Нарышкинский переворот 1689 года

Нарышкинский переворот 1689 года

Владимир Махнач

Москва. 1995 год. Отекстовка: Сергей Пилипенко, июнь 2018.

Патриарх Иоаким.

Я собираюсь раскрыть вам сегодня некую детективную историю. Она по всем параметрам детективная. Во-первых, она криминальная. Во-вторых, ее сюжет мог бы вдохновить автора настоящего детектива, как мне кажется. Кроме того, поразительно, что об этой истории все слыхали, но никому в голову не пришло, ни профессионалам, ни непрофессионалам, попробовать в каком-нибудь месте ее ковырнуть. Уж больно гладкая она. Она настолько гладкая, что уже самой гладкостью возбуждает подозрение. Речь идет о событиях лета, точнее начала августа 1689 года. Ручаюсь, что девять десятых аудитории вспомнили, что в 1689 году Петр то ли пришел к власти, то ли счастливо избежал попытки покушения. Что-то такое прозвучало, правда? Все читали популярные книжки об этой эпохе. Каждый второй читал у историков, если не у глубокоуважаемого Сергея Михайловича Соловьева, чей том раскрытым лежит передо мной, то у Василия Осиповича Ключевского. И уже просто все, кроме молодого поколения, еще изучали в школе, все соприкоснулись в тексте, да еще и в киноверсии с не лишенным блеска и совершенно безнравственным романом Алексея Толстого. Таким образом, это очень представимо, это давно стало стереотипом.

Как обычно рисуются события? Петр становился все более самостоятельным, несмотря на юный возраст, играл в 1689 году уже не в игрушечных, а в живых солдатиков. А живые солдатки его, потешные конюхи — это какая никакая военная сила, неплохо подготовленная в постоянных учебных сражениях. И чем далее, тем больше он составлял угрозу для правившей его старой, единокровной сестры Софьи Алексеевны, имевшей официальные полномочия правительницы, но очень негладкое положение.

До того было единственное женское правление — правление матери Ивана IV в начале 30-х годов XVI века, основанное на узурпации, на терроре, и очень кратковременное, впрочем, прикрытое в какой-то степени очевидным малолетством Ивана. В глазах политиков того времени, то есть знати, а может быть, и служилых людей, то была узурпация. Мало ли кто твой сын! Любая женщина княгиня, женщина царица в русской традиции допетровского времени, овдовев, — это очень почетный, уважаемый, но принципиально безвластный человек. Иначе быть и не могло, не должно было быть. А Софья Алексеевна была к тому же не вдова, а девица. То совсем уже никуда не лезет, даже неприлично.

Все вроде бы так. Но притом почему-то Софья Алексеевна решает Петра убить. По всей вероятности из психологии временщика, потому что прав на престол от этого не приобретают. Можно домыслить, что ей хотелось дальше править именем своего единоутробного брата царя Ивана Алексеевича. Мы того не знаем, можем только предположить, они-то были родные, а не сводные брат и сестра. Вроде бы Иван Алексеевич был если не слабоумен, то по крайней мере неталантлив. Но ведь это все ничем не доказано, нам это предлагается домыслить. Отрави злодейка Софья даже обоих царей, даже если бы в династии Романовых не осталось ни одного наследника престола, для России то означало бы только пресечение династии и ровным счетом больше ничего. Никаких прав для Софьи Алексеевны из этого не вытекало. Разве только ей удалось бы провести на престол человека, который еще к тому же согласился бы на ней жениться. Но интригами она не передала бы своему мужу никаких прав. Его избирали бы Земским собором как первого царя новой династии, тем более что вообще всех царей XVII века, начиная с Феодора Иоанновича, избирали Земским собором, хоть они и были в большинстве наследниками престола. Закона о престолонаследии в соборной русской монархии не было, был только принцип наличия царского рода. Все остальное решалось, простите, демократически.

Так вот, с этими большими допущениями мы тем не менее предполагаем, что злодейка Софья решается на убийство. Вопрос этот решен на Верху, то есть в Верхних теремах Кремля. «Верх» тогда обиходное наименование, с большой буквы. Уже 27 июля Софья Алексеевна жалуется стрелецким командирам на неуважение и прямую угрозу со стороны Нарышкинского клана, то есть родни Петра по материнской линии, царицы Натальи Кирилловны. Это некая политическая проба или идеологическая обработка, подготовка влиятельной части вооруженного общественного мнения. А к 7 августа решен вопрос об убийстве. Далее в ночь с 7 на 8 число возмущенные готовящимся преступлением несколько стрелецких офицеров, трое или четверо, мчатся в Преображенское предупредить Петра. Петр в страхе без порток отбывает в ближайший лес, куда за ним довозят необходимое украшение чресел любого достойного мужа, и препоясав оныя, не останавливаясь, бежит к Троице преподобного Сергия, где первым делом жалуется архимандриту Викентию на стремящихся убить его и просит его защиты.

Дальше вы все знаете. Кратко напоминаю. Софья, когда попытка убийства сорвалась, пытается договориться то с теми, то с другими, нащупать почву среди дворян московских чинов, соответственно от жильца до стольника. Вроде бы не очень получается. Служилые иноземцы получают распоряжение Петра отбыть к Троице. Они идут к князю Василию Васильевичу Голицыну, к официальному печати оберегателю (канцлеру). Голицын жмется, ведет себя неуверенно. Иноземцы отбывают. Одна за другой следуют попытки договориться. У Соловьева они перечислены довольно подробно. В Троицу едет Прозоровский, ближний человек царя Ивана Алексеевича. Едет духовник царя, тоже безрезультатно. А тем временем уже следуют приказы различным офицерам и служилым людям отбыть в Троицу. Затем едет патриарх Иоаким, которого Софья просила примирить с братом. Патриарх Иоаким едет и не возвращается. Соловьев прямо пишет, что патриарх и рад был остаться подальше от своих врагов. Кстати, давайте поставим здесь восклицательный знак. О врагах патриарха нам будет очень интересно при раскрутке этого детективного сюжета.

И наконец, когда все уже сбежались к Троице, Софья пытается поехать сама. Ее довольно грубо не пускают. Ей приходится выдать на стрелецкий приказ ее ставленника Федора Шакловитого. Того без лишних слов при личном и деятельном участии Петра начинают пытать. Покуда его пытают, собирают еще людишек на пытку, стрельцов близких к Софье, Чернова и Гладкова. Князя Василия Васильевича Голицына, правда, не пытают, но подвергают суровейшему допросу перед лицом всех знатных людей, собравшихся у Троицы, так и не получив сведений. Ну, нельзя было пытать одного из блестящих аристократов, боярина, оберегателя печати и еще недавно командующего. Того и Петр не мог. И не потому, что ему совесть не позволяла, он просто боялся, боялся русской аристократии. Начать пытать Голицына? А что будет дальше, на следующем повороте? Ведь ему того не забудут. Его тирания была ведь еще в будущем.

Зато можно не церемониться с одним из образованнейших людей России архимандритом Сильвестром Медведевым, притом не церемониться очень легко. Патриарх совершает кощунственный акт — расстрижение архимандрита и возврат его в мирское состояние. Теперь он не архимандрит Сильвестр, а Сенька. А Сеньку можно пытать. Пятнадцать ударов — это очень серьезно, огнем и железом, и тут же казнь. То было кощунство, потому что монашеский обет нерасторжим. Но в данном случае это совершенно неважно. Патриарх совершил преступление. С этого момента мы можем считать патриарха Иоакима уголовником и нарушителем канонического права. Кстати сказать, это еще один узелок на память, он нам очень понадобится сегодня — патриарх Иоаким.

И с 1689 года удалив всех сторонников Милославских, кого в ссылку, кого даже в имение милостиво, почти никого не казнив, в основном, кроме умерших на пытках, Петр практически воцаряется. Он получает от своего старшего брата документ, не сразу, через несколько месяцев, в котором тот не отрекается от престола, но предоставляет Петру практические дела правления.

Вот примерно такая история. Когда я читал ее у Толстого, у советского Толстого, я был еще мал, был еще малограмотным, но склонность к историческому знанию у меня была, и мне пришла в голову одна странная мысль — а где же царь Иван во всей этой истории? Если его увезли в Троицу, то почему? И как это допустила Софья? Ей-то он был родной брат. Они оба были от брака царя Алексея Михайловича и Милославской, урожденной Милославской. А если он был в Москве, то почему нету действий царя Ивана или от имени царя Ивана?

И позднее, более тридцати лет назад я не собирался этим специально заниматься, и вообще я тогда думал, что не буду профессиональным историком, и я про это дело забыл. Потом, через некоторое время я соприкоснулся с преподаванием, с эпохой Петра. И тогда я полез к Соловьеву. У Сергея Михайловича все необычайно обстоятельно. Ни звука! Нету царя Ивана! Испарился! Я дико удивился, и только потом понял, что невнимательно читал одно место. Есть одно замечательное указание о царе Иване, одно единственное, которое я собственно и хочу вам привести. Никаких других не имеет быть. Страница 460 издания 1960-х годов. «…Иноземцы не хотели дожидаться ответа, вечером двинулись в путь…». Нет, минуту, не то. Я потерял заложенное место. Простите меня. Я очень хотел по тексту. Вот, страница 479. «Знать и служилые иноземцы получили свою чарку водки из рук самого царя Ивана Алексеевича». Это имело место, вы будете смеяться, на Новолетие. То есть, политического значения то не имело. Знать и высших руководителей приказов приглашали получить по чарке из рук самого государя. Это ритуал, это же 1 сентября, начало нашего, вполне обоснованного, кстати сказать, даже астрономически нового учебного и когда-то общегражданского года. Декоративная фигура какая-то! А от имени царя Ивана?

Теперь давайте посмотрим на раскладку всего. Тот же Сергей Михайлович Соловьев указывает нам, что в начале, так сказать, петровской эпохи, в 80-е годы XVII века, русская публика, русское общество было поделено на три части, на три партии. Он так и пользуется термином «партия». Одну партию составляли «старообрядцы». Другая партия называется «старомосковской» (очень старый термин), это сторонники русских традиций XVII века, заметьте себе, не те, кто требовал вернуться в XVI век к Стоглаву, и не те, кто забегал вперед, а те, кто жил в своей эпохе. Влиятельнейший человек этой партии — патриарх Иоаким. И «партия реформаторов». Естественно, само собой разумеется, партия реформаторов и приводит Петра, и приводит в действие долгожданные реформы. Хотя дальше, разобрав этот социокультурный срез, Соловьев неоднократно пользуется другим словосочетанием — «Софьина партия» или «подпартия».

Я не согласен с Соловьевым. Он сам дает недостаточно для того материала. На самом деле партий было не три, а четыре. Старообрядцы, несомненно, составляли политическую ориентацию. Последней попыткой старообрядчества прийти к власти были знаменитые прения патриарха и старообрядствующего духовенства во главе с Никитой Добрыниным, священником Никитой Пустосвятом, в присутствии государя. Это стрелецкий бунт (Хованщина) 1682 года.

Старообрядцы рассчитывали только на одно. Они были тайные государственники, этатисты (пользуясь современной терминологией). Вспомните, не Никон апеллировал к государству в свое патриаршество против старообрядцев, а старообрядцы уговаривали царя прогнать, а лучше убить патриарха. Никон защищал каноническую свободу церкви. Старообрядцы же были готовы на любое огосударствление церкви, только бы она сохранила эту старину Стоглавого собора. Но есть и вторая сторона. Будучи радикалами, старообрядцы хотели все или ничего. Потому в событиях 1689 года старообрядцы не участвуют. У Никиты Пустосвята не удалось. Стрельцы остались со старомосковской партией. Правительство не пошло на поводу Пустосвята «со товарищи». После того старообрядцев государство не интересовало, им открывалась перспектива скитничества, перспектива ухода и по максимуму перспектива «гарей», то есть массовых самосожжений. Это тоже годилось. Этатистами они были только на своих условиях, но последовательными. Эта партия не действовала.

Затем следующим актом выходит на сцену старомосковская партия. Да, такая партия была, но только в действительности она была не «партия». Это было большинство населения, причем действующее большинство населения в отличие от старообрядцев. Как мы видим из царствования Алексея Михайловича, продолжительного и блистательного царствования, эти люди (большинство аристократии, большинство служилых, несомненно, торговые люди и большинство посада) были совсем не чужды нововведениям, были совсем не чужды неких реформ, но конечно они были русские люди. В течение длительного времени русским вообще было свойственно быть русскими, потому они хотели, чтобы реформы не выглядели реформами, а выглядели жизнью, развитием традиции.

Приведу пример. Величайший государь нашей эпохи — Иоанн Третий Васильевич. Можно считать его великим реформатором, и то будет справедливо. Но ведь он ни одной реформы не провел. Он правил, он работал. Трудно вычленить кроме образования поместного войска конкретную реформу в действиях Иоанна Третьего. Потому его правление устраивало всех. На этом пути наша архитектура к концу первой половины XVII века, другие искусства и литература во второй половине XVII века становятся искусствами Нового времени, искусствами стилистически определимыми, искусствами барокко. Но притом они оставались в русле русской традиции. На этом пути мы реформировали армию. Учебники до сих пор приписывают Петру создание первой регулярной армии. А между прочим, оппонент Петра, нам знакомый печати оберегатель, князь Василий Голицын во Второй Крымский поход выводит 62 или 64 полка рейтарских, драгунских и пехотных солдатских, и только 5-6 тысяч старой поместной конницы (по периферии собрали). У нас уже было новое войско. Против того всего никто не возражал. Потому они и не были партией. А вот при дворе такая партия была. Но лидером ее, к несчастью для России, по положению оказался патриарх Иоаким, человек не пригодный ни в лидеры, ни, смею подозревать, в патриархи. Мелкий служилый из рода Савеловых, правда, вотчинников. Это не самое задрипанное дворянство, их вотчины лежали в Можайском уезде, я даже знаю храмы, связанные с родней патриарха под Можайском. Он был служилый человек до мозга костей, следовательно, бюрократ, следовательно, не годился ни в оппоненты, ни в лидеры. Он и к государству и государю относился не как патриарх, а как служилый человек. И все было бы ничего, если бы не испортились его отношения с Софьей и ее окружением.

И была третья партия. Можно называть их «умеренными реформаторами», как я предлагаю. Что мы знаем об этой партии? Мы знаем, что этот круг не создан Софьей, что это не выскочки вокруг временщика, это круг, созданный последними годами правления царя Алексея и кратковременным правлением царя Федора. Максимального влияния, например, близкий к Василию Васильевичу человек, упоминавшийся мною архимандрит Сильвестр, достигает не при Софье, а при Федоре Алексеевиче. Царь Федор, образованный с юности, кстати, писал стихи, изучал астрономию. Учителем его был Семен Полоцкий. К сожалению, царь Федор был болезненным человеком. Так вот, царь Федор подписал ему привилей на создание первого в Москве университета, той самой Славяно-греко-латинской академии, которую стараниями патриарха Иоакима вырвут у Сильвестра и отдадут Лихудам. И открывать ее будет не Сильвестр. Он писал стихи на латинском и русском, занимался историей. Им совместно с Карионом (Истоминым) написана история Стрелецкого бунта (история Хованщины). Еще в 70-е годы ее собирались издать в серии «Литературные памятники». До сих пор не издали. Он занимался астрономией и математикой, был неплохим богословом.

Для этой партии характерно некоторое латинское влияние. Их называли «латинствующими», и в какой-то степени это справедливо. Но что же делать, дорогие друзья? К глубокому сожалению, в то правление, которое я считаю наиболее блистательным и важным в нашей истории, в конце XV века при Иване Третьем мы совершили национальную ошибку — мы не учредили университет. Тут сложный комплекс причин. Это, несомненно, связано с ересью жидовствующих, то есть с первой антисистемой в России, это связано с церковными спорами. В общем, не открыли, и упустили время. Тогда мы могли бы открыть университет наш, православный, пригласив профессоров греков. А в конце XVI века, в отличие от конца XV века, мы академически безнадежно отстали. Учтите, что тот потенциал греческих профессоров, который упустила Россия, не упустили крупнейшие итальянские города, они получили свой импульс. И в конце XVI века и весь XVII век, и чем дальше, тем хуже, открыв университет, необходимо было не только латинствовать, необходимо было вести преподавание на латыни. Латынь стала универсальным университетским языком, и никуда деваться от этого было невозможно. Потому на латыни преподавал и первый наш российский университет — Киевская коллегия, открытый, правда, еще при юрисдикции Речи Посполитой. Но потом Киев перешел под законную юрисдикцию российской власти. У нас уже был университет до Московской академии, Киевский университет был нашим первым университетом. А он неизбежно, вынуждено был латинствующим. Это не укор нам, это наша беда.

Но западничество этих людей было умеренным, весьма умеренным. Посмотрите на их культурный вклад. Архитектура великолепно отражает социальные устремления, архитектура — самый социальный вид искусства. Что связано с кругом царя Федора, кругом Софьи, кругом Голицына, следовательно, с кругом Сильвестра Медведева? По иронии судьбы с ними связано так называемое Нарышкинское барокко. Название условно. Дело в том, что мы опять-таки были все убеждены на протяжении почти трехсот лет, что Петр «спас Россию», «ввел у нас Новое время», «внедрил искусства». Так и писали в конце пушкинского времени. Цитирую: «Изящные искусства в России водворены Петром Великим». Хорошая идея — «водворить искусства»! Мы из-за этого петропоклонства до сих пор идиотически делим русскую культуру на древнерусскую до Петра и русскую после Петра, как будто есть такой этнос — «древнерусские». И потому, когда появляется яркое явление в архитектуре (в меньшей степени это видно в прикладном искусстве и даже в портрете, даже в иконе), ну как же, все передовые идеи были же Нарышкина, значит, и барокко тоже было Нарышкинское! Ну, справедливости ради скажем, что одна из наиболее известных построек барокко, церковь Покрова в Филях действительно построена в вотчине Льва Кирилловича князя Нарышкина, дядюшки Петра по маменьке. Но самый грандиозный ансамбль так называемого Нарышкинского барокко, дошедший до нас, это все-таки Новодевичий монастырь, этот ансамбль целиком создан противоположной группой. Там все вклады круга Милославских. Если пробежаться по Русской земле, то выяснится, что «Нарышкинское барокко» вовсе не Нарышкинское. Ну, в принципе это условный термин. Им можно пользоваться и дальше, я против терминологических революций в исторической науке. Но понимать, что он условный и что он с точностью до наоборот, стоит. Нарышкины и Милославские стремились к чему-то новому хотя бы на уровне моды.

Посмотрите, как ведет себя Софьин круг. Их вкусы, в том числе художественные, их нововведения соответствуют национальным устремлениям. Доказать это очень просто. Если вы посмотрите опять-таки на русскую архитектуру второй половины XVII века, в том числе пресловутое Нарышкинское барокко, вы увидите две вещи. Во-первых, она сохраняет национальную традицию, и православную, точнее восточнохристианскую тоже сохраняет. Никакой принципиальной ломки не происходит. Это жизнь, эволюция. Во-вторых, вы без труда увидите много заимствований из зодчества римо-католического круга, итало-фламандского, и почти совсем не найдете, за редчайшим исключением, заимствований из североевропейского, протестантского круга. Мне того достаточно для решительного утверждения, что русская нация (а нация всему судья, и своей элите, и своему царю) предпочитала заимствовать, не теряя лица, римо-католическое искусство, римо-католическую культуру и отвергала протестантскую. Еще один штришок. У нас с латинянами были свои дела, мы воевали за западнорусские земли, ликвидировали последствия унии, это все понятно. И все-таки, когда в 1683 году турок отбили от Вены, по всей Москве (по всей ли Русской земле, не знаю) отслужили благодарственный молебен. Подзабытый факт.

Что еще интересного в проявлениях этой партии? Это не была бюрократическая партия, это была аристократическая партия. Воззрения князя Василия Васильевича Голицына известны нам по его беседам с английским послом Невиллом. Известно в частности то, что он был антикрепостник, а у нас была старая антикрепостническая традиция, Россия ведь без крепостного права продержалась дольше, чем Западная Европа. Известно, что он был сторонник инициативы граждан, сторонник того, чтобы люди податных сословий работали свободно, а дворяне служили. Это тоже аристократическая традиция. Уже только эти устремления канцлера как-то отодвигают Россию от развития промышленности по крепостническому пути, когда появится чудовищное петровское словосочетание «заводской крестьянин», к пути нормальному, человеческому, предпринимательскому, на котором наша промышленность развивалась и в XV веке, не имея отставаний от Запада, и в XVI веке, имея таковые отставания в силу первой тирании в России. Итак, это была третья партия.

А четвертой партией были действительно Нарышкины. Именно они чаще всего принимали иноземцев Кукуйской слободы и с ними пьянствовали. Чем интересна эта партия? Они были прирожденными западниками по сравнению с умеренной третьей партией так называемых «латинствующих» или «умеренных реформаторов»? Думаю, нет. Западничество пришло по ходу дела. Они были не западниками, они были этатистами, государственниками, бюрократами, и в силу того уже были западники.

Почему Петр не любил римо-католический мир, а любил протестантский? Потому что протестантский мир по Максу Веберу открывал дорогу духу капитализма? Ничего подобного! Никто тогда того сказать не мог. То было тогда просто еще не видно. Вебер был прав, но тогда то было не видно даже сильно вооруженным глазом, то было еще в будущем. Протестантский мир давал другое. У Запада вообще не следовало учиться демократии в XVII веке, не следовало у него учиться и аристократии. В XVII веке у Запада надо было учиться бюрократии. И конечно по пути развития бюрократизма и по пути развития этатизма, поглощения общества государством протестантский мир намного обгонял римо-католический, обгонял и нас «бедных и отсталых». Это же так естественно, нас в школе же учили, что Лютер выражал мнение бюргеров, что именно бюргеры, нарастающая буржуазия, стремились к дешевой церкви. Но помилуйте! Почитайте историю хотя бы у Соловьева. Есть и прекрасная книга «Лютер» (видимо, Нила Кросса, — прим. С.П.). Лютера поддержали немецкие князья, а вовсе не бюргеры. Лютера поддержали те, кто стремился иметь карманную церковь, а не дешевую. Они моментально почувствовали, что противодействие Римской курии приведет к тому, что это будет их церковь. Итогом того стало откровенно кощунственное, антихристово постановление Вормсского съезда — cuius regio, eius religio (чья власть, того и вера). Вот что нравилось Нарышкиным! Вот в чем воспитывали Петра, скорее всего, хотя бы и невольно. Вот откуда западничество Петра. Вот почему была четвертая партия. Западниками они стали вынуждено, ибо конечно были воспитаны еще как русские люди. Но зато бюрократами, этатистами они были убежденными. И Петр действительно оказался лучшим из них — сверхбюрократом, сверхэтатистом, большим сторонником Гоббса, чем сам Гоббс! Гоббс написал «Левиафан», а Петр стал Левиафаном! Вот такая коллизия.

А теперь давайте раскроем подробно. Третий акт должен быть перед раскрытием. Как же это все произошло? Итак, царь Иван был в Москве. Потому силы были несколько неравны. Старший царь и административное лицо, правительница, против младшего царя. Вдовствующая царица в счет не идет. Ее никто правительницей не назначал. Потому Наталья Кирилловна могла интриговать до посинения, но должностным лицом не являлась.

Было и некоторое неизвестное третье, была искомая третья сила в Москве — патриарх Иоаким. А почему собственно именно патриарх? Почему не Голицын? Почему не киевский митрополит, например? Вскользь замечу, хотя то требует отдельной лекции, и я готов ее прочитать, если будет интересно этой аудитории, что, к сожалению, как мы ни ненавидели папизм, латинство, мы сами давно больны скрытым папизмом. В представлении простонародья XVII века и в стремлениях отдельных деятелей XVII века стремление видеть патриарха начальством, не символом единства церкви, а главою церкви было не менее сильно, чем сейчас, когда папистические устремления в нашей прессе и в определенных церковных кругах становятся просто непристойными. Это папизм, ибо для православных все епископы равны по благодати, и любой первоиерарх лишь primus inter pares (первый среди равных), управляющий от Собора до Собора, выполняющий веления Собора, не более того. Именно православие никогда не забывало, что патриарх за пределами своей епархии, где он не епископ, и служить-то не имеет права без разрешения правящего епископа. Формально это везде соблюдается, и нынешний патриарх служит везде по приглашению, но формально. У нас это не изучается в курсе Закона Божьего. И вот большой сдвиг акцента с соборного единства церкви к патриаршему первенству делал, к сожалению, Иоакима очень весомой фигурой. С соборного единства хотя бы среди епископов, Собор же может быть составлен из одних епископов, но всех епископов, и он будет полноценным и полновластным Поместным собором.