ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Маршалловы острова, атолл Бикини, пятница, 1 марта 1946 года



 

Утром она снова нашла от него конверт. Без письма. В нем лежала только маленькая черная пуговица. За ужином они сидели вместе, но Эндрю был полностью погружен в свои мысли.

– Тебя что-то беспокоит? – спросила она, когда он в третий раз не ответил на ее вопрос.

– Нет, нет, Анна, со мной все в порядке, только... – начал он, сердито глядя на солдата, который хотел было к ним подсесть. – Пойдем отсюда...

Они прошли к опустевшему пляжу. Сели. Эндрю нервно ковырял носком ботинка песок.

– Ты помнишь Хиросиму и Нагасаки? – вдруг спросил он.

Анна удивленно посмотрела на него.

– Как ты можешь спрашивать?! Такое не забывается, Эндрю! Только чудовищу могла прийти в голову такая дьявольская мысль! Кому вообще это понадобилось?! – крикнула она.

– Ты спрашиваешь, кому? – произнес он изменившимся голосом, в котором ей почудились грусть, разочарование и злость. – Чудовища, как ты его назвала, не существует, – сказал он, стиснув зубы, – но без одного человека этой бомбы не было бы. Во всяком случае, сейчас.

– И кто же это?

– Мой друг, мой идеал ученого и мой учитель одновременно – Энрико Ферми. Тебе, должно быть, трудно себе это представить, – в его голосе звучала отчужденность, – но я горд, что был участником этого, как ты его называешь, дьявольского проекта. Я посвятил ему несколько лет жизни. А ты говоришь, что я помогал чудовищу. Дьявол не Ферми. Не он! Дьяволом был твой Гитлер. Если бы такая бомба оказалась у него раньше, чем у нас, еще один Аушвиц был бы построен в Америке. Скорее всего, где-нибудь под Нью-Йорком, ведь там так много евреев, которых следует расстрелять, уморить голодом, задушить газом и сжечь.

Анна ощутила резкую боль в груди. А потом тупую, как от удара в живот. Она старалась не смотреть на Эндрю. Ей не хотелось показывать ему, что она чувствует. Она встала и медленно пошла к кромке воды. Бродила там и глубоко, ритмично дышала. Это всегда помогало ей побороть приступ страха, не допустить взрыва неконтролируемой ярости и даже иногда – облегчить боль во время менструации. Она нагнулась, набрала в сложенные ковшиком ладони воды и сполоснула лицо. Эндрю подошел и обнял ее сзади, положив руки ей на живот. Она стояла неподвижно.

– Анна, я не хотел тебя обидеть. Я так не думаю. Не думаю, – шептал он, целуя ее в шею. – Мне просто стало больно, очень больно, когда ты отнесла все, что я делал в течение последних двух лет, к... к проделкам дьявола.

Она стояла, опустив руки, и плакала.

– Эндрю, Гитлер не был моим. Я его лишь застала. Он не был своим ни для моей матери, ни для отца, ни для бабушки. Они были вынуждены мириться с его существованием и с его паранойей. Я понимаю, тебе трудно это понять, ты ведь там не жил. И не можешь себе представить, что в Германии были люди, которые не вскидывали правую руку вверх. Их было немного, но они были. Не вскидывали. С твоей точки зрения их было слишком мало. По-твоему, им следовало биться головой о стену? Ты бы этого хотел? Да? Ты понятия не имеешь, какой высокой и крепкой была эта стена, и не представляешь, как быстро она погребла бы их под собой. Твои слова причинили мне боль, Эндрю. В нашем доме однажды появился Лукас. Маленький мальчик... Впрочем, не будем об этом. Я не хочу сейчас об этом говорить, – добавила она, махнув рукой. – Прости меня за мои слова. Я не знала, что ты...

– Ты и не могла знать, – прервал он ее, – никто не должен об этом знать.

– А сейчас могу? Ты расскажешь мне? – спросила Анна, повернувшись к нему.

Она протянула ему руку, но отстранилась, когда он попытался ее поцеловать. Они сели на песок.

– Расскажешь? – спросила она снова.

– Это физика, Анна. История этой бомбы – рассказ о физике. Я не уверен, что это хорошая тема для беседы с женщиной, тем более на пляже.

– Я обожаю, когда ты рассказываешь о физике. Ты тогда забываешь обо всем на свете. Мне это очень нравится, – ответила она шепотом.

Он посмотрел на нее, опустил глаза и стал перебирать в пальцах песок.

– Ферми прилетел в Штаты в декабре тридцать восьмого. Из Стокгольма. Там он получил Нобелевскую премию и прямо оттуда отправился в Нью-Йорк. Его жена была еврейкой. В Италии под властью Муссолини ей грозили репрессии. Спустя месяц, двадцать девятого января 1939 года, я встретил Энрико на научной конференции в Вашингтоне. Он делал сообщение об экспериментах по расщеплению атома. Я разбираюсь в расщеплении атома. Мне кажется, из того, что я знаю, лучше всего я разбираюсь именно в этом. Ферми сумел расщепить атом. Если ты будешь обстреливать пучком нейтронов атом, некоторые из этих нейтронов попадут в ядро и разобьют его на две части. Потом из этих частей высвободятся еще нейтроны, два или три, и, попадая в следующие ядра урана, снова их разобьют. Это предвидел и точно описал в своих статьях Лео Силард, наш, мой и Ферми, друг. Лео по происхождению венгерский еврей, который, спасаясь от преследований, сбежал в тридцать третьем из Берлина сначала в Вену, а потом через Англию добрался до Америки. Он великолепный теоретик, он знал всех, кто работал в Берлине с Эйнштейном. Именно в его публикациях впервые появились такие термины, как «цепная реакция» и «критическая масса». И именно Лео предвидел и описал атомную бомбу. Ферми всего лишь решил воплотить в жизнь его идею. Я уважаю Лео, хотя дружить мы перестали. После Хиросимы он прекратил с нами общаться, а после Нагасаки стал нас резко критиковать. Но это так, к слову, – добавил Эндрю с грустью. – Вернемся к расщеплению атома... В результате каждого такого деления возникает энергия. На первый взгляд небольшая. Можно высчитать, сколь она велика, а точнее сказать, сколь мала. Эйнштейн сделал это при помощи своей знаменитой формулы MC2. Этой энергии хватит только для того, чтобы пошевелить песчинку. Но с другой стороны, это огромная энергия. Когда атом кислорода соединяется с другим атомом кислорода, возникает в сто миллионов раз меньше энергии. В сто миллионов раз меньше! При расщеплении одного ядра атома урана – а Ферми расщеплял уран – энергия получается в сто миллионов раз больше. Если расщепить сто миллионов атомов урана, один за другим, в цепной реакции, можно сдвинуть с места миллионы песчинок. А если расщепить биллионы атомов – то биллионы. Если собрать биллион биллионов атомов урана и вызвать цепную реакцию, можно заставить содрогнуться малюсенький кусочек этого пляжа. Атомы маленькие, очень маленькие. Зато их очень много...

Эндрю взял в руку немного влажного песка и слепил из него шарик величиной с теннисный мяч.

– Примерно в таком количестве урана содержится энергия, – сказал он, отбросив шарик, – которая могла бы смести с поверхности земли весь Нью-Йорк. Лео об этом знал, Ферми тоже. Каждый, кто хоть немного разбирается, знает об этом. Как и физики в Германии. Мы отдавали себе отчет в том, что немецкие физики: Ган, Штрассман, фон Вайцзеккер и Гейзенберг, – тоже работают над этой проблемой. Роберт Фурман, руководитель специально созданной в Пентагоне разведывательной группы, проинформировал нас, что Германия интенсивно накапливает урановую руду. Когда в сороковом году вермахт оккупировал нейтральную Бельгию, в руках у немцев оказалась фирма «Юнион Миньер дю О-Катанга», главный экспортер урановой руды в мире. Следует помнить, что только особый изотоп урана годится для того, чтобы его расщепить. Это, в свою очередь, предвидел и описал датчанин Нильс Бор. В урановой руде на нашей планете этот изотоп смешан с другими изотопами. И он составляет минимальную часть руды. А более девяноста девяти ее процентов не годится для расщепления. Поэтому главное – выделить этот изотоп и передать его нам. Дело непростое и очень дорогостоящее. Несмотря на письма и заявления Ферми, американское правительство долго этого не понимало. И только когда после трагедии в Пёрл-Харборе Эйнштейн обратился лично к Рузвельту, все изменилось. В Вашингтоне наконец поняли, что Германия тоже работает над бомбой. Началась гонка, возник особый проект «Манхэттен», конечной целью которого стало создание атомной бомбы. Это был самый секретный проект в истории Соединенных Штатов. С фабрики в Окридже, штат Теннеси, нам стали присылать, грамм за граммом, уран, пригодный для расщепления. В ноябре сорок второго я переехал в Чикаго. Мне было запрещено с кем бы то ни было говорить об этом. Однажды мы с Ферми и Силардом отправились в джазовый клуб. Представь себе мой ужас, когда я совершенно случайно столкнулся там со Стэнли. В Чикаго Ферми, Силард и я строили атомный реактор. Чтобы нейтроны врывались в ядро урана, необходимо сначала их замедлить. Это предвидел в своей теории Ферми. Для этой цели хорошо подходит графит. Нам требовалось много места. Расщепляемый уран нужно поместить в графитовые кирпичи. Кирпичи должны находиться на определенном расстоянии друг от друга. Из наших кирпичей мы сложили эллипсоидальную конструкцию высотой в три метра и шириной в восемь. В Чикагском университете для нашей цели больше всего подошел зал для игры в сквош под западной трибуной стадиона. В центре города, второго декабря 1942 года, мы осуществили первую контролируемую ядерную реакцию. Это казалось безумием. В центре Чикаго! Представляешь?! Но Ферми не сомневался в своих расчетах, Лео с самого начала был во всем уверен, а я им безгранично доверял. Я же рассчитал размеры эллипсоида, и они не стали пересчитывать. И все же для большей уверенности мы поставили на вершине нашего реактора трех человек, у каждого из которых было ведро, наполненное сульфатом кадмия. Дело в том, что реакция расщепления может выйти из-под контроля. Если это произойдет в бомбе – это хорошо, но если во время экспериментов – очень плохо. Чтобы контролировать реакцию, нужно каким-то образом перехватить нейтроны, которые излучаются из ядер атомов урана. Кадмий прекрасно для этого подходит. Реакция длилась четыре с половиной минуты. Мы отмерили полватта энергии, переведенной в некоторое количество тепла. Мизерные полватта. Если и было жарко в нашем холодном зале, то уж точно не от этой половины ватта. Она не согрела бы и замерзшего муравья. Нам было жарко от возбуждения. Это было так необычно, хотя мы все тысячу раз просчитали. Это было так, словно мы подсмотрели в карты господа Бога, когда он создавал вселенную, и пошли ва-банк...

Эндрю умолк. Встал и пошел по пляжу к воде. Анна закурила сигарету, посмотрела на кучку песка, которая осталась от брошенного им песчаного шарика. Она понимала его энтузиазм и возбуждение. Такие чувства испытываешь, когда занимаешься чем-то действительно важным для тебя. Ее отец тоже был способен месяцами жить в своем мире, когда занимался своими проектами. Но отец никогда бы не согласился участвовать в том, что могло кого-то обидеть, унизить, ранить, а тем более убить...

 

С каким отвращением отец надевал мундир, когда его призвали... Они с матерью провожали его на вокзал. Его лицо отражало безграничную грусть и стыд. Ему было противно стоять перед ними в этом мундире. Он чувствовал себя в нем, как клоун на похоронах. Но он был вынужден сделать это ради них. Выбор был невелик: тюрьма или мундир. Тюрьма означала бы преследование жены, матери и дочери. Всей семьи. Теперь Анне иногда кажется, что отец умер уже там, на вокзале в Дрездене, еще до того, как состав отправился под Сталинград. Она не может представить себе, чтобы он в кого-то стрелял...

 

Очнувшись от воспоминаний, она посмотрела на океан. Эндрю нигде не было видно. Она испугалась. Встала и подошла к воде.

– Эндрю! Эндрю, где ты, Эндрю?! – в панике кричала она.

Неожиданно он появился рядом.

– Я здесь.

– Эндрю, прошу тебя, не делай так больше! Никогда не делай, – шептала она, жадно целуя его лицо и волосы.

Он обнял ее. Прижавшись друг к другу, они шли по пляжу.

 





Последнее изменение этой страницы: 2017-02-17; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 18.213.192.104 (0.011 с.)