и полиции», он писал, рассказывая об узниках концлагерей, что «это отъявленные преступники и отбросы общества… Там мы найдем гидроцефалов, косоглазых, всяческих уродов, полуевреев и несчетное количество отпрысков низших рас. Кого там только нет… В целом воспитание сводится к насаждению дисциплины, а не к идеологическому образованию, каков бы ни был его характер, поскольку большинство заключенных имеют рабские души. Очень мало среди них людей, обладающих настоящим характером… Воспитание осуществляется, таким образом, через порядок. А порядок прежде всего требует, чтобы люди жили в чистых бараках. Только мы, немцы, можем это осуществить; никакая другая нация не могла бы оказаться столь гуманной».

Были организованы многочисленные посещения лагерей группами эсэсовцев и делегациями вермахта и партии. Один из бывших узников Дахау заметил, что тогда появлялось четкое впечатление, что их заперли в зоопарке. Показ некоторых избранных «пансионеров» лагеря посетителям был рассчитан на то, чтобы их позабавить, и проводился в почти неизменном порядке. Первым показывали уголовника, выбранного из числа убийц или представляемого таковым. Затем шел бывший бургомистр Вены доктор Шмитц, далее выпускали высшего офицера чешской армии, за которым следовали гомосексуалист и цыган. Католический епископ и профессор университета замыкали процессию. Посетители хохотали, восхищенные таким юмором. Такое тесное соседство ученых, людей высоких моральных принципов, видных гражданских и церковных деятелей, возглавляемых закоренелыми преступниками, назначенными капо и имеющими право на жизнь и смерть своих подопечных, было результатом заботливо выношенного плана, цель которого состояла в последовательной дегуманизации человека, в уничтожении противника.

Над этим со знанием дела организованном способе уничтожения витал миф о нацизме, неприкосновенная догма о превосходстве германской крови. В приказе Гиммлера от 11 августа 1942 года, обращенном к комендантам лагерей, было указано, например, что телесные наказания заключенных-немцев могут производиться руками других заключенных, но только немецкой национальности. Большое утешение для человека, которому, может быть, суждено погибнуть под этими побоями!

И такие безумные правила контролировались сотрудниками гестапо. Их бдительность распространялась также и на неправомочные действия административных властей лагерей, о поведении которых гестаповцы периодически направляли донесения Мюллеру, а последний пересылал их Гейдриху для передачи Гиммлеру. Невозможно даже представить бездну изумления, когда становится известно о том, что некоторые чиновники концлагеря Маутхаузен были наказаны за административные «упущения». Главный врач лагеря, например, приказал убить двух молодых голландских евреев из только что прибывшей партии заключенных, чтобы изготовить из их черепов «оригинальное пресс-папье» для украшения своего кабинета. У них были красивые зубы, у этих евреев.

Замкнутый, удушающий мир нацизма обладал своей неумолимой логикой. Эта логика непонятна, так как нам чужды ее критерии, но массовые убийства на промышленной основе, которые кажутся нам неслыханными преступлениями, были для эсэсовцев нормальным делом, поскольку являлись лишь выполнением приказа. Тогда как административная ошибка, которая нам показалась бы ничтожной, рассматривалась ими как проступок, нарушающий принципы партии, за пределами которых не было ни истины, ни спасения.

Эти убийства, которые до сих пор поражают наше воображение и которые будут волновать совесть людей на протяжении столетий, — эти убийства ни один нацист не считал преступлением. Разве можно обвинять в убийстве пунктуального работника бойни, который забивает быка или перерезает горло барану? Для настоящего наци было очевидно, что представители «низших рас» или «враги родины», эти «отбросы человечества» заслуживали жалости не более, чем бык или баран; их уничтожение было благим делом.

 

Узники гестапо, если их почему-либо не отправляли в германские лагеря, редко выходили на свободу, даже если против них не было выдвинуто никакого серьезного обвинения. Наоборот, когда во время следствия возникали серьезные подозрения или у обвиняемого вырывали признания пытками, случалось, что дело «виновного» передавалось в немецкий военный трибунал. В Париже этот трибунал заседал в доме номер 11 по улице Буасси-д'Англар.

Суд был независим, и гестапо не могло оказывать на него никакого давления, но после вынесения приговора подсудимый, независимо от того, был ли он осужден или оправдан, снова попадал в руки гестапо, которое могло творить с ним что угодно. Заключенные, находившиеся во время следствия в тюрьмах Френ, Ла-Санте или Шерш-Миди, попадали затем в форт Роменвиль после суда или по прямому указанию гестапо, которое не считало почему-либо нужным передать их дело в суд.

Лагерь Роменвиль, расположенный на территории форта, принадлежал сначала вермахту, а затем, с июня 1943 года, организации СС.[23]Он предназначался для различных категорий заключенных и служил чем-то вроде постоянного «резерва» для отбора заложников. Каждый раз, когда решался вопрос о проведении репрессивных расстрелов заложников, их подбирали в этом лагере.

Принцип расстрела ни в чем не повинных людей в качестве отмщения за очередное покушение, чаще всего произошедшее тогда, когда они уже в течение долгих дней были в концлагере, применялся вполне продуманно для нагнетания страха. Такая примитивная концепция власти и человеческих отношений настолько глубоко пронизала весь мир нацизма, что не позволяла его руководителям даже вообразить другие методы управления.

Узники Роменвиля в разное время делились на четыре или пять категорий. К первой относились «привилегированные» узники, которых можно было бы назвать административными заключенными. Среди них было сравнительно мало мужчин, лишь некоторые в возрасте старше пятидесяти лет, и большинство из них составляли лица с определенным общественным положением, арестованные в порядке мер безопасности, поскольку было известно (зачастую по доносам) об их неприязненном отношении к нацизму. Против них обычно не выдвигалось серьезных обвинений. Там было много библиотекарей, секретарей-машинисток, медиков, поваров. Они имели право получать посылки и отправлять одно письмо в неделю.

Из этой категории, по-видимому, не брали заложников. Однако узники этой группы после более или менее длительного пребывания в Роменвиле отправлялись в ссылку.

Вторая категория включала уголовников, арестованных немцами за преступления, наносящие ущерб оккупационным властям. Там можно было встретить также германских агентов, подручных гестапо, которые пользовались служебным положением, чтобы обмануть или обокрасть своих хозяев. Некоторые из них после освобождения были арестованы французским правосудием, осуждены и наказаны. Эта часть заключенных почти не подвергалась высылке. Их режим в целом приравнивался к режиму первой категории.

К этой категории также причислялись дети моложе пятнадцати лет, поскольку в Роменвиле, как и в других лагерях, было много заключенных-детей. Одно время там содержался даже семимесячный ребенок.

Третья группа состояла из жен, матерей, дочерей политзаключенных или разыскиваемых участников Сопротивления. Их мужество, их исключительная сила духа служили большой поддержкой для других заключенных. Через них, как правило, проникали в лагерь новости, за что они неоднократно подвергались репрессиям. Немцы содержали их вместе с уголовными преступницами и проститутками, чтобы воздействовать на их моральное состояние. Но они просчитались. Произошло обратное: падшие женщины прониклись в известной мере человеческим достоинством, общаясь с этими стойкими душами. Большинство политических заключенных было депортировано.

Четвертая категория — засекреченные и строго изолированные политические заключенные. Условия их содержания были почти такими же, как и у первых трех категорий: несколько писем, тщательно проверяемых, несколько посылок от общества Красного Креста, ежедневная короткая «прогулка». Но если в пятой категории вдруг недоставало кандидатов в заложники, именно отсюда шло пополнение. Какая-то часть заключенных из этой категории была расстреляна, многие депортированы и только немногие вышли на свободу.

Первые четыре категории заключенных размещались в старых зданиях форта. Раньше в них были казармы, конторы, склады.

А в бывших казематах и подземельях форта находились страдальцы из пятой группы. Им по всякому поводу напоминали, что рано или поздно за ними придут, чтобы выстроить для казни перед взводом эсэсовцев. Их набивали битком в сырые, лишенные света помещения. Спали они на соломенной подстилке, почти никогда не менявшейся. Наглухо закрытые вентиляционные отверстия, импровизированное и слишком маленькое отхожее место, невозможность сменить одежду, почти полное отсутствие воды и условий для соблюдения элементарной гигиены приводили к тому, что в камерах стояла невыносимая вонь. В каземат размером 10 на 8 метров на несколько недель были заперты 56 узников. Теснота была основным правилом. Чесотка и вши доводили заключенных до изнеможения, а из-за постоянной темноты они почти слепли за несколько недель заключения.

Их рацион питания был полуголодным, переписка и посылки строго запрещены. Зимой невыносимые условия усугублялись холодом и сыростью. Некоторые заложники содержались в таких условиях в течение восьми—десяти и даже двенадцати месяцев. Иногда в качестве наказания строптивых узников помещали в зловонный подземный канал, напоминавший клоаку в загородном замке Людовика XIII.

Именно из этой категории набирались заложники, когда немцы прибегали к массовым казням. Большинство из этих заключенных были приговорены германским судом к смертной казни, но были и приговоренные к каторжным работам или тюремному заключению, а также люди, никогда не бывшие под судом и следствием. Но у гестапо были собственные критерии классификации заключенных. Узники, загнанные в казематы, почти все были арестованы как коммунисты или деголлевцы.

Властвовал над этим миром страданий опереточный персонаж, один из чиновников смерти, каких в изобилии порождал нацизм, — капитан Рикенбах. Это был грубый и развязный солдафон, которому должность коменданта лагеря позволила жить во Франции, что он очень ценил и широко использовал для изучения различных вин, которые Франция производит так обильно. Находясь в постоянном подпитии, он мог воспринять попытку к бегству либо со страшным гневом, либо с легкой насмешкой, в зависимости от настроения и количества проглоченных напитков. Рикенбах постоянно размахивал своим пистолетом, паля из него куда попало: то по окнам, то балансируя на откосах у стен крепости, куда его заносило пьянство. За это пристрастие заключенные прозвали его месье Панпан. Часовые побаивались его инспекторских рейдов, сопровождаемых беспрерывной пальбой, и старались не попадаться на его линию прицеливания. Одна из его любимых шуточек состояла в том, что, желая наказать кого-то из заключенных, он приказывал вывести его с завязанными за спиной руками к стене форта. Затем прибывал взвод, выстраивался перед несчастным, брал его на прицел и в течение нескольких минут ждал команды открыть огонь, которая так и не раздавалась. После этого заключенного отводили в каземат… Панпан был куда-то отозван после двух побегов заключенных в июне 1943 года. И хозяином узников стал унтерштурмфюрер СС Трапп, о котором говорили, что он когда-то торговал вином во Франции.

Из категории «казематчиков» набиралась большая часть заложников, которых расстреливали чаще на горе Валерьен. Не все они были арестованы в Парижском районе. Участники любого более или менее важного дела, в каком бы районе Франции оно ни происходило, направлялись в Париж, где центральная служба гестапо проводила их допросы и вела расследование. По этой причине 70 участников Сопротивления, арестованных французскими службами в феврале и марте 1942 года на юго-западе Франции, были доставлены сначала в Париж в распоряжение «специальной бригады Давида» при префектуре полиции города, а затем переданы гестапо, которое потребовало их выдачи и поместило в конце августа 1942 года в Роменвиль, включив в категорию заложников. В ходе расследования семеро из них были освобождены. Один ухитрился из Роменвиля сбежать, а другие были расстреляны или депортированы. Когда освободили лагеря, только четверо из них были живы.

Казни заложников разрешались не гестапо, а военным командованием, но именно гестапо назначало заложников для расстрела. До июня 1942 года расстрел заложников в порядке репрессий производился непосредственно после совершения покушения. В дальнейшем по приказу Гиммлера и Верховного командования казни проводились периодически, а число казненных заложников колебалось в зависимости от числа и характера покушений, совершенных на оккупированной территории. Таким образом, система коллективной ответственности была доведена до крайних пределов. Каждое покушение, совершенное во Франции, становилось объектом трех докладных, составляемых фельдкомендатурой, гестапо и бюро абвера (которое существовало при каждой фельдкомендатуре).

К этим трем следственным докладным присовокуплялся доклад от штаба вермахта, воздушного (люфтваффе) и морского (кригсмарине) флотов в зависимости от того, сооружения или персонал какого рода войск подверглись нападению; еще один доклад составлялся посольством, а третий — ведомством пропаганды, причем в двух последних анализировалось настроение населения.

Все эти доклады позволяли составить определенную картину, по которой решения принимал Кейтель. Он отдавал Штюльпнагелю приказ расстрелять некоторое количество заложников. Приказ передавался Обергу, который обеспечивал его физическое выполнение и ставил в известность о нем остальных. II отдел полиции с улицы Соссэ занимался конкретным осуществлением приказа (перевозкой заключенных, выбором места, установлением даты и времени казни). В Париже взвод для проведения расстрела выделялся полицией порядка, а в провинции — вермахтом или полицейским полком. Подбором групп для расстрела из числа заложников занимался IV отдел гестапо. Набирались они чаще всего из узников Роменвиля, иногда из тюрьмы Френ и из германских тюрем, расположенных в провинции. Случалось, что из пяти десятков расстрелянных заложников лишь один был ранее приговорен германским трибуналом к смерти. Напротив, довольно значительное число приговоренных к смертной казни были не казнены, а только депортированы.

Заложников набирали из категории «казематных» узников; затем, если их не хватало, выбирали из четвертой категории; заключенные только этих-двух категорий по немецкой классификации считались «лицами, задержанными в порядке репрессий для дальнейшего наказания».

1 октября 1943 года, например, поступил приказ расстрелять 50 заложников. Но с 15 июля того же года в Германию отправилось несколько эшелонов заключенных, и в Роменвиле в каземате номер 22 осталось только 40 заключенных. Тогда решили взять, не выбирая, любых 10 узников из четвертой категории, чтобы достичь желаемого числа.

Аналогичным образом, когда в сентябре 1942 года был произведен взрыв в парижском кинотеатре «Рекс», реквизированном для немецких солдат, пришел приказ расстрелять 125 заложников. Однако 11 августа уже было расстреляно 88 человек (Верховное командование сообщило о расстреле 93 человек, но в конечном счете было расстреляно всего 88), и «резерв» Роменвиля еще не был пополнен. Смогли набрать только 46 человек; они были расстреляны на горе Валерьен. Тогда приказ расстрелять 70 человек был передан в Бордо. Вот так французы, арестованные в 660 километрах от Парижа, были убиты за покушение, о котором даже не могли знать.

Массовые казни производились все чаще до самого конца оккупации. Их результат, однако, был полностью противоположен преследуемой цели. Не сковав ужасом население, они возмутили людей, достойных этого имени, и способствовали пополнению рядов Сопротивления. Число заложников, расстрелянных во Франции, достигло в целом по двум зонам 29 660 человек. Их распределение по районам позволяет составить настоящую картину Сопротивления. Если в Париже было расстреляно 11 тысяч заложников, то два района, которые примыкали к нему, были «столицами» французского Сопротивления: Лион с 3674 расстрелянными заложниками и Лимож с 2863.

 

Глава 2

МУКИ ВОСТОЧНЫХ ТЕРРИТОРИЙ

 

На страны Восточной Европы нацистское зверство обрушилось, не сдерживаемое никакими препятствиями. В Польше, в Прибалтийских республиках, на временно захваченной территории СССР нацисты приступили к такому систематическому уничтожению людей, которое превосходит всякое воображение. Если на западе Европы они перемежали террор с призывами к сотрудничеству, то Восточную Европу собирались превратить в территорию для колонизации и резервацию для рабов.

27 июля 1941 года по указанию Гитлера Кейтель подписал директиву, которая возлагала на Гиммлера обязанности по поддержанию порядка на оккупированной территории СССР с правом принимать по своему выбору и под свою ответственность любые меры с целью выполнения приказов фюрера, применяя «не законные процедуры судопроизводства», а «меры террора как единственно эффективные».

Эти меры террора осуществлялись оперативными группами (эйнзацгруппами), подчинявшимися Гиммлеру и составленными из эсэсовцев, агентов нацистской полицейской службы, СД и гестапо. Оперативные группы создавались не для кампании против Советского Союза. Они были созданы Шелленбергом по приказу Гейдриха в 1938 году перед началом операций в Чехословакии с целью подавления всякого сопротивления со стороны гражданского населения и «политической чистки» страхом.

Тот же Гейдрих в 1941 году разработал большинство директив по тотальному уничтожению населения. В директивах часто встречались любимые Гейдрихом эвфемизмы, который старался избегать слова «уничтожение» и писал вместо него «фильтрование», «меры по оздоровлению», «очистка», «специальные меры», «специальный режим» и очень редко «ликвидация» и «казнь».

Оперативные группы создавались в соответствии с соглашением между Главным имперским управлением безопасности и Верховным командованием.

В середине мая 1941 года Гейдрих поручил шефу гестапо Мюллеру обсудить с военными соглашение о деятельности эйнзацгрупп в тылу войск, которые будут сражаться на Восточном фронте. Мюллер, со своей прямолинейностью и узостью мышления, полностью восстановил против себя своего собеседника генерала Вагнера. Тогда Гейдрих поручил эту деликатную миссию (ему нужно было получить картбланш на Востоке) «дипломату» и будущему шефу внешней службы СД Шелленбергу, и тому удалось заставить военных «проглотить пилюлю». Указания Гейдриха были жесткими: необходимо добиться, чтобы армия не только терпела присутствие оперативных групп в своем тылу, но и «вменила в обязанность своим ответственным службам оказывать полную поддержку всем мероприятиям этих групп, политической полиции и службе безопасности». Шелленбергу удалось успешно выполнить поручение, и в конце мая Гейдрих подписал соглашение. Он получил свободу действий на Востоке.







Последнее изменение этой страницы: 2016-06-29; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 18.210.22.132 (0.019 с.)