Чем близок или интересен вам этот автор.

Чем близок или интересен вам этот автор?

 Он вел довольно замкнутую жизнь, не был публичным человеком, почти никогда не давал интервью, ненавидел всю эту публичность, которую и я не приемлю…

Он был прекрасен и ужасен одновременно, и пьесы у него такие… Персонажи их - странные «маленькие» люди, словно кочующие из одной в другую. Как и у Антона Павловича – у него тоже кочующие архетипические образы. И кажется, бесконечные эти Опс и Опля, Якиш и Пупче – странные со странными именами – полудети, полуклоуны, полутрагики, полубоги, полудьяволы, какие-то позднеобэриутские типчики проглядывают в разных пьесах и передают друг другу приветы. Тем не менее, пьесы все разные – имеют разный аромат, наполнение; одни – полиричнее, другие - посентиментальнее, третьи – трагические, четвертые – беспощадные. 

Чем вас «зацепила» именно эта пьеса – «Трепет моего сердца»?

Спектакль «Трепет моего сердца», который я сейчас ставлю, должен был бы называться «ВСТРЕПЕЩИ моё сердце» в дословном переводе с иврита. Даже не «встревожь», а именно «встрепещи», но это, к сожалению, не очень афишно, что ли…Думаю, что в перефразировании значения была провокация пьесу как-то облегчить и идти за какой-то анекдотической ее составляющей: историей про некоего некулёмого и странного человека, который, дурак, не видит, как его обманывает любимая им женщина и всё-всё-всё окружение… В пьесе четыре главных героя, и есть над чем посмеяться нам – таким же, как они, в каждом из нас есть черты этих персонажей. Потом, чем больше я стал вчитываться в пьесу, тем больше находил глубин и элементов какого-то мифа, который создал сам Левин. Мифа о человеке, который не разуверился, а, как ни странно, поверил в ту правду, которую ему являет любимая женщина, выдающая себя за певицу, а, на самом деле – «недопевица», в конце пьесы – официантка… Глагол «любить» очень важный для этой пьесы. В центре - судья Ламка, обнаруживший не только острую потребность любить, но Служить своей любви, своей любимой, сделав это служение собственной судьбой. Да, своего рода донкихотство, а она в некотором смысле - Дульсинея. Но сердце Лалалалы не трепещет… Ламка для нее - пёс, он для нее - константа, он для нее - тот самый фонарь у окна, он для нее - охранник, ангел, но не мужчина… И в этом драма, ее драма.

В пьесе говорится, что у Ламки есть какой-то свой дом, где он производит работу над освоением диеты…

Да, но на самом деле его дом – там, под ее окном, его дом – это ждать. Его место – рядом с Лалалалой, а ее - всегда не здесь, всегда там, в блестках, в поклонении других, в плавании, в полетах… Вот в чем трагизм и абсурдность этой пьесы. Она все время уходит и возвращается, а он ее ждет. То есть ждать ее под окном для него и есть – ЖИТЬ. В начале, как у Данте в «Божественной комедии»: сам Данте пошел за Беатриче и написал Божественную комедию не тогда, когда он полюбил сам, а тогда, когда почувствовал, что любим, так и Ламка ожил и начал свое подлинное движение, когда ощутил, что «…она от меня без ума! Даже удивительно, что до сих пор я не прочёл в какой-нибудь газете: «В судью влюбились!». А потом все становится сложнее и иллюзорнее… С течением этой пьесы понимаешь, что само ожидание Лалалалы и является жизнью, которое даже с судьбой соединяется. И он совсем не маленький человек. Он - большущий человек, который всегда, даже за рамками бытия, будет ждать под окном свою женщину.