ПРОШЛОЕ ТОЙ СТРАНЫ, КУДА НАПРАВЛЯЮТСЯ ПУТЕШЕСТВЕННИКИ



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

ПРОШЛОЕ ТОЙ СТРАНЫ, КУДА НАПРАВЛЯЮТСЯ ПУТЕШЕСТВЕННИКИ



 

На следующий день, 27 января, пассажиры брига «Маккуори» расположились в его тесной рубке. Уилл Холли, конечно, не предложил женщинам своей каюты, но об этом жалеть не приходилось, ибо эта берлога была достойна медведя, который в ней жил.

В половине первого дня, при наступлении отлива, стали сниматься с якоря. Лишь с большим трудом удалось оторвать его ото дна. С юго‑запада дул умеренный ветер. Стали ставить паруса. Пятеро матросов брига не торопились. Вильсон хотел было помочь команде, но Холли остановил его, грубо сказав, чтобы он не вмешивался не в свое дело. Он, Холли, привык сам со всем справляться и не просит ни помощи, ни советов.

Последнее относилось к Джону Манглсу. Молодой капитан, видя, до чего неискусно орудуют матросы снастями, не мог порой не улыбаться. Джон понял намек Холли и решил, что вмешается, хотя бы и непрошеным, лишь в том случае, если судну из‑за неловкости команды будет грозить опасность.

Наконец пятеро матросов, понукаемые бранными окриками хозяина, все‑таки подняли все паруса. «Маккуори» под нижними парусами, марселями, брамселями, бизанью и кливерами вышел левым галсом в открытое море. Но несмотря на обилие парусов, бриг едва двигался. Со своим слишком закругленным носом, широким дном и тяжелой кормой «Маккуори» был неуклюжим – вот уж настоящая калоша!

Пришлось с этим мириться. К счастью, как ни плохо шел «Маккуори», а через пять, самое большее шесть дней он все же должен был бросить якорь на рейде Окленда.

В семь часов вечера скрылись из виду берега Австралии и маяк иденского порта. Море было довольно бурным, и бриг сильно качало. Он тяжело зарывался в волны. От такой качки пассажирам в рубке приходилось плохо. Но выйти на палубу было невозможно из‑за сильного ливня. Они оказались в вынужденном заключении. Каждый погрузился в свои думы. Говорили мало. Только леди Элен и Мери Грант иногда обменивались несколькими словами. Гленарвану не сиделось, и он расхаживал из угла в угол. Майор же не двигался с места. Джон Манглс, а с ним и Роберт время от времени выходили на палубу понаблюдать за морем. Ну, а Паганель бормотал в своем углу какие‑то непонятные бессвязные слова.

О чем думал почтенный географ? О Новой Зеландии, куда влекла его судьба. Паганель перебирал в уме ее историю, и перед его глазами воскресало прошлое этой мрачной страны.

Но случалось ли за всю историю что‑нибудь, что позволило бы первооткрывателям этих островов видеть в них материк? А современный географ и моряк – могли ли они назвать их материком? Как видим, Паганель опять и опять возвращался к толкованию письма капитана Гранта. Это была просто одержимость, навязчивая идея. После Патагонии, после Австралии его воображение, подстегнутое каким‑то словом, уцепилось за Новую Зеландию. Но вот одно, только одно смущало его.

– Contin… contin… – повторял он. – Ведь это же значит continent – материк.

И он стал припоминать мореплавателей, обследовавших эти два больших острова южных морей.

13 декабря 1642 года голландец Тасман, открыв Землю

Ван‑Димена, подошел к неведомым до того берегам Новой Зеландии. В течение нескольких дней он плыл вдоль этих берегов, а 17 декабря его суда вошли в просторную бухту, в глубине которой виднелся узкий пролив, разделявший два острова.

Северный из них был остров Те‑Ика‑а‑Мауи, что значило по‑зеландски «рыба мауи». Южный остров носил название Те‑Вахи пунаму, то есть «страна зеленого камня». Абель Тасман послал на берег шлюпки, и они вернулись в сопровождении двух пирог с кричащими туземцами. Дикари эти были среднего роста, с коричневой или желтой кожей, тощие, с резкими голосами; их черные волосы, связанные на японский лад, были увенчаны большим белым пером.

Эта первая встреча европейцев с туземцами, казалось, обещала прочные дружеские отношения. Но на следующий же день, когда одна из шлюпок разыскивала новую стоянку, поближе к берегу, на нее набросилось множество туземцев на семи пирогах. Шлюпка накренилась и наполнилась водой. Командовавшего шлюпкой боцмана ударили грубо отточенной пикой в шею. Он свалился в море. Из шести матросов четверо было убито. Двоим остальным и раненому боцману удалось доплыть до своих судов и спастись.

После этого зловещего происшествия Тасман стал немедленно сниматься с якоря. Туземцам он отомстил лишь несколькими мушкетными выстрелами, которые, по всей вероятности, в них не попали. Тасман ушел из этой бухты, за которой осталось название бухты Убийц, поплыл вдоль западного побережья и 5 января бросил якорь у северной оконечности острова. Но здесь сильный прибой, а также враждебное отношение дикарей не дали ему запастись водой, и он окончательно покинул эту страну, дав ей название Земля Штатов – в честь голландских Генеральных Штатов.

Голландский мореплаватель назвал так эти земли потому, что воображал, что они граничат с островами того же имени, открытыми к востоку от Огненной Земли, у южной оконечности Америки, и считал, что он открыл Великий южный материк.

«Моряк семнадцатого века еще мог назвать эту землю материком, но не моряк девятнадцатого! – твердил себе Паганель. – Нет! Тут есть что‑то для меня непонятное!»

В течение более чем ста лет никто не вспоминал о сделанном Тасманом открытии. Новая Зеландия словно и не существовала, когда к ней пристал под 35° 37' широты французский мореплаватель Сюрвиль. Сначала он не имел оснований жаловаться на туземцев. Но вот подул сильный ветер, на море разыгралась буря, и лодка, перевозившая больных матросов, была выброшена на берег бухты Приют. Здесь туземный вождь Наги‑Нуи прекрасно принял французов и даже угощал их в своей собственной хижине. Все шло хорошо, пока не была украдена одна из шлюпок Сюрвиля. Сюрвиль тщетно требовал возвращения ее и решил в наказание за воровство спалить всю деревню. Эта ужасная и несправедливая месть, несомненно, сыграла роль в тех кровавых расправах, которые потом имели место в Новой Зеландии.

6 октября 1769 года у этих берегов появился капитан Кук. Он поставил на якорь судно «Индевор» в бухте Тауэ‑Роа и пытался завоевать расположение туземцев. Но чтобы общаться с людьми, надо было захватить их. И Кук, не колеблясь, взял в плен двух или трех туземцев, чтобы, так сказать, насильно оказать им благодеяния. Осыпав подарками пленных, Кук отправил их на берег. Вскоре множество туземцев, соблазненных их рассказами, добровольно явились на судно и обменялись товарами с европейцами. Через несколько дней Кук отправился в большую бухту Хаукс‑Бей на восточном берегу Северного острова. Здесь его встретили воинственные туземцы с криками и угрозами. Их пыл зашел так далеко, что пришлось усмирить его пушечным залпом.

20 октября «Индевор» стал на якоре в бухте Токо‑Малу. На берегу ее обитало мирное племя в двести человек. Ботаники, бывшие на судне, произвели в этой местности полезные исследования, причем туземцы переправляли их на берег на своих пирогах. Кук посетил два селения, обнесенных частоколами, брустверами и двойными рвами, которые говорили об умении туземцев строить оборонительные сооружения. Главное их укрепление возвышалось на скале, которая во время сильных приливов делалась настоящим островом. И не просто островом: волны не только окружали ее, но даже с ревом прорывались сквозь естественную арку в шестьдесят футов вышиной, на которой держалась эта неприступная крепость.

Кук пробыл в Новой Зеландии пять месяцев. 31 марта он покинул ее, собрав много растений, образцов утвари, этнографических сведений и дав свое имя проливу, разделяющему два острова. Ему предстояло еще вернуться сюда во время позднейших путешествий.

И действительно, в 1773 году мореплаватель снова появился в Хаукс‑Бей. На этот раз он стал свидетелем каннибализма. о, надо сказать, что его товарищи сами подстрекали дикарей. Офицеры нашли на берегу останки убитого молодого туземца, принесли их на судно, «сварили» и предложили дикарям, которые жадно набросились на эту пищу. Какая гнусная прихоть – готовить людоедское угощение!

Во время своего третьего путешествия Кук снова посетил эти места, к которым он питал особое пристрастие. Мореплаватель непременно захотел закончить здесь гидрографические съемки. Навсегда покинул он Новую Зеландию 25 февраля 1777 года.

В 1791 году Ванкувер в течение двадцати дней стоял на якоре в Бей‑оф‑Айлендс. Но он ничего не внес нового в естествознание и географию. В 1793 году д'Антркасто сделал на протяжении двадцати пяти миль съемку северного побережья Те‑Ика – а‑Мауи. Капитаны торгового флота Хаузен и Дальримп, а позднее Баден, Ричардсон, Муди появлялись ненадолго у этих островов. Доктор Севедж за пять недель собрал в Новой Зеландии немало интересных сведений о нравах ее обитателей.

В 1805 году племянник вождя Ранги‑Ху, смышленый Дуа – Тара, отправился в море на судне «Арго» под командой капитана Бадена, которое стояло тогда в Бей‑оф‑Айлендс.

Быть может, приключения Дуа‑Тара послужат в будущем сюжетом героической поэмы для какого‑нибудь новозеландского Гомера. Приключения эти изобиловали бедами, несправедливостями и дурным обращением. Вероломство, заключение, побои, ранения – вот что пришлось испытать бедному дикарю за его верную службу. Какое представление должен был получить он о людях, считавших себя цивилизованными!

Дуа‑Тара привезли в Лондон и сделали матросом последнего разряда, предметом издевательств для всей команды. Несчастный юноша не перенес бы таких мук, если бы не преподобный Марсден. Этот миссионер увидел в юном дикаре сметливость, отвагу, необыкновенную кротость и приветливость и заинтересовался им. Он добыл для родины своего любимца несколько мешков зерна и орудия для обработки земли, но все это у бедняги было украдено. Злоключения и муки снова обрушились на несчастного Дуа‑Тара, и только в 1814 году ему удалось вернуться в страну предков. Но как раз тогда, когда после стольких превратностей судьбы он собирался изменить жестокие обычаи своей родины, его в возрасте двадцати восьми лет настигла смерть. Несомненно, это непоправимое несчастье на долгие годы задержало культурное развитие Новой Зеландии. Ничто не может заменить умного, хорошего человека, в сердце которого сочетаются любовь к добру и любовь к родине!

До 1816 года Новой Зеландией никто не интересовался. В этом году Томсон, в 1817 году Николас, в 1819 году Марсден обследовали различные местности обоих островов, а в 1820 году Ричард Крюйс, капитан 84‑го пехотного полка, пробыл на островах десять месяцев и собрал за это время много ценных материалов о нравах туземцев.

В 1824 году Дюперре, командир судна «Кокий», простоял пятнадцать дней на якоре в Бей‑оф‑Айлендс и встретил самое дружелюбное отношение со стороны туземцев.

После него, в 1827 году, английскому китобойному судну «Меркурий» пришлось обороняться от туземцев. А в том же самом году капитан Диллон во время двух своих стоянок был встречен туземным населением чрезвычайно гостеприимно.

В марте 1827 года командир судна «Астролейб», знаменитый Дюмон‑Дюрвиль, не имея при себе никакого оружия, смог благополучно провести несколько дней на берегу, среди новозеландцев. Он обменялся с ними подарками, слушал их пение, спал в их хижинах и спокойно выполнил свои интересные работы по съемкам, результатом которых были столь полезные для флота карты.

На следующий год английский бриг «Хоус», которым командовал Джон Джеймс, сделал стоянку в Бей‑оф‑Айлендс, направился к Восточному мысу. Здесь англичанам много пришлось вытерпеть от вероломного вождя по имени Энараро. Некоторые из спутников Джона Джеймса погибли ужасной смертью.

Из этих противоречивых происшествий, из этой смены кротости и жестокости следует сделать тот вывод, что часто жестокость новозеландцев была лишь местью. Хорошее или дурное отношение туземцев зависело от того, хороши или дурны были капитаны. Конечно, бывали и нападения ничем не оправданные, но большей частью они являлись местью, вызываемой самими европейцами. Наказаны же бывали, к несчастью, те люди, которые этого не заслуживали.

После Дюрвиля этнография Новой Зеландии была дополнена отважным исследователем, двадцать раз объехавшим весь земной шар, бродягой, цыганом от науки, – английским ученым Ирлем. Он побывал в неисследованных дотоле местностях обоих островов, причем хотя сам и не имел оснований жаловаться на туземцев, но не раз был свидетелем того, как они лакомились человеческим мясом. Новозеландцы с отвратительной алчностью пожирали друг друга.

Те же сцены людоедства наблюдал в 1831 году во время стоянки в Бей‑оф‑Айлендс и капитан Лаплас. Бои туземцев между собой стали несравненно грозней, ибо дикари уже выучились владеть с удивительным искусством огнестрельным оружием. Поэтому когда‑то цветущие, густо населенные местности острова Те‑Ика‑а‑Мауи превратились в настоящие пустыни. Целые племена исчезли, как исчезает стадо овец, которых жарят и поедают. Тщетно пытались миссионеры победить эти кровавые инстинкты. Начиная с 1808 года миссионерское общество посылало своих самых искусных агентов – такое название им весьма подходит – в главные поселения Северного острова. Но дикость новозеландцев пресекла все попытки основать миссии. Только Марсден, покровитель Дуа‑Тара, Холл и Кинг высадились в 1814 году в Бей‑оф‑Айлендс и купили у местных вождей участок в двести акров за дюжину железных топоров. Там разместилась миссия англиканского общества.

Первые шаги были трудными. Но все же туземцы не лишили жизни миссионеров. Они приняли их заботу и их учение. Смягчились даже самые суровые. В сердцах, прежде чуждых человечности, пробудилась благодарность. Однажды, в 1824 году, новозеландцы даже защитили своих священников от грубости матросов, которые оскорбляли миссионеров и угрожали им.

Итак, через некоторое время миссии добились успехов, несмотря на разлагающее влияние, которое оказывали на население каторжники, бежавшие из Порт‑Джексона. В 1831 году миссионерская газета писала о двух значительных миссиях: одна из них в Киди‑Киди, на берегу канала, ведущего в Бей‑оф‑Айлендс, а другая – в Паи‑Хиа, на берегу реки Кава‑Кава. Под руководством миссионеров туземцы прокладывали дороги, прорубали просеки в огромных лесах, перекидывали мосты через реки. Все миссионеры поочередно отправлялись проповедовать благую веру в глухие племена, строя из тростника и коры часовни, школы для детей; и над крышей этих простых сооружений развевался флаг миссии с изображением креста и словами «Ронго‑Паи», то есть «Евангелие» по‑новозеландски.

По существу, влияние миссионеров не распространилось дальше ближайших селений. Вне его остались все кочующие племена. Только христиане отказались от людоедства, да и тех не следовало подвергать слишком сильному искушению. Кровавый инстинкт еще не умер в них.

В этих диких местах не прекращается война. Новозеландцы не похожи на забитых австралийцев, которые убегают перед нашествием европейцев, – они сопротивляются, защищаются, ненавидят захватчиков. В данное время эта неукротимая ненависть побуждает их набрасываться на английских эмигрантов. Будущее этих больших островов в руках случая. Их ждет или быстрая цивилизация, или века дремучего варварства – в зависимости от того, кто победит в войне.

Так Паганель, горя нетерпением поскорее добраться до Новой Зеландии, восстанавливал в своей памяти ее историю. Но увы, ничто в ней не давало ему права называть эти два острова континентом. И если некоторые слова документа снова воспламеняли воображение нашего географа, то два злополучных слога «кон‑ти» упорно останавливали его на пути к новой расшифровке.

 

Глава III

НОВОЗЕЛАНДСКИЕ ИЗБИЕНИЯ

 

За четыре дня плавания «Маккуори» не прошел еще и двух третей пути от Австралии до Новой Зеландии. Уилла Холли мало заботило управление судном, сам он ничего не делал. Показывался он редко, и пассажиры на это отнюдь не жаловались. Никто ничего не имел бы против того, чтобы он проводил время у себя в каюте, но грубиян‑хозяин ежедневно напивался джином и бренди. Команда охотно следовала его примеру, и никогда ни одно судно не плыло так, как «Маккуори» из Туфоллд‑Бей, положившись только на милость судьбы.

Эта непростительная беспечность заставила Джона Манглса быть настороже. Не раз Мюльреди и Вильсон бросались выправлять руль, когда бриг заносило и он готов был лечь набок. Подчас Уилл Холли обрушивался за это на обоих матросов со. страшной бранью. Те были не склонны терпеть, и им очень хотелось скрутить пьяницу и засадить его на дно трюма до конца перехода. Но Джон Манглс, правда не без труда, сдерживал справедливое негодование своих матросов.

Разумеется, положение судна не могло не заботить молодого капитана. Но, не желая тревожить Гленарвана, он поделился своими опасениями лишь с майором и Паганелем. Мак‑Наббс дал ему тот же совет, что Мюльреди и Вильсон, только в других выражениях.

– Если вам это кажется нужным, Джон, – сказал майор, – вы должны без колебаний взять на себя командование, или – если хотите – руководство судном. Когда мы высадимся в Окленде, этот пьяница снова станет хозяином своего брига и тогда сможет переворачиваться, сколько душе его будет угодно.

– Конечно, мистер Мак‑Наббс, я так. и поступлю, когда это будет безусловно необходимо, – ответил Джон Манглс. – Пока мы в открытом море, достаточно одного надзора. Ни я, ни мои матросы не покидаем палубы. Но если этот Уилл Холли не протрезвится при приближении к берегу, я, признаться, окажусь в очень затруднительном положении.

– Разве вы не сможете взять верный курс? – спросил Паганель.

– Это будет не так‑то легко сделать, – ответил Джон. – Трудно поверить, но, представьте, на этом судне нет морской карты.

– Неужели?

– Это действительно так. «Маккуори» совершает каботажное плавание только между Иденом и Оклендом, и Уилл Холли так изучил эти места, что ему не нужны вычисления.

– Он, вероятно, думает, что бриг сам знает дорогу и идет куда надо, – сказал Паганель.

– Ох, что‑то я не верю в суда, которые идут сами собой, – отозвался Джон Манглс. – И если вблизи берегов Уилл Холли будет пьян, нам придется нелегко.

– Будем надеяться, что, подходя к земле, он образумится, – сказал Паганель.

– Значит, если понадобится, вы не сможете ввести «Маккуори» в Оклендский порт? – спросил Мак‑Наббс.

– Без карты побережья это невозможно. Тамошние берега чрезвычайно опасны. Это цепь неправильных и причудливых фиордов, напоминающих фиорды Норвегии. Там много рифов, и, чтобы избежать их, нужен большой опыт. Даже самое крепкое судно неминуемо разобьется вдребезги, если его киль наткнется на одну из этих подводных скал.

– И тогда экипажу останется только искать спасения на берегу, не так ли? – спросил майор.

– Да, мистер Мак‑Наббс, если позволит погода.

– Рискованный выход, – отозвался Паганель. – Ведь берега Новой Зеландии отнюдь не гостеприимны: на суше грозит не меньшая опасность, чем на море!

– Вы имеете в виду маори, господин Паганель? – спросил Джон Манглс.

– Да, друг мой. Среди моряков, плавающих по океану, их репутация установлена прочно. Это не робкие австралийцы, а смышленое, кровожадное племя, людоеды, от которых ждать пощады не приходится.

– Итак, если б капитан Грант потерпел крушение у берегов Новой Зеландии, вы бы не посоветовали устремиться туда на его поиски? – спросил майор.

– К берегам – да, – ответил географ, – так как там, быть может, удалось бы найти следы «Британии», но идти вглубь – нет, это было бы бесполезно. Каждый европеец, который осмеливается проникнуть в этот край, попадает в руки маори, а пленники их обречены на верную гибель. Я побуждал моих друзей пересечь пампасы, пересечь Австралию, но никогда не увлек бы их по тропам Новой Зеландии. Да сохранит нас судьба от этих свирепых туземцев!

Опасения Паганеля были более чем обоснованны. Новая Зеландия пользуется ужасной славой: почти все исследования ее связаны с кровавыми событиями.

Список погибших мученической смертью мореплавателей очень велик. Эта кровавая летопись каннибализма начинается с пяти матросов Абеля Тасмана, убитых и съеденных туземцами. Та же судьба постигла весь экипаж капитана Тукнея. Были съедены дикарями и пять рыболовов с судна «Сидней‑Ков», захваченных в восточной части пролива Фово. Следует еще упомянуть о четырех матросах со шхуны «Бразерс», убитых в гавани Молине, о нескольких солдатах генерала Гейтса, о трех дезертирах с судна «Матильда» и, наконец, назвать имя печально знаменитого капитана Мариона Дюфрена.

11 мая 1772 года, после первого путешествия Кука, французский капитан Марион привел в Бей‑оф‑Айлендс свои суда: «Маскарен», которым командовал он сам, и «Маркиз де Кастри» под командой его помощника капитана Крозе. Лицемерные новозеландцы встретили вновь прибывших очень радушно. Они даже разыграли робость, и, чтобы приручить их, пришлось делать им подарки, оказывать всякие услуги, все время дружески общаться с ними.

Их вождь, смышленый Такури, по словам Дюмон‑Дюрвиля, принадлежал к племени нга‑рауру и был родственником туземца, за два года перед этим предательски увезенного Сюрвилем.

Уроженец страны, где долг чести требует от каждого маори мстить за оскорбление кровью, Такури, конечно, не мог простить обиду, нанесенную его племени. Он терпеливо ждал появления какого‑нибудь европейского судна, обдумал свою месть и привел ее в исполнение с ужасающим хладнокровием.

Притворившись сначала, что он боится французов, Такури всеми средствами постарался внушить им ложную уверенность в безопасности. Часто он со своими товарищами ночевал на кораблях. Они привозили отборную рыбу. Их сопровождали жены и дочери. Вскоре дикари узнали имена офицеров и стали приглашать их к себе в поселения. Марион и Крозе, подкупленные такими знаками дружелюбия, объехали весь берег, где жили четыре тысячи человек. Туземцы выбегали навстречу французам без всякого оружия и старались вызвать полное доверие к себе.

Капитан Марион стал на якорь в Бей‑оф‑Айлендс с целью заменить на судне «Маркиз де Кастри» мачты, очень пострадавшие от последних бурь. И вот, осмотрев окрестности, он 23 мая наткнулся на чудесный кедровый лес в двух лье от берега и рядом с бухтой, расположенной в лье от стоянки кораблей. В этом лесу был разбит лагерь, и две трети матросов, вооружившись топорами и другими инструментами, принялись рубить кедры и расширять дорогу к бухте. Было и еще два лагеря: один – на островке Моту‑Аро, посреди бухты, сюда перевезли всех больных с кораблей, а также судовых кузнецов и бондарей; другой – на берегу океана, в полутора лье от судов; этот последний лагерь сообщался с лагерем плотников. Во всех трех пунктах морякам помогали в их работах сильные и услужливые Дикари.

До сих пор капитан Марион все же считал необходимым принимать некоторые меры предосторожности. Так, дикарям было запрещено появляться на судах с оружием, а шлюпки ходили на берег не иначе, как с хорошо вооруженной командой. Однако туземцы своим обращением ввели в заблуждение и Мариона и даже самых недоверчивых его офицеров, и глава экспедиции приказал разоружить шлюпки. Капитан Крозе все же убеждал Мариона отменить такой приказ, но ему не удалось этого добиться.

Тут предупредительность и преданность новозеландцев еще более возросли. Вожди их были с французскими офицерами в самой нежной дружбе. Не раз Такури привозил на корабль своего сына и оставлял его там ночевать. 8 июня, во время торжественного визита Мариона, туземцы провозгласили французского капитана «великим вождем» всего края и в знак почтения украсили его волосы четырьмя белыми перьями.

Так прошло тридцать три дня со времени прихода судов в Бей‑оф‑Айлендс. Работа над мачтами продвигалась вперед, запас пресной воды пополнялся из источников островка Моту – Аро. Капитан Крозе лично командовал плотниками, и казалось, все позволяло рассчитывать на удачное завершение работ.

12 июня катер командира был приготовлен для рыбной ловли близ деревни, где жил Такури. Вместе с Марионом на катер сели два офицера – Водрикур и Леу, один волонтер, каптенармус и двенадцать матросов. Их сопровождали пять туземных вождей во главе с Такури. Ничто не предвещало той ужасной участи, которая ожидала шестнадцать европейцев из семнадцати.

Катер отвалил от борта, поплыл к берегу и вскоре скрылся из виду.

Вечером капитан Марион не вернулся ночевать на судно. Это не возбудило ни в ком беспокойства. Решили, что капитан пожелал посетить лагерь в лесу и там остался на ночь.

На следующее утро, в пять часов, шлюпка с судна «Маркиз де Кастри» отправилась, как обычно, за пресной водой на островок Моту‑Аро. Она благополучно вернулась обратно.

В девять часов вахтенный с «Маскарена» заметил в море плывущего к кораблям почти обессилевшего человека. На помощь ему была послана шлюпка, которая и доставила его на борт.

Это был Тюрнер, гребец с катера капитана Мариона. В боку у него было две раны, нанесенных копьем. Из семнадцати человек, покинувших накануне судно, вернулся он один.

Тюрнера засыпали вопросами, и вскоре стали известны все подробности ужасной драмы.

Катер несчастного Мариона пристал к берегу в семь часов утра. Дикари с веселым видом выскочили навстречу гостям и на плечах вынесли на берег офицеров и матросов, которые не пожелали замочить себе ноги.

На берегу французы разошлись в разные стороны. Тут‑то дикари, вооруженные копьями и дубинами, набросились на них по десятку на одного и прикончили. Раненому Тюрнеру удалось ускользнуть от врагов и спрятаться в чаще. Сидя там, он был свидетелем страшных сцен. Дикари сдирали с мертвых одежду, вспарывали им животы, рубили их на куски. Никем не замеченный, Тюрнер бросился в море и, почти умирающий, был подобран шлюпкой с «Маскарена».

Все это привело в ужас команды обоих судов. Раздались призывы к мести. Но, прежде чем мстить за мертвых, надо было спасать живых. Ведь на берегу находилось три лагеря, и их окружали тысячи кровожадных дикарей‑людоедов, которые уже вошли во вкус.

Капитана Крозе на судне не было: он ночевал в лагере, в лесу, поэтому необходимые меры поспешил принять старший офицер Дюклемер. Он отправил с «Маскарена» шлюпку с офицером и отрядом солдат. Этому офицеру был отдан приказ в первую очередь спасти плотников. Он отправился, проплыл вдоль берега, увидел разбитый катер капитана Мариона и высадился на берег.

Капитан Крозе, которого, как сказано, не было на судне, ничего не знал о резне, как вдруг около двух часов пополудни он увидел приближающийся отряд. Предчувствуя что‑то недоброе, Крозе поспешил ему навстречу и узнал, что произошло. Не желая лишать бодрости духа всех работников, Крозе запретил сообщать им об этом.

Между тем толпы туземцев заняли все окрестные возвышенности. Капитан Крозе велел взять самые важные инструменты, остальные зарыть, поджечь навесы и затем стал отступать, уводя шестьдесят человек.

Туземцы шли за ними, выкрикивая: «Такури мате Марион!» [112]Они надеялись запугать матросов известием о гибели их командира. Матросы, охваченные бешенством, хотели было броситься на дикарей. Капитану Крозе с трудом удалось удержать их.

Прошли два лье. Отряд добрался до берега, и, соединившись с матросами из второго лагеря, все разместились по шлюпкам. Все это время тысячи дикарей сидели на земле и не двигались. Но, как только лодки вышли в море, вслед полетели камни. Тут четыре матроса, хорошие стрелки, открыли огонь и уложили одного за другим всех вождей, к великому изумлению дикарей, не имевших понятия об огнестрельном оружии.

Капитан Крозе, вернувшись на «Маскарен», тотчас же послал шлюпку на островок Моту‑Аро. Под охраной отряда солдат бывшие на островке больные провели там еще одну ночь, а утром были водворены на суда.

На другой день сторожевой пост Моту‑Аро был усилен еще одним отрядом. Надо было очистить островок от орд туземцев и заполнить резервуары водой. В поселении на Моту‑Аро насчитывалось триста жителей. Французы напали на них. Шестерых вождей они убили, остальных дикарей обратили в бегство штыками, а деревню сожгли.

Однако «Маркиз де Кастри» не мог выйти в море без мачт, и Крозе, вынужденный отказаться от кедровых стволов, распорядился починить старые мачты. Снабжение судов пресной водой продолжалось. Так прошел месяц. Дикари не раз делали попытки вернуть Моту‑Аро, но добиться этого не могли. Как только показывались пироги, пушечные выстрелы превращали их в щепы.

Наконец работы были закончены. Оставалось узнать, не спасся ли кто‑нибудь из шестнадцати жертв, и отомстить за всех остальных. Шлюпка с отрядом офицеров и солдат направилась к деревне, где жил Такури. При приближении шлюпки этот вероломный и трусливый вождь, одетый в шинель командира Мариона, убежал. Хижины поселка были тщательно обысканы. В хижине самого Такури оказался череп недавно изжаренного человека. На нем еще виднелись следы зубов людоеда. Тут же висела человеческая ляжка, насаженная на деревянный прут. Нашли сорочку Мариона с окровавленным воротником, одежду и пистолеты юного Водрикура, оружие с катера и много изодранной одежды. Подальше, в другом поселке, наткнулись на вычищенные и сваренные человеческие внутренности.

Все эти неопровержимые доказательства убийства и людоедства были собраны. Человеческие останки почтили погребением. А затем поселения Такури и его соучастника Пики‑Оре были преданы пламени. 14 июля 1772 года оба судна покинули эти роковые места.

Таково было ужасное событие, помнить о котором должен каждый путешественник, вступающий на берега Новой Зеландии. Неблагоразумен капитан, который не учтет подобного предупреждения. Новозеландцы и поныне вероломны и падки на человеческое мясо. В этом убедился и Кук во время своего второго путешествия, в 1773 году.

Шлюпка одного из его кораблей, посланная 17 декабря на новозеландский берег за образцами диких трав, так и не вернулась. На шлюпке находился мичман с девятью матросами. Капитан Фюрно, обеспокоенный, послал на ее розыски лейтенанта Берни. Тот, высадившись на месте, где пристала шлюпка, увидел, по его словам, «ужасную картину зверства и варварства, о которой нельзя говорить без содрогания. Кругом валялись разбросанные на песке головы, внутренности, легкие наших товарищей, и здесь же несколько собак доедали другие такие же останки».

Чтобы закончить этот кровавый перечень, следует добавить к нему нападение, произведенное в 1815 году новозеландцами на судно «Бразерс», а также гибель в 1820 году всей команды судна «Бойд» под командой капитана Томсона. Наконец, 1 марта 1829 года вождь Энараро разграбил судно «Хоус», пришедшее из Сиднея. Орда его людоедов убила несколько матросов, трупы которых затем зажарила и съела.

Вот какой была та Новая Зеландия, куда шел бриг «Маккуори» со своей тупоумной командой, возглавляемой капитаном – пьяницей.

 

Глава IV

ПОДВОДНЫЕ СКАЛЫ

 

Между тем утомительный переход продолжался. 2 февраля, через шесть дней после отплытия, «Маккуори» еще не достиг оклендского побережья. Ветер был благоприятный – юго‑западный. Но бригу мешали встречные течения, и он едва двигался вперед. Море было бурное. «Маккуори» сильно качало, весь остов его трещал; судно зарывалось в волны и с трудом поднималось. Плохо натянутые ванты, бакштаги и штаги недостаточно крепко держали мачты, а сильная качка расшатывала их.

К счастью еще, Уилл Холли, вообще не любивший торопиться, не ставил много парусов, а то мачты неизбежно сломались бы. Джон Манглс не терял надежды, что эта жалкая посудина дотащится без особых злоключений до гавани, но ему было тяжело видеть, в каких плохих условиях находятся на бриге его спутники.

Однако ни леди Элен, ни Мери Грант ни на что не жаловались, хотя непрекращающийся дождь и заставлял их сидеть в рубке. Там было душно и очень ощущалась качка. Поэтому, не обращая внимания на дождь, они часто выходили на палубу, и только налетавший шквал заставлял их спускаться в тесную рубку, более годную для перевозки товаров, чем пассажиров, а тем более женщин.

Друзья старались как‑нибудь развлечь их. Паганель пробовал было заинтересовать их своими рассказами, но это ему плохо удавалось. Печальное возвращение всех угнетало. И если прежде речи географа о пампасах, об Австралии слушались с интересом, то все его замечания и размышления о Новой Зеландии принимались холодно и равнодушно. Ведь путешественники плыли в этот мрачный край без воодушевления, без вдохновляющей цели, не по своему желанию, а по злому капризу судьбы.

Из всех пассажиров «Маккуори» наибольшего сожаления заслуживал лорд Гленарван. Он редко бывал в рубке: ему не сиделось на месте. По природе нервный и легко возбуждающийся, он не мог примириться с этим заключением в тесной каюте. Весь день и часть ночи проводил он на палубе и, не обращая внимания ни на волны, хлеставшие по ней, ни на потоки дождя, то стоял, опершись на поручни, то лихорадочно расхаживал взад и вперед. И все время смотрел на море. Когда на короткое время рассеивался туман, Гленарван не отрывал глаз от подзорной трубы. Казалось, он вопрошал эти немые волны; ему хотелось взмахом руки разорвать эту завесу тумана, это скопление паров, застилавшее горизонт. Он никак не мог примириться, и лицо его выражало глубокое страдание. Это был энергичный человек, до сей поры удачливый и сильный, которому вдруг изменили сила и удача.

Джон Манглс не покидал Гленарвана и вместе с ним переносил ненастье. В тот день Гленарван особенно настойчиво вглядывался в прорывы дымки у горизонта.

– Вы ищете землю, милорд? – спросил Джон Манглс. Гленарван отрицательно покачал головой.

– Все же вам не терпится, наверно, сойти с этого брига, – продолжал молодой капитан. – Мы должны были увидеть огни оклендского порта еще тридцать шесть часов назад.

Гленарван ничего не ответил. Он продолжал смотреть в подзорную трубу на горизонт, в ту сторону, откуда дул ветер.

– Земля не там, – заметил Джон Манглс. – Смотрите направо, милорд.

– Зачем, Джон? – сказал Гленарван. – Я ищу не землю.

– А что же, милорд?

– Мою яхту! Мой «Дункан»! – гневно ответил Гленарван. – Ведь он должен плавать здесь, в этих водах, занимаясь гнусным пиратским ремеслом. Говорю тебе, Джон, он здесь, на пути судов между Австралией и Новой Зеландией. У меня предчувствие, что мы с ним встретимся.

– Да избавит нас бог от этой встречи, милорд!

– Почему, Джон?

– Вы забываете, милорд, в каком мы теперь положении.

На этом бриге, если «Дункан» погонится за нами, мы не в силах уйти от него.

– Уйти, Джон?

– Да, милорд. Мы тщетно пытались бы это сделать! Мы были бы захвачены и оказались бы во власти этих негодяев, а Бен Джойс показал уже, что он не отступит перед преступлением. Дело не в нашей жизни – мы защищались бы до последнего вздоха. Но подумайте, милорд, о наших спутницах!

– Бедные женщины! – прошептал Гленарван, – У меня разрывается сердце, Джон, и порой я прихожу в отчаяние. Мне кажется, что нас ждут новые беды, что судьба против нас, и мне делается страшно.

– Вам, милорд?

– Не за себя, Джон, но за тех, кого я люблю и кого любишь ты.

– Успокойтесь, милорд, – ответил молодой капитан. – Бояться нечего. «Маккуори» идет неважно, но все же идет. Уилл Холли – тупоумная скотина, но ведь я здесь, и если мне покажется, что подходить к берегу рискованно, я поверну судно обратно в море. Но боже нас сохрани очутиться бок о бок с «Дунканом», милорд, поэтому заметить его важно лишь для того, чтобы успеть избежать встречи, уйти.

Джон Манглс был прав: встреча с «Дунканом» оказалась бы роковой для «Маккуори». Пираты были страшны в этих водах, где они могли свободно разбойничать. К счастью, яхта не появилась; наступила шестая ночь со времени отплытия из Туфоллд‑Бей, а опасения Джона Манглса не оправдались.

Но эта ночь обещала быть ужасной. В семь часов стемнело почти внезапно. Небо стало грозным. Инстинкт моряка заговорил даже в п



Последнее изменение этой страницы: 2016-06-28; просмотров: 204; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 54.144.55.253 (0.022 с.)