Самопроизвольное развитие графического языка




ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Самопроизвольное развитие графического языка



Еще директрисой Ортофреническои школы в Риме я приступила к экспериментам с различными дидактическими средствами обучения чтению и письму. Эксперименты эти вполне оригинальны.

Итар и Сеген не дают рациональных методов обучения чтению и письму. Я уже ссылалась на труд, в котором Итар рассказывает о. приемах обучения азбуке; а теперь расскажу, что говорит Сеген об обучении письму: "Чтобы перейти от рисования к письму, которое представляет собою ближайшее применение рисования, учителю нужно только указать, что D — полукруг, покоящийся своими концами на вертикали, А — две наклонные линии, соединенные у верхушки и пересеченные горизонтальной линией и т. д. Нам не нужно ломать себе голову над тем, как ребенок научится писать; он рисует, следовательно он будет писать. Нет надобности говорить, что ребенка надо заставлять рисовать буквы по закону контрастов и аналогии. Например, О рядом с И, В рядом Р, Т рядом с Л и т. п.

Следовательно, по Сегену нам нет надобности учить письму. Ребенок, который рисует, будет писать. "Но этот автор письмом называет печатные буквы! И в других местах он не объясняет, будет ли его ученик писать другим образом. Напротив, он уделяет много места описанию рисования, которое подготовляет и включает в себя письмо. Этот метод преподавания полон трудностей и установлен соединенными усилиями Итара и Сегена.

Глава XL; Рисование

Первые понятия, какие следует усвоить для рисования, это понятие плоскости, необходимой для принятия рисунка. Второе — понятие черты, штриха, начертания. В этих понятиях и вращается все письмо, все рисование, все линейное творчество.

"Эти два понятия соотносительны: отношение их рождает идею, способность проводить линии в этом смысле; линии могут называться линиями только тогда, когда они тянутся методично, в определенном направлении: черта без направления не есть линия; явившись случайно, она не имеет названия.

"Рациональный же значок имеет название, потому что имеет направление, а так как всякое письмо и рисование представляет собою не что иное, как совокупность различных направление линии, то мы перед тем, как приступить к так называемому письму, настойчиво внушаем эти понятия плоскости и линии. Нормальный ребенок приобретает эти понятия инстинктивно, отсталому же о их существовании надлежит неустанно напоминать. Путем методического рисования он постепенно знакомится со всеми частями плоскости и, руководствуясь подражанием, будет чертить линии вначале простые, а затем все более усложняющиеся.

Ребенка надлежит учить:

1. Чертить различного рода линии. 2. Проводить их в разных направлениях и в разных положениях на плоскости. 3. Соединять эти линии в фигуры, начиная с самых простых и кончая сложными. Следовательно, мы должны приучать ребенка отличать прямые линии от кривых, вертикальные от горизонтальных и от разного рода наклонных линий и, наконец, главные точки соединения двух или более линий, составляющих фигуру.

"Этот рациональный анализ рисования, из которого рождается письмо, настолько существенен во всех своих частях, что ребенок, который перед тем, как его вверили моим попечениям, уже писал многие буквы, потратил шесть дней, пока не выучился чертить перпендикулярную и горизонтальную линию, и пятнадцать дней прошло, прежде чем он научился выводить кривую и наклонную линию. И в самом деле, огромное большинство моих воспитанников долгое время не были в состоянии подражать даже движениям моей руки по бумаге и лишь позднее пытались провести линию в определенном направлении. Самые склонные к подражанию и наименее тупоумные проводят черту диаметрально противоположную той линии, которую я им показываю, и все они путают самые понятные точки соединения двух линий, как верх, низ, центр. Правда, сообщенное им обстоятельное знание плоскости линий и очертаний помогает им усвоить связь между плоскостью и различными линиями, которыми они должны покрывать поверхность; но в преподавании, по необходимости обусловленном аномалией моих питомцев, постепенность ознакомления с горизонтальной, вертикальной, кривой и наклонной линиями подсказывается трудностью понимания и исполнения ля отсталого ума и подвижной, неуверенной руки. Я говорю здесь не просто о том, чтобы заставить их выполнить трудную задачу; они ведь и раньше одолевали целый ряд затруднений. Я задаюсь вопросом, не будут ли одни из этих затруднений больше или меньше других, и не вытекают ли они одно из другого, подобно теоремам; вот какие идеи руководили мною в этом отношении.

 

"Вертикальная линия — это линия, которую глаз и рука проводят прямо, поднимаясь вверх или опускаясь вниз. Горизонтальная линия не естественна ни для глаза, ни для руки, которые сбиваются и следуют по кривой (подобна горизонту, от которого линия заимствовала свое название), исходя из центра и доходя до боковой границы плоскости, если их не придержать пропорционально пройденному расстоянию.

Наклонная линия предполагает более сложный сравнивающий аппарат, а кривые требуют такого постоянства и столь многих различий в их отношении к плоскости, что мы только потратили время, занимаясь изучением этих линий. Итак, самая простая - линия — вертикальная; и вот как я дал представление о ней.

Первая геометрическая формула такова: от одной точки к другой можно провести только одну прямую линию. Исходя из этой аксиомы, доказать которую может только рука, я поставил две точки на аспидной доске и соединил их вертикальной линией. Питомцы мои пытались сделать то же у себя на бумаге, но у одних вертикали клонились вправо от точек, а у других влево, не говоря уже о том, что у некоторых руки дергались во все стороны. Чтобы устранить эти уклонения, которые всего чаще являются неподготовленностью интеллекта и глаза, чем руки, я счел целесообразным ограничить поле плоскости; для этого я провел по одной вертикальной линии справа и слева от точек, которые ребенку надо было соединить, параллели на половине расстояния между вертикальными линиями. Если этих двух линии оказывается недостаточно, я укрепляю на бумаге вертикально две линейки, и они безусловно не дают отклоняться руке. Однако долго пользоваться такими материальными барьерами не приходится. Сперва мы убираем линейки и возвращаемся к двум параллелям, между которыми слабоумный ребенок старается провести третью линию. Затем мы стираем одну из направляющих линий, а другую оставляем либо справа, ибо слева и, наконец, стерев и эту последнюю линию, стираем и точку, начав с верхней, отмечающей начальный пункт отправления линии и руки. Ребенок начинает чертить вертикальную линию без материальной опоры, без точек сравнения.

Тот же метод, те же затруднения и те же средства направления руки мы пускаем в ход и для горизонтальных прямых. Если, по случайности, эта линия начинается хорошо, мы ждем, что ребенок искривит ее, исходя из центра и загибая к краю, как требует того природа, в силу той причины, о которой я уже говорил. Если для удержания руки недостаточно двух точек, мы мешаем ей отклоняться, применяя параллельные линии или линейки.

Наконец, заставив ребенка начертить горизонтальную линию и приставить к ней вертикальную, мы легко получаем прямой угол. Теперь ребенок начинает понимать, что, в сущности, представляют собою вертикальная и горизонтальная линии, и улавливать соотношение этих двух первых понятий или идей в процессе черчения фигуры.

Казалось бы, что изучение наклонной линии должно непосредственно следовать за изучением вертикальной и горизонтальной, но в действительности это не так. Наклонная линия, разделяющая с вертикальной ее наклон и с горизонтальной ее направление, и по своей природе заключающая в себе обе эти линии (ибо она линия прямая), своим отношением либо к плоскости, либо к другом линиям представляет идею слишком сложную, чтобы ребенок мог ее усвоить без предварительной подготовки".

Так Сеген на протяжении многих страниц говорит о наклонных во всех направлениях, которые он заставлял своих учеников вычерчивать между двумя параллелями, потом он сообщает о четырех кривых, которые заставлял чертить вправо и влево от вертикали и выше и ниже горизонтали, и заключает: "Так мы находим решение проблемы, которое искали: вертикальные, горизонтальные, наклонные и четыре кривых линии, соединение которых образует круг, содержащий в себе все мыслимые линии — все письмо.

"Дойдя до этого пункта, мы с Итаром на долгое время остановились. Так как линии уже были известны, то дальше следовало заставить ребенка вычерчивать правильные фигуры, начиная, конечно, с простейших. Следуя обычному взгляду, Итар рекомендовал мне начать с квадрата; и я исполнял этот совет в течение трех месяцев, но не мог заставить ребенка понять меня. После целого ряда опытов, руководимых этими представлениями о происхождении геометрических фигур, Сеген убедился, что легче всего вычерчивается треугольник.

 

Когда три линии пересекаются, они образуют треугольник, между тем как четыре линии могут встречаться в сотне других направлений, не будучи параллельными и поэтому не образуя квадрата.

Из этих опытов и наблюдений, подтвержденных многими другими, о которых говорить считаю лишним, я вывел первые начала письма и рисования для отсталых детей. Приложение этих начал слишком просто, чтобы стоило распространяться об этом".

Вот каким способом мои предшественники учили слабоумных детей письму. Что же касается чтения, то Итар поступал следующим образом: он вбивал в стену гвозди, на которых вешал геометрические фигуры — треугольники, квадраты, круги; затем он рисовал на стене точные отпечатки их, после чего убирал и заставлял авейронского мальчика опять вешать их на гвозди, руководясь отпечатками. Так родилась у Итара мысль о плоских геометрических вкладках. Под конец он стал вырезать большие печатные буквы из дерева и делал с ними то же, что с геометрическими фигурами, т. е. прибивал гвозди так, что ребенок мог вешать на них буквы и затем снимать их. Позднее Сеген стал пользоваться горизонтальной плоскостью вместо стены; он рисовал буквы на дне ящика и заставлял питомца класть сверху деревянные буквы.

И через двадцать лет Сеген не изменил этого приема.

Критика метода, применявшегося Итаром и Сегеном в обучении письму и чтению, кажется мне излишней. В этом методе бросаются в глаза две коренных ошибки, которые делают его хуже методов, применяемых с нормальными детьми, а именно: писание печатными буквами и подготовка к письму путем изучения рациональной геометрии — подвиг, какого можно ожидать только от учеников средней школы. Здесь Сеген удивительно путает понятия. Он совершенно оставляет в стороне психологическое наблюдение над ребенком и связь ребенка с окружающей средой и приступает прямо к изучению линий, их происхождения и отношения к плоскости.

Он утверждает, что ребенку легко начертить вертикальную прямую, но что горизонтальная сейчас же превратится в кривую, "ибо природа требует этого". И это требование природы поясняется тем фактом, что человек видит горизонт по кривой линии!

Пример Сегена доказывает необходимость специального воспитания, которое учило бы человека наблюдению и направляло бы его логическую мысль. Наблюдение должно быть ,безусловно объективным, т. е. свободным от всякой предвзятости. Сеген же в данном случае держится предрассудка, будто геометрическое черчение должно подготовлять письмо и это мешает ему открыть подлинный естественный процесс, необходимый для такого рода подготовки. Второй его предрассудок, — что отклонение прямой и неточность, с которою ребенок ее проводит, имеют причиной состояние ума и глаза, а не руки, и потому он целые недели и месяцы тратит на изъяснение направления линии и учит отсталого ребенка следить взглядом за этим направлением.

По видимому, Сеген убежден, что правильный метод должен быть сложным методом: только геометрия, понимание ребенком абстрактных соотношений, достойна приниматься в расчет.

И разве это не общее заблуждение? Возьмем посредственных людей; им импонирует эрудиция, но не прельщают их простые вещи. Возьмем зато логическое мышление тех людей, которых мы считаем гениями. Ньютон спокойно сидит на дворе; с дерева падает груша, он это видит и спрашивает: почему? Явления не бывают малозначительны: плод, падающий с дерева, и всемирное тяготение уживаются рядом в уме гения.

Будь Ньютон учителем детей, он бы просто заставил ребенка созерцать светила в звездную ночь; человек же с эрудицией счел бы необходимым сперва познакомить ребенка с высшей математикой, этим ключом астрономии. Галилео Галилей наблюдал качания люстры, привешенной к потолку, и открыл законы маятника. В интеллектуальной области простота и свобода человека от предрассудков ведут к открытию новых явлений и законов, как в области моральной смирение и нищета просветляют душу верующего.

Если мы станем изучать историю открытий, то убедимся, что в основе их лежит вполне объективное наблюдение и логическая мысль — вещи простые, но редко встречающиеся в людях. Не естественно ли было, например, после открытия Лавераном малярийного паразита, водящегося в красных кровяных тельцах, — а мы хорошо знаем из анатомии, что кровеносная система есть сплетение закрытых сосудов—вообще заподозрить возможность того, что жалящее насекомое прививает паразита? А мы вместо этого уверовали в теорию миазмов, поднимающихся из земли, в теорию влияния африканских ветров, болотистой местности - все смутные идеи, между тем как паразит был определенный биологический факт.

Когда открытие малярийного комара логически дополнило открытие Лаверана, оно показалось "изумительным", "чудесным". А между тем из биологии мы знаем, что размножение одноклеточных растительных организмов происходит посредством деления, чередующегося со спорообразованием, а размножение одноклеточных животных - посредством деления, чередующегося с конъюгацией Другими словами, через некоторый период, в течение которого начальная клетка делится и подразделяется на новые клетки, одинаковые между собою, наступает момент образования двух различных клеток, одной мужской, а другой женской, которые должны слиться воедино, чтобы образовать одну клетку, начинающую цикл размножения делением. Раз все это было известно во время Лаверана, и известно было что малярийный паразит есть простейший организм, то, казалось, логично было бы усмотреть в его сегментации в стреме кровяного шарика фазу деления и ждать, пока паразит уступит место половым формам, которые обязательно должны явиться в период, последующий за делением. Но в этом делении усмотрели спорообразование, и появлению половых форм ни Лаверан, ни многочисленные ученые, занимавшиеся этим вопросом, не могли дать объяснения. Лаверан только высказал всеми принятую на веру мысль, что обе эти половые клетки, зиготы, — выродившиеся формы малярийного паразита, уже неспособные произвести изменения, определяющие болезнь. И в самом деле, малярия как будто проходила с появлением половых форм паразита, так как в крови человека немыслима конъюгация клеток. Новая в ту пору теория Мореля, что вырождение человека сопровождается деформациями и слабостью, подсказала Лаверану его объяснение; и все нашли мысль славного патолога гениальной, после того как его вдохновили грандиозные идеи морелевской теории.

Но кто ограничился бы такого рода рассуждением: плазмодий малярии есть простейшее животное, которое на наших глазах размножается делением; после деления мы видим две различных клетки, одну полулуиную, а другую биченосную — женскую и мужскую клетки, конъюгация которых перемежает деление, то такое рассуждение проложило бы путь к открытию. Но столь простой аргументации не произошло в действительности. Невольно является вопрос, каких успехов достигло бы человечество, если бы специальное воспитание подготовляло людей к чистому наблюдению и логическому мышлению?

Сколько пропадает в мире времени и интеллектуальных сил благодаря тому, что ложное кажется великим, а истинное малым.

Все это я привожу в доказательство необходимости воспитывать подрастающее поколение более рациональными методами — ведь от этого поколения мир ожидает прогресса. Мы уже научились пользоваться средою; полагаю, что настало время, и назрела необходимость утилизировать силы человека при помощи научного воспитания.

Возвращаясь к сегенову методу обучения письму, мы видим, что он иллюстрирует другую истину: что в обучении мы идем извилистым путем, инстинктивно усложняя дело, так как ценим только то, что сложно. Мы видели, что Сеген преподает геометрию, чтобы научить письму. Он утомляет ум ребенка геометрическими абстракциями, чтобы вызвать простое усилие, требуемое для изображения печатного D. А не придется ли ребенку делать усилия, чтобы забыть печатные буквы и заучить писанные? Не лучше ли просто начать с рукописного шрифта?

А ведь мы до сих пор полагаем, будто для того, чтобы научиться писать, ребенок должен сначала выводить палочки. Это убеждение пустило глубокие корни. Находят естественным начинать с прямой линии и острых углов писание букв алфавита, которые все закруглены. И мы еще искренно удивляемся тому, как трудно устранить у начинающих угловатость закругленной буквы О! А сколько усилий потрачено нами, чтобы заставить ребенка заполнить целые страницы палочками и острыми углами!

Кому мы обязаны замечательным открытием, будто первый значок, который следует изображать, должен быть прямой линией? И почему мы так упорно подготовляемся к кривым при помощи углов?

Отрешимся на мгновение от этого предрассудка и поведем дело проще. Попробуем избавить молодые поколения от всяких усилий при изучении письма.

Необходимо ли начинать письмо с палочек? Одной минуты логического размышления достатачно, чтобы ответить: нет! Ребенок делает слишком много усилий, чтобы писать палочки. Первые шаги должны быть самыми легкими, а движение пера вверх и вниз по прямой линии есть самое трудное из всех его движений. Только профессиональный калиграф мог бы исписать страницу, не нарушив правильности палочек; лицо же пишущее посредственно, даст только сносное письмо. И в самом деле, прямая линия — единственная в своем роде: она выражает кратчайшее расстояние между двумя точками; а между тем всякое отклонение от этого направления дает линию непрямую, и эти бесчисленные отклонения много легче единственной черты, знаменующей совершенство. Если мы попросим нескольких лиц провести прямую линию на черной доске, то каждый проведет длинную линию — один начнет ее вести с одной стороны, другой с другой, но почти всем удастся провести прямую. Но если мы затем потребуем, чтобы линия была проведена в определенном направлении и начиналась с определенной точки, то правильность прямой окажется весьма сомнительной.

Почти все линии будут длинные, ибо только по инерции, с разбегу, линия пойдет прямо.

Если же мы потребуем, чтобы линии были короткие, заключенные в тесных границах, число неправильностей еще больше возрастет, так как ослабится инерция, помогающая сохранять прямизну взятого направления. Мы ведь еще требуем, чтобы пишущий держал орудие письма известным образом, а не так, как подсказывает человеку инстинкт!

Вот как мы подходим к первому акту письма, которому хотим научить детей. Мы требуем, чтобы наши палочки были параллельны, ставя перед ребенком трудную и бесплодную задачу, так как он не понимает значения всех этих деталей. В тетрадках дефективных детей во Франции (Вуазен также упоминает об этом явлении), я заметила, что страницы палочек оканчивались строчками с буквой С. Это показывало, что отсталый ребенок, ум которого обладает меньшей сопротивляемостью, чем ум нормального ребенка, понемногу истощал свои подражательные силы, и естественные усилия постепенно вступали на место движений, навязанных и стимулированных: прямая линия постепенно обращалась в кривую, все более похожую на букву С. Ничего подобного мы не видим в тетрадях нормальных детей, ибо они борются с внутренним импульсом до конца страницы и этим маскируют наш дидактический промах.

Но рассмотрим самопроизвольные, спонтанные рисунки нормальных детей: когда, например, ребенок, подобрав упавший сучек, чертит фигуру на песчаной дорожке сада, мы никогда не видим коротких прямых линий, а длинные, различно пересекающиеся кривые. Сеген наблюдал это самое явление, когда горизонтальная линия, начатая его учениками, превращалась в кривую, но приписывал этот феномен подражанию линии - горизонта!

Предполагать, будто палочки подготовляют к писанию букв алфавита, несообразно с логикой. Алфавит составлен из кривых, — значит, мы и готовиться к нему должны не изучением прямых линий.

Однако, возразят нам, в некоторых буквах алфавита встречаются прямые. Да, но это не причина начинать письмо с такой детали. Мы можем анализировать алфавитные знаки и открывать в них прямые и кривые линии, подобно тому, как, анализируя речь, мы находим грамматические правила. Но человек говорит, не взирая на эти правила: почему бы нам не писать независимо от этого анализа и без изучения элементов, составляющих букву? Было бы очень печально, если бы мы начинали говорить лишь после изучения грамматики. Это было бы вроде того, что изучать счисление бесконечно малых перед тем, как смотреть на звезды. Столь же нелепо думать, будто для обучения идиота письму мы должны познакомить его с абстрактным происхождением линий и с геометрическими проблемами!

Жалости достойно человечество, которому, чтобы писать, необходимо анализировать части знаков алфавита.

Наконец усилие, которое мы считаем необходимым для изучения письма, есть чисто искусственное усилие, обусловленное не письмом, но методом обучения письму.

Отрешимся на время от всякого догматизма в этой области. Забудем о культуре: нам сейчас не интересно знать, как человечество начало писать, и каково происхождение письма. Оставим в стороне выработанное веками убеждение в необходимости начинать письмо палочками; и постараемся быть столь же чистыми и непредубежденными духом, как сама истина, которую мы ищем.

Будем наблюдать индивида, который пишет, и попробуем проанализировать акты, выполняемые им при письме. Акты — т. е. механизмы, участвующие в процессе письма.

Это будет психофизиологическое изучение письма;

надо изучать не письмо, а пишущего индивида — субъекта, а не объекта. Прежде начинали с объекта, с изучения письма, и таким путем строили метод.

Метод же, отправляющийся от изучения индивида, будет безусловно оригинальным — он сильно будет отличаться от прежних методов. Он, действительно, отметит новую эру в письме, имея в основании антропологию.

И в самом деле, если бы я, предпринимая мои эксперименты с нормальными детьми, захотела дать название новому способу обучения письму, то даже не зная, какой получится результат, я назвала бы его антропологическим методом; но опыт подсказал мне другое наименование, которое представляется мне более естественным — "метод самопроизвольного письма".

Занимаясь с дефективными детьми, я заметила следующий факт: девочка-идиотка одиннадцати лет, с руками нормальной силы и подвижности, не умела научиться шить и даже сделать первый шаг — "стежок вперед иголку", заключающийся в том, что иголку пропускают сперва над, а потом под ушком, захватывая несколько ниток.

Я дала ребенку плести фребелевские коврики. В этом плетении полоска бумага пропускается в поперечном направлении под и над полосками бумаги, закрепленными с обоих концов. Меня поразила аналогия между этими двумя упражнениями и заинтересовало наблюдение над девочкой. Когда она научилась фребелевскому плетению, я опять усадила ее за шитье и с удовольствием убедилась, что теперь она в состоянии сделать стежок. С этой поры обучению шитью у нас обязательно предшествует регулярный курс фребелевского плетения.

Я видела, что движение руки, необходимое для шитья, подготовляет к шитью без шитья; что надо найти способ учить ребенка, как делать работу, перед тем, как он приступит к ней; особенно же — подготовить движения, выработать механизм при помощи повторных упражнений не в самой работе, но в подготовительных к ней действиях. После этого ученик может перейти к настоящей работе и в состоянии будет выполнять ее, не занимавшись ею предварительно.

Мне казалось, что таким путем мы можем научить и письму; и эта мысль чрезвычайно меня заняла. Меня поразила ее простота: как это я прежде не подумала о методе, который прямо подсказывало наблюдение над девочкой, не умевшей шить. Вспомнив, что я уже учила детей ощупывать контуры плоских геометрических вкладок, я решила теперь учить их ощупывать пальцами контуры букв алфавита.

Я заказала превосходный набор скорописных букв; малые буквы имели в высоту 8 см, большие были соответственно выше. Буквы были вырезаны из дерева толщиною в полсантиметра и выкрашены лаковой краской (согласные — голубой, а гласные — красной). Нижняя сторона букв была обита желтой медью. Кроме этого единственного экземпляра деревянного алфавита, мы завели множество карточек из бристольского картона, на которых буквы были изображены тем же цветом и в тех же размерах, что и деревянные. Эти нарисованные буквы мы группировали по контрастам и аналогиям формы.

Соответственно каждой букве алфавита у нас имелись картинки, изображавшие какой-либо предмет, название которого начиналось этой буквой. Рядом помещалась такая же печатная, но очень маленькая буква. Картинки закрепляли в памяти звук соответствующей буквы, а печатные буковки в соединении с рукописными облегчали впоследствии переход к чтению книг. Картинки эти, конечно, не новая мысль, но они дополняют систему, прежде не существовавшую. Такая азбука стоит очень дорого — при ручной работе до 250 франков.

В моем эксперименте всего любопытнее следующее: показав детям, как накладывать подвижные буквы на буквы, изображенные на картоне, я заставляла их повторно ощупывать буквы в направлении скорописи. Эти упражнения я разнообразила на множество ладов, и дети, таким образом, без письма изучали движения, необходимые для воспроизведения формы графического знака. Меня осенила мысль, до этой минуты не приходившая мне в голову — именно, что когда мы пишем, то выполняем два различных рода движения: кроме движения, воспроизводящего форму, мы еще действуем орудием письма. И в самом деле, отсталые дети, научась обводить формы всех букв, все еще не умели держать карандаш.

Чтобы держать в руках и уверенно водить палочкой, необходимо приобрести специальный мускульный механизм, независимый от движения письма; он работает одновременно с движениями, необходимыми для обрисовки различных букв. Следовательно, это особый механизм, который должен существовать одновременно с моторной памятью отдельных графических знаков. Побуждая отсталых детей к характерным для письма движениям, заставляя их ощупывать буквы руками, я механически упражняла психомоторные пути и закрепляла мускульное воспоминание о каждой букве. Мне оставалось еще подготовить мускульный механизм, необходимый для держания и управления орудием письма, и для этого я присоединила два новых упражнения к уже описанному упражнению: ребенок ощупывает буквы уже не одним указательным пальцем правой руки, но двумя — указательным и средним пальцами и обводит буквы деревянной палочкой, которую держит, как перо при письме.

В сущности, я заставляла его повторять одни и те же движения то с орудием в руках, то без него.

Как мы видели, ребенку приходилось запоминать зрительный образ начертанной буквы. Правда, пальцы его уже были подготовлены ощупыванием контуров геометрических фигур, но не всегда эта подготовка оказывалась достаточной. В самом деле, даже мы, взрослые, копируя рисунок на прозрачную бумагу, не умеем в совершенстве обводить линию, которую видим. Рисунок должен давать какое-нибудь механическое руководство карандашу, чтобы он в точности следовал черте, в действительности существующей только для глаза. Отсталые дети не всегда точно обводили рисунок пальцами или палочкой; дидактический материал не давал контроля работы или, вернее, давал ненадежный контроль глаза ребенка, который, конечно, мог видеть, идет ли карандаш по значку или нет. И мне пришло в голову, что орудие письма будет в точности следовать контурам букв, если я изготовлю буквы с желобками, по которым скользила бы палочка. Я сделала проект этого материала, но цена оказалась столь дорогой, что мне не удалось выполнить план. Проверив этот метод целым рядом опытов, я обстоятельно описала их учителям на моих лекциях дидактики, читанных в государственной Ортофренической школе. Лекции эти были литографированы во втором I году курса, и я храню их в количестве около ста экземпляров, как воспоминание прошлого.

Вот слова публично мною сказанные лет десять тому назад и сохранившиеся в литографированном виде у 200 народных учительниц, но не родившие в них ни одной плодотворной мысли, что с изумлением отметил проф. Феррери в одной статье.

"Мы показываем карточки с гласными буквами, раскрашенными в красный цвет. Ребенок видит перед собою неправильные фигуры, обведенные красками. Мы даем ему гласные буквы красного цвета, чтобы он накладывал их на буквы, изображенные на картоне. Мы заставляем его ощупывать деревянные буквы в направлении письма и называем каждую из них. Буквы на картоне расположены по аналогии формы:

о е а

i и

Затем мы, напр., говорим ребенку: "Найди о! Положи эту буквы на место". Потом: "Что это за буква?" И мы убеждаемся, что дети делают ошибку, когда только смотрят на букву, но правильно называют букву, ощупывая ее. При этом мы сделали любопытные наблюдения относительно различия индивидуальных типов: зрительного и моторного.

Мы заставляем ребенка ощупывать букву, нарисованную на картоне, — сперва одним указательным пальцем, потом указательным и средним, и наконец, деревянной палочкой, которую велим держать как перо: буква обводится в направлении письма.

Согласные раскрашены в синий цвет и расположены на карточках по аналогии формы; к этому материалу имеется подвижной алфавит из синего дерева, буквы которого накладываются на карточки описанным выше способом. Есть еще другая серия карт, на которых, кроме согласной, изображены один-два предмета, названия которых начинаются с нарисованной буквы. Рядом с рукописной буквой той же краской изображена печатная буква поменьше.

Учительница, называя согласные по фонетическому методу, указывает на букву, затем на карту, произнося название нарисованных на ней предметов и подчеркивая первую букву, как например, г...груша: "Дай мне согласную Г. Положи ее на место, ощупай ее" и т. п. При этом изучаются лингвистические дефекты ребенка.

Ощупыванием буквы в направлении письма начинается мускульное воспитание, подготовляющее к письму. Одна из наших девочек моторного типа, обученная по этому методу, воспроизводила все буквы пером, еще не умея всех узнавать. Оно писала их вышиной приблизительно в 8 см, с изумительной правильностью. Эта девочка отличалась и в рукоделиях.

Ребенок, который осматривает, узнает и ощупывает буквы в направлении письма, одновременно подготовляется и к чтению и к письму.

"Ощупывание букв и рассматривание их быстро закрепляет их образ, благодаря совместной работе чувств; позднее эти два акта разделяются: на созерцание (чтение) и на ощупывание (письмо). В зависимости от индивидуального типа, одни дети раньше выучиваются читать, а другие писать".

Итак, десять с лишком лет тому назад я поставила мой, метод обучения чтению и письму на те основы, которым он до сих пор следует. Меня сильно поразила в ту пору легкость, с которой ненормальный ребенок, получив в один прекрасный день кусок мела, каллиграфически вывел на черной доске твердой рукой буквы своего алфавита и, значит, писал в первый раз. Это случилось много раньше, чем я рассчитывала. Как я уже говорила, некоторые дети выписывали все буквы пером, не узнавая еще ни одной. У нормальных детей я также заметила, что мускульное чувство всего быстрее работает в младенчестве; вот почему маленьким детям так легко писать. Наоборот, чтение требует гораздо более продолжительного изучения и более высокого умственного развития, так как здесь требуется интерпретация знаков и модуляция акцентов голоса, которая делает слово понятным. Все это чисто умственная работа, между тем как в процессе письма под диктовку ребенок материально превращает звуки в знаки, и делает движения — работа всегда легкая и приятная для ребенка. Уменье писать у маленького ребенка легко и самопроизвольно, аналогично развитию разговорной речи, представляющей собою моторный перевод слышимых звуков. Чтение же, напротив, составляет часто абстрактной умственной культуры, интерпретацию идей в графических символах, а эта способность приобретается позднее.

Мои первые эксперименты с нормальными детьми начались в первой половине ноября 1907 г.

В двух "Домах ребенка" в Сан-Лоренцо я со дня их открытия, с 6 января и с 7 марта, применяла только игры, заимствованные из обыденной жизни, и воспитание чувств. Я не давала упражнений в письме, так как, подобно другим, держалась предрассудка, будто обучение письму и чтению надо начинать гораздо позже и во всяком случае избегать его до шести лет. Но дети явно требовали какого-нибудь исхода своим упражнениям, умственно развившим их в изумительной степени. Они уже сами умели одеваться, раздеваться и умываться. Они умели подметать полы, сметать пыль с мебели, убирать комнаты, открывать и закрывать ящики, вставлять ключи в замки; они умели расставлять предметы в шкафу в полном порядке; умели ухаживать за растениями, умели наблюдать предметы и "видеть" их руками. Многие из них приходили и прямо просили научить их писать и читать; даже несмотря на наш отказ, дети приходили и хвастали, что они умеют писать О на черной доске. Наконец многие из матерей стали просить нас, как о милости, учить детей писать, причем поясняли: "В ваших "Домах ребенка" дети просыпаются и так легко овладевают многими вещами, что если вы их только станете учить чтению и письму, они научатся очень скоро и будут избавлены от больших трудов, которых требует начальная школа". Эта уверенность матерей, что их крошки научатся читать и писать без труда, произвела на меня большое впечатление. Подумав о результатах, которых я добилась в школе для отсталых детей, я решила за августовские каникулы подготовиться к открытию классов в сентябре. Но, подумав, решила, что лучше будет возобновить в сентябре прерванные работы и отложить чтение и письмо до октября, когда откроются элементарные школы. В этом было то преимущество, что мы получали возможность сравнить успехи учеников первого элементарного класса с успехами наших детей при одновременном начале занятий.

В сентябре я стала искать мастера на требуемый дидактический материал, но не нашла никого. Один профессор рекомендовал мне обратиться в Милан, но это отняло бы много времени. Мне хотелось иметь хороший алфавит, вроде того, какой применялся у отсталых детей: из полированного дерева и металла. Я готова была удовольствоваться обыкновенными эмалированными буквами, какие встречаются в лавочных витринах, но и их не достала. Из металла никто не хотел их делать. В одной профессиональной школе мне было вызвались сделать из дерева буквы с желобками, но потом отказались от этой трудной работы.

Так прошел весь октябрь. Ученики первого элементарного класса уже исписывали страницы палочками, а мои все еще ждали. И вот я решила вырезать с учительницами из бумаги большие буквы и попросить одну из них грубо раскрасить их на одной стороне голубой краской. Что же касается ощупывания букв, то я догадалась вырезать буквы из наждачной бумаги и наклеить их на гладкий картон — получились бы предметы, очень сходные с теми, какие применялись в первых упражнениях моих детей в тактильном чувстве.





Последнее изменение этой страницы: 2016-04-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.236.156.34 (0.02 с.)