ТОП 10:

Использование великого князя Николая Николаевича в заговоре



 

В то же самое время заговорщики посещают великого князя Николая Николаевича с аналогичным предложением, которое они делали Алексееву. Ставка на великого князя Николая Николаевича продолжала делаться думской оппозицией все время после его отстранения от должности. В народе и среди солдат постоянно распространялся слух о «незаслуженно обиженном великом князе», который один де болеет за судьбы России. Сам Николай Николаевич, который не забыл Царю отстранение его от командования, не только не противодействовал этим слухам, но, наоборот, всячески им содействовал. Все чаще от него слышали скрытые угрозы царствующей чете. Причем, главной мишенью великий князь, следуя методам думской оппозиции, выбирал императрицу: «Ведь странно, что все, даже социалисты, его (т. е. Государя – П.М.)лично любят. Они мне сами говорили, что у него чудное сердце, прекрасная душа, он умный, симпатичный, но! Ее терпеть больше не могут. Она его погубит однозначно. Боюсь, чтоб с ней плохо не обошлись»[463]. Нападки на Императрицу, как, впрочем, и на Т. Е. Распутина, преследовали совершенно конкретную цель: не затрагивая на прямую царского имени, которое несмотря на все старания его врагов продолжало оставаться свято в глазах народа, разрушать эту святость, возводя клевету на наиболее близких или наиболее преданных Царю лиц. Государыня и Распутин были весьма «удобными» целями: первая объявлялась «немкой» и «шпионкой», второй – «хлыстом», «развратником», «пьяницей» и тоже «шпионом». В народе распространялся миф о том, как страной правит «безграмотный мужик» и «сумасшедшая», которыми пользуются германские агенты, появился миф о «распутинском окружении» и так далее. Эти нелепые и нечистоплотные мифы подхватывались не только левыми и либеральными депутатами из Государственной Думы, но и генерал‑адъютантами Его Величества и даже великими князьями, в том числе и великим князем Николаем Николаевичем. Все с восторгом повторяли «героический» ответ Николая Николаевича Распутину, просившему разрешения приехать в Ставку: «Приезжай повешу», но никому в голову не приходила мысль, а была ли такая просьба со стороны Распутина и отвечал ли в действительности на нее великий князь? Но русское общество это не интересовало: оно хотело верить в эти легенды, как хотел в них верить великий князь Николай Николаевич, как хотел в них верить генерал Алексеев, генерал Рузский и другие. Спиридович приводит слова одного предводителя дворянства, камергера и монархиста: «Идем к развязке, все порицают Государя. Люди, носящие придворные мундиры, призывают к революции. Правительства нет. Голицын – красивая руина. Протопопов – паяц. Императрицу ненавидят, как сторонницу Германии. Я лично знаю, что это вздор, неправда, клевета, я‑то этому не верю, а все верят! Чем проще член Думы по своему социальному положению, тем больше в это верит… Все, раз навсегда, решили и поверили, что Она „немка“ и стоит за Германию. Кто пустил эту клевету, не знаю. Но ей верят. С Царицы антипатия переносится на Государя. Его перестали любить. Его уже НЕ ЛЮБЯТ. Не любят, наконец, за то, что благоволит к Протопопову: ведь трудно же понять, как Он – Государь, умный человек, проправивший Россией двадцать лет, не понимает этого пустозвона… И все хотят его ухода… хотят перемены. А то, что Государь хороший, верующий, религиозный человек, дивный отец и примерный семьянин, – это никого не интересует. Все хотят другого монарха… И если что случится, вы увидите, что Государя никто не поддержит, за Него никто не вступится»[464].

После взятия русскими войсками Эрзурума в феврале 1916 года произошел один инцидент, который генерал Носков был склонен считать случайностью, но который в свете всего происшедшего навряд ли представляется таковым. Генерал Носков пишет, что его удивил холодный тон телеграммы Николая II, посланной им великому князю в ответ на его телеграмму, где он сообщал о взятии турецкой крепости: «Холодный тон царского ответа удивил всех. Вместо горячего и родственного адреса – официальные слова „Ваше Высочество!“, вместо выражения радости – несколько слов благодарности. Лишь несколько человек знали причину этого. Вот она: редактор телеграммы великого князя, скорее всего, сам телеграфист, забыл сопроводить подпись великого князя надписью „генерал‑адъютант“, и получилось, что подпись была просто „НИКОЛАЙ“. В таком виде она появилась в газетах. Только Царь имел право на такую подпись. На следующий день утром генерал Воейков сказал мне, войдя в мой кабинет:

Какую оплошность вы допустили вчера! И так как я не понял, добавил: Ну, вы вчера дали в газеты телеграмму великого князя с подписью „НИКОЛАЙ“! Государь крайне этим недоволен»[465].

Был ли случай с телеграммой действительной оплошностью редактора, или это был злой умысел, но он очень хорошо ложился в общую канву возвеличивания великого князя Николая Николаевича в ущерб имени Николая II.

Князь Львов, через своего представителя Хатисова, предлагал великому князю занять российский престол[466]. «9‑го декабря, – пишет Мельгунов, Львов развил перед собранием план дворцового переворота с целью свержения Николая II и замены неспособного монарха великим князем Николаем Николаевичем. „Воцарение“ Николая Николаевича должно было сопровождаться образованием ответственного министерства»[467]. Позднее, уже после событий февраля 1917 года и всего произошедшего, Данилов писал, так же, как Деникин про Алексеева, что великий князь с «возмущением отверг это предложение». Но сам же на с. 323 упомянутого сочинения писал, что «великий князь, получив сведения о начавшемся в Петербурге революционном движении и образовании временного правительства, поручил Хатисову оповестить Тифлисский гарнизон о своем сочувствии народному движению, о чем лично объявил на приеме у себя и лидерам революционных партий, которые, в свою очередь, заверили его о своем к нему доверии». Марк Ферро пишет: «На Новый год великому князю Николаю Николаевичу, направленному командовать армией на Кавказ, через городского голову Тифлиса предложили занять место Николая II, как только все будет подготовлено. Великий князь отказался, считая, что „в разгар войны страна этого не поймет“, однако, не осудил эту мысль и не предупредил об этом царя»[468].

Но многие объективные факты говорят о том, что великий князь, в целом, согласился с планом Львова и его разговоры, «что страна не поймет» были лишь колебаниями, вызванными опасениями за личную безопасность. С. П. Мельгунов, который встречался и разговаривал по этому поводу с Хатисовым, пишет: «Хатисов был уполномочен вступить в переговоры с Николаем Николаевичем и ознакомить его с проектом дворцового переворота и выяснить, как великий князь отнесется к этому проекту и возможно ли будет рассчитывать на его содействие. В случае согласия Хатисов должен был бы прислать условную телеграмму: „Госпиталь открыт, приезжайте“.

На мой вопрос, как реально предполагалось произвести переворот, Хатисов пояснил, что Николай Николаевич должен был утвердиться на Кавказе и объявить себя правителем и царем».

Этот отрывок наводит на следующие размышления. Хатисов говорит о перевороте, как о деле легком и, в общем, не сложном. От всего плана Львова веет авантюризмом и легкомыслием. Сам заговор какой‑то опереточный, несерьезный. В самом деле, чего стоит одно только положение, что великий князь будет «утвержден на Кавказе, где провозгласит себя правителем и царем». Львов как будто не принимает во внимание тот факт, что Царь, оставаясь в Ставке среди генералитета, объявит великого князя бунтовщиком и велит, скажем, генералу Юденичу, его арестовать. Почему генерал Юденич не должен выполнить приказ своего Государя? Затем, если же все‑таки к великому князю примкнут какие‑то войска, то начнется гражданская война, что в условиях войны внешней приведет Россию к военному поражению. Царь будет вынужден ввести диктатуру, распустить Думу, арестовать оппозицию, в том числе, и самого Львова. Что же, Львов и великий князь этого не понимали? Или этого не понимали те силы, которые стояли за Львовым?

Ответ на это дает следующее свидетельство: «По словам Хатисова, Львов говорил, что у него есть заявление со стороны генерала Маниковского, что армия поддержит переворот. Предполагалось Царя арестовать и увезти в ссылку, а Царицу заключить в монастырь, говорили об изгнании и возможности убийства. Совершить переворот должны были гвардейские части, руководимые великими князьями. Какова могла быть при таких условиях судьба Наследника? На это как будто бы не давался определенный ответ. Скорее „воцарение“ Николая Николаевича знаменовало собой смену „династии“, а не „регентство“»[469].

Вот они, ключевые слова: «армия поддержит переворот». Все заговоры: и Гучкова, и Львова, и великих князей – ничего бы не значили, если бы не поддержка армии. Львов и Гучков могли планировать свои заговоры только при полной уверенности, что Царь не сможет опереться на войска, что они – под полным и надежным контролем поддерживающих переворот генералов. Армия, в лице высшего командного состава, а конкретно в лице генерал‑адъютантов, не только поддерживала свержение Царя, но и, более того, выступала ведущей силой. Генерал‑адъютанты приняли идею думской оппозиции о свержении Николая II и «ответственного министерства», поверив в их ложь о том, что без этого Россия не выиграет войны. Армия полагала, что ее участие в политической жизни страны необходимо, что к ней не прислушиваются, что Царь не собирается допускать ее к управлению государством. Думские же заговорщики это участие им гарантировали. Генерал‑адъютанты думали, что, убрав Николая II, они поставят «своего царя», а кто им будет: великий князь Николай Николаевич, великий князь Михаил Александрович, или малолетний наследник Алексей Николаевич – им было абсолютно неважно, так как за спиной такого царя в любом случае стояли бы они. При этом генерал‑адъютанты полагали, что, обладая военной силой, они смогут держать под контролем либералов. Они не могли себе представить, что их используют «в темную», и что та военная мощь, на которую они возлагали такие надежды, в скором времени рассеется, как дым, а сами они станут исполнителями разрушительной энергии тех самых господ из Думы, которых они презирали и которых они собирались держать в узде, и которые на их глазах разрушат до основания русскую армию.

Великий князь Николай Николаевич был одним из генерал‑адъютантов, притом наиболее амбициозным. Его самолюбию льстила мысль стать «вождем всей земли русской». В то же время он не был уверен в успехе предприятия. Эти колебания нашли отражение во встречах великого князя с Хатисовым. «В Тифлисе, – пишет Мельгунов, – во время новогоднего приема, Хатисов изложил великому князю „проект Львова“. Предложение не вызвало протеста со стороны Николая Николаевича. Николай Николаевич сделал лишь два возражения: ему представлялось „неясным, не будет ли народ оскорблен в своих монархических чувствах насильственным свержением монарха с престола; затем он хотел бы более определенно уяснить себе вопрос о том, как в случае низвержения Николая II отнеслась бы к этому событию армия“. Николай Николаевич просил „два дня на размышление“. Хатисов указывал, что немаловажное значение имел одновременный приезд в Тифлис (30 декабря) инкогнито великого князя Николая Михайловича со специальной целью посвятить Николая Николаевича в те суждения, которые перед тем имели между собой 16 великих князей по поводу критического положения и роли Императора. Через два дня Хатисов встретился с Николаем Николаевичем и узнал от него, что великий князь решил уклониться от участия в заговоре, мотивируя свой отказ мнением генерала Янушкевича, что армия настроена монархически и не пойдет против Царя. Передавая всю эту эпопею, надо подчеркнуть, что, по словам Хатисова, до сведения Николая Николаевича в эмиграции было доведено, что предполагается опубликовать рассказ Хатисова. Великий князь не протестовал. В последующей личной беседе с ним в Шуаньи Хатисов услышал подтверждение правильности рассказанного и сочувственное отношение к тому доверию, которое великий князь в свое время оказал левым общественным деятелям. Николай Николаевич готов был признать теперь, что его отказ был ошибочен»[470].

Мотивировка отказа великого князя от участия в заговоре представляется сомнительной. Неужели генерал Янушкевич знал о настроениях армии больше, чем великий князь, бывший Верховный Главнокомандующий? Неужели без Янушкевича он не знал, что армия «настроена монархически»? Разве для этого ему нужно было брать два дня на размышления? А сам Хатисов, который знал, что Львовым получен мандат от армейской верхушки на переворот, неужели он не мог довести это до сведения великого князя? Возможно, ответом на эти вопросы служит приезд великого князя Николая Михайловича в Тифлис и встреча его с Николаем Николаевичем. О том, что он туда приезжал и имел беседы с великим князем Николаем Николаевичем, пишет не только Мельгунов со слов Хатисова. Об этом же, правда, почему‑то не называя Николая Михайловича по имени, пишет и генерал Данилов: «Приблизительно в это же время, – пишет он, – в Тифлис совершенно инкогнито прибыло одно высокопоставленное лицо, высланное из Петербурга, которое, видимо, ознакомило Великого Князя Николая Николаевича с суждениями, имевшими место в среде царской фамилии по поводу той рискованной политики, которая велась царствующим Императором и которая грозила гибелью России»[471].

Ясно, что речь идет о великом князе Николае Михайловиче, высланном Царем из столицы за недопустимые высказывания об Императрице Александре Федоровне. Сама личность великого князя Николая Михайловича, яркого историка, оригинала, блестящего офицера, неустанного критика всего и вся, атеиста, масона и сторонника реформ, придает его тифлисским встречам с великим князем Николаем Николаевичем особую остроту. Тем более, что оба великих князя терпеть не могли друг друга. Мы уже приводили уничижительные слова Николая Михайловича по поводу полководческих способностей своего родственника‑главнокомандующего. Николай Николаевич платил ему тем же. Генерал Данилов в панегирике своему бывшему начальнику, как может, старается очернить имя великого князя Николая Михайловича, к тому времени расстрелянному большевиками. Он обвиняет его и в двуличности, и в политических амбициях, и в моральной нечистоплотности, и в зависти к великому князю Николаю Николаевичу. Но среди прочего Данилов приводит одни очень характерные слова Николая Михайловича, сказанные им Царю во время войны о своем родственнике: «Популярность его вовсе не идет на пользу Престолу или престижу Императорской фамилии. При возможности всяких смут после войны, надо быть начеку и наблюдать зорко за всеми ходами для поддержания сей популярности»[472].

В другом месте Данилов приводит слова Сазонова, сказанные им великому князю Николаю Михайловичу, что «все Великие Князья (за исключением все возраставшей популярности Великого Князя Николая Николаевича, несмотря на его удаление на Кавказ), потеряли любовь и уважение русского общества»[473].

Как известно, «прогрессивный блок» наиболее приемлемой для себя считал кандидатуру великого князя Михаила Александровича в качестве регента. Князь Львов, со своей стороны, хотел видеть на престоле Николая Николаевича и с ним поэтому неоднократно велись беседы. Великий князь был популярен и в политических кругах Антанты, которые имели большое влияние на думских заговорщиков. Естественно, что амбициозные и недалекие члены Дома Романовых, а таковых было перед закатом Империи множество, были не в восторге от подобного возвеличивания великого князя Николая Николаевича. Подыгрывая заговору и всячески интригуя против Николая II, великокняжеские кланы хотели видеть на престоле своих представителей. Особенно в этом была замечена великая княгиня Мария Павловна (старшая), которая мечтала сделать своего сына великого князя Кирилла Владимировича – Императором. На крайний случай великокняжеская семья была готова на воцарение наследника цесаревича Алексея Николаевича при регентстве великого князя Михаила Александровича, но видеть на престоле самолюбивого и плохо скрывающего к ней свое презрение великого князя Николая Николаевича она не хотела. Скорее всего, «съезд» 16 великих князей, о которых говорит Мельгунов, постановил довести до сведения великого князя Николая Николаевича свое отрицательное отношение к его кандидатуре в качестве «правителя и царя». Иначе трудно объяснить, почему для встречи с Николаем Николаевичем в Тифлис отправился один из самых нелюбимых последним великих князей, и почему Николай Николаевич после встречи с ним так резко отказался от своего участия в заговоре.

Однако, как только до Кавказа дошли известия о февральской революции и отречении Государя, «герцог С. Г. Лейхтенбергский (пасынок великого князя Николая Николаевича) был экстренно командирован в Батум на специальном миноносце для свидания с Николаем Николаевичем. Эта миссия была секретная и настолько срочная, что командиру миноносца дано было предложение „сжечь котлы, но полным ходом доставить герцога к отходу батумского поезда“. Тогда ходили слухи, что в контакте с Балтийским флотом и некоторыми войсковыми частями Черноморский флот должен был перейти в Батум и там, и по всему побережью, произвести демонстрацию в пользу Николая Николаевича, и доставить его через Одессу на Румынский фронт и объявить Императором, а герцога Лейхтенбергского – наследником»[474].

Были такие планы относительно великого князя Николая Николаевича у морского командования или нет, сказать трудно, но ясно, что если они и были, верхушка армии их не поддержала. Для Алексеева и его соратников возвращение Николая Николаевича означала бы возвращение его генералов (Данилова, Янушкевича и др.), которые начали бы наводить свои порядки. Для Алексеева, который с трудом выправлял результаты их «выдающегося» командования в 1914–15 годах, и который рассчитывал на свою ведущую роль в новой расстановке сил, – появление битых генералов во главе с великим князем было совсем нежелательно. У Алексеева были свои планы и «свой» заговор.

 

Глава 4

Николай II в западне

 

Император Николай II не знал, до какой степени дошло общение между группой Гучкова и его генералами. В условиях с каждым днем растущей изоляции он мог лишь догадываться о каких‑то проявлениях этого общения, но общей картины представить не мог. Он не мог себе представить, что обласканный и возвышенный им генерал, человек, с которым они проработали два тяжелых года, человек, с которым они вместе готовили общие стратегические операции и приближали победу, сможет предать его. Тем не менее, Николай II почувствовал опасность.

Анна Вырубова писала, что Государь «высказывал сожаление, что в Петрограде и Царском Селе нет настоящих кадровых войск (в Петрограде стояли резервные полки), и выражал желание, чтобы полки гвардии поочередно приходили в Царское Село на отдых, думаю, чтобы, в случае нужды, предохранить от грозящих беспорядков. Первый приказ последовал Гвардейскому Экипажу выступить с фронта в Царское Село, но почти сейчас же получил контрордер от временного начальника штаба Верховного Главнокомандующего генерала Гурко, заменившего больного генерала Алексеева. Насколько я помню, командир Экипажа испросил тогда дальнейших приказаний Государя через дворцового коменданта. Государь вторично приказал Гвардейскому Экипажу следовать в Царское Село, но, не доходя Царского, снова Экипаж был остановлен высшими властями под предлогом, кажется, карантина, и только после третьего приказания Его Величества прибыл в Царское Село. Государь вызвал и другие гвардейские части. Так, например, он приказал уланам Его Величества следовать в Царское. Но Государь рассказывал, что приехавший генерал Гурко под разными предлогами отклонил приказание Государя»[475].

Иван Солоневич пишет по этому поводу: «Генералы не могли места найти для запасных батальонов на всем пространстве Империи. Или места в столице Империи для тысяч двадцати фронтовых гвардейцев. Это, конечно, можно объяснить и глупостью; это объяснение наталкивается, однако, на тот факт, что все в мире ограничено, даже человеческая глупость. Это была измена. Заранее обдуманная и заранее спланированная». «В половине февраля, – писал министр внутренних дел Протопопов, – Царь с неудовольствием сообщил мне, что приказал генералу В. И. Гурко прислать в Петроград уланский полк и казаков, но Гурко не выслал указанных частей, а командировал другие, в том числе, моряков гвардейского экипажа (моряки считались революционно настроенными)»[476].

Об этой измене пишет и великий князь Александр Михайлович: «Каким‑то странным и таинственным образом приказ об их отправке в Петербург был отменен. Гвардейская кавалерия и не думала покидать фронт. Я вспомнил о генералах‑изменниках, которые окружали Государя»[477].

В. Н. Воейков писал в своих воспоминаниях: «Государь мне сообщил о выраженном им генералу Гурко желании безотлагательно вернуть в Петроград с фронта одну из двух кавалерийских дивизий. Почему‑то это желание царя генералом Гурко исполнено не было, и вместо гвардейской кавалерии он прислал в мое распоряжение в Царское Село находившийся на фронте батальон гвардейского экипажа»[478].

Перед Царем все более разверзалась пропасть. Как писал адвокат Н. П. Карабчевский: «Бедный Царь ездил в Ставку и обратно, сжимал в объятиях неразлучного с ним любимого сына и – увы! – не чувствовал и не сознавал, что под его ногами уже звучит зловещая пустота. Незримой для него подземной работой пропасть подкопана была уже под его ногами. Еще шаг, другой, – и уже безразлично, твердый или осторожный, – и подкоп неминуемо обрушится, и пропасть поглотит его».[479]

В середине февраля 1917 года, прервав проводимое им лечение почечной болезни, в Ставку поспешно вернулся генерал‑адъютант Алексеев. Официальным объяснением этой поспешности было желание последнего непосредственно руководить подготовкой предстоящего летнего наступления. Это объяснение не выдерживает критики. Наступление намечалось на лето 1917 года и непосредственного присутствия начальника штаба в Ставке за 3 месяца до его начала не требовалось. Тем более, что и находясь в Крыму, Алексеев продолжал руководить его подготовкой. Дочь Алексеева пишет: «По свидетельству генерала М. Борисова, генерал Гурко „все важнейшие меры обязан был докладывать Государю, не иначе, как с получением из Севастополя мнения генерала Алексеева“. В декабре 1916 года генерал Алексеев, уже вставший с кровати, послал план действий на 1917 год, который и был утвержден»[480]. Зачем Алексееву ехать в Ставку, поспешно, не долечившись, если план кампании уже им утвержден?

Прибыв в Могилев, Алексеев стал немедленно настаивать, чтобы Николай II вернулся в Ставку. «Из имеющихся источников, – пишет Г. М. Катков, – неясно, почему Алексеев настаивал на личном присутствии Верховного Главнокомандующего. Баронесса Буксгевден, в то время фрейлина императрицы, в своих мемуарах совершенно определенно говорит, что Государь выехал по телеграфной просьбе генерала Алексеева, не зная, в чем именно заключается спешное дело, требующее его присутствия. Это обстоятельство обретает известное значение в связи с показаниями Гучкова Муравьевской комиссии, что дворцовый переворот намечался на март и что для осуществления его предполагалось захватить Императорский поезд по дороге между Петроградом и Могилевом. Была ли просьба Алексеева (он мог и не знать, что эта просьба передана Царю) частью подготовки к перевороту? Во всяком случае, в этот момент никаких особо важных решений в Ставке, как будто, не принимали, и, судя по письмам Николая II жене, он надеялся скоро закончить текущие дела и вернуться в Петроград. […] В свете последующих событий отъезд Императора в Могилев, предпринятый по настоянию Алексеева, представляется фактом, имевшим величайшее бедствие»[481].

Подруга императрицы Александры Федоровны Лилия Ден вспоминала: «Однажды вечером перед обедом тетушка (которую всегда приводили в ярость сплетни, порочившие Государыню Императрицу) позвонила мне и попросила тотчас же приехать к ней. Я застала ее в чрезвычайно возбужденном состоянии.

Рассказывают ужасные вещи, Лили, – воскликнула она. – Вот, что я должна тебе сказать. Ты должна предупредить Ее Величество.

Затем, уже более спокойным тоном, продолжала:

Вчера я была у Коцебу. Среди гостей было множество офицеров, и они открыто заявляли, что Его Величество больше не вернется со Ставки»[482].

Так генерал‑адъютанты расставили западню для Императора. Осталось только его туда заманить.

 

Глава 5







Последнее изменение этой страницы: 2019-05-01; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.228.24.192 (0.016 с.)